Текст книги "Костры СССР (СИ)"

Автор книги: Владимир Журавлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Правильно расшифровали товарищи в форме его молчание, деловито заломили ему руки за спину и повезли на следствие. А на следствии уж все ответы получат, и не таких раскалывали!

Глава 19

Марат

Когда рядовой Серебряков узнал о распределении, он только вздохнул печально. Чтоб ему повезло? Да ни разу в жизни! Попасть в самую отстающую, с дурной славой отдельную автороту славного семьдесят пятого авиационного полка – его удел, ничей больше. Похоже, и само его рождение было когда-то большой ошибкой мироздания. Собрал на себе все болячки и травмы детства, потерял семью, ничего не приобрел… ну а что до сих пор жив – так кто-то же должен в мире страдать? Ну, вот для этого у мироздания есть рядовой Серебряков. Наверняка загонят в вечные наряды и будут издеваться все кому не лень, как оно и получилось в первые месяцы армейской службы. И с чего бы что-то изменилось? Только не у рядового Серебрякова. Вообще-то их, первогодков, в автороту распределилось около десятка, но Серебряков был уверен, что все несчастья службы достанутся именно ему.

За пополнением на полуторке приехал сам командир роты, крепкий широколицый капитан в потертой форме. Расставил пошире свои ноги в запыленных сапогах, уставился непроницаемо на жиденький строй новобранцев. И отправил всех в кузов, но рядового Серебрякова – к себе в кабину. Серебряков внутренне вздохнул и смирился в очередной раз со своей участью. Много ли надо в армии для несчастья? Ему – всего лишь проехаться в кабине с начальством. После чего его обязательно запишут в стукачи со всеми вытекающими вроде «темной», отчуждения и всеобщего презрения.

Полуторка бодро тряслась и подпрыгивала на грунтовке, капитан поглядывал на дорогу, на рядового – и помалкивал. Ну а рядовой Серебряков вообще по жизни предпочитал молчать, обстоятельства быстро научили держать язык на привязи и регулярно о том напоминали.

Капитан нарушил молчание только перед расположением части, и сказал вроде бы немного, но самым неприятным образом.

– Выкрест?

Серебряков чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он-то считал, что его национальность во внешности никак не отражается, самый обычный русак. И по всем документам проходит русским. А оно вон как.

– Выкрест, – удовлетворенно кивнул капитан. – Идиш хорошо знаешь? И не молчи, когда начальство спрашивает.

– Знаю, – разлепил губы Серебряков.

– Знаешь, и помалкивай. Но меня научишь. За это сделаю из тебя шофера.

Серебряков покорно кивнул. Ну да, шофером. Ему⁈ Шофер – одно из теплых армейских мест. Шофер – это служба без нарядов, по большей части вне армейского городка, это по сути свобода. И немалые, по сравнению с обычными солдатами, возможности. Лучше – только на продовольственном складе. И что, вот это все – вечному неудачнику Серебрякову? Да ну.

А для чего капитану потребовалось знать идиш, он вообще не понял. А потому сразу выбросил из головы. Мало ли какая бывает дурь у начальства.

Отдельная авторота 75-го авиационного отдельно и располагалась на окраине небольшой железнодорожной станции с каким-то странным местным названием: то ли Сбараж, то ли Сбыгощ, Серебряков не успел прочитать на указателе, уж слишком резво ездил капитан. Поворот, другой – и полуторка уперлась железным лбом в железные же ворота. Вот оно, новое место службы, приехали.

В маленькое окошко выглянул озабоченный часовой, ворота со страшным скрипом раскрылись. Капитан открыл дверцу, вольготно выставил свой пыльный сапог на подножку. И ласково спросил часового:

– Скрипишь?

Красноармеец почему-то застеснялся.

– Тащ каптн, я…

– Бегом. Засекаю время.

И капитан действительно уставился на часы. Красноармейца словно ветром сдуло.

Управился часовой минут за десять. Прискакал с банкой смазки, следом прибежал пяток рядовых со здоровенной вагой на плечах, ворота сноровисто приподняли, петли обильно смазали и ворота обратно опустили. Качнули туда-сюда – не скрипят. И выстроились в ожидании взбучки. Новобранцы из кузова наблюдали за действом, раскрыв рты. Сурово здесь!

– Благодарю за службу, – уронил скупо капитан. – Продолжайте выполнение обязанностей.

Вернулся в кабину, и полуторка быстро проехала на армейскую территорию, новобранцы в кузове чуть не попадали. Такая же стремительная остановка около чего-то, сильно смахивающего на казарму, и снова грохот в кузове.

– Нехватка младшего командного состава страшная, все хотят в штабах служить, – пробормотал капитан. – Или как минимум на продовольственном складе. А о бойцах кто заботиться будет? О ротном хозяйстве? Петли на воротах – и те не смазаны. Ты подумай над этим, рядовой Серебряков. А сейчас на выход.

Серебряков вздрогнул. Он точно помнил, что не представлялся капитану. Никто не представлялся. А он знает.

Новобранцы выстроились около… на первый взгляд, доски почета.

– Ознакомьтесь с информацией, – жестко приказал капитан. – Все читать умеют? Кто не умеет – шаг вперед.

Читать умели все. И прочитанное произвело впечатление. С одной стороны – фамилии красноармейцев с краткими примечаниями. Кто за что поощрен, награжден внеочередным отпуском, переведен в сержантский состав. И с другой стороны – тоже фамилии. Только не поощренных – осужденных. И кратенько – за что.

– Прочитали? Уясните с первого раза и навсегда: воровство, издевательства над сослуживцами, драки, самовольные оставления части, отказ от несения воинской службы, пьянство – здесь не пройдут. Всех слишком хитрых ожидает военный трибунал, я обещаю. Все понятно, рядовой Грицан?

– А что сразу я? – безмятежно отозвался один из новобранцев.

– Что? – слегка задумался капитан. – А вид у тебя, как у одесского жулика. Потому поступаешь в распоряжение сержанта Драчинского, вон он тебя уже ждет, объем работ обозначит. Не выполнишь до ужина – отправишься куда следует за неисполнение приказа. Не выполнишь три раза – военный трибунал. Вперед.

Новобранцы проводили взглядами слегка скисшего одессита. Сделали выводы, каждый свои, и влились в нелегкий армейский быт.

А быт действительно оказался нелегким. Для начала – капитан Ким, в разговорах между красноармейцами просто и крайне хамски Морда, жил в части. И не просто в части, а в той же казарме, что и все, только в отдельной комнатке. Вставал, гадина спортивная, вместе со всеми и бежал на спортплощадку – тоже вместе со всеми. А там зорко следил, чтоб красноармейцы не только руками-ногами размахивали, гимнастические движения изображая, а действительно тренировались. В результате рядовой Серебряков через месяц аж семь раз подтянулся, и это при том, что прежде в жизни этого не умел. И отжимания освоил, и приседания с напарником на шее, и разнообразные кувырки, и все остальное, так любимое спортсменами и ненавидимое всеми остальными. Мало того – рядовой Серебряков по своей невезучести угодил в группу, с которой капитан занимался дополнительно днем. Изучали в той группе приемы рукопашного боя. Всего лишь три приема, капитан почему-то был уверен, что для боя этого вполне достаточно – но изучали всерьез. После занятий в этой группе мышцы не просто ныли – они орали от издевательства над собой. Что странно, в группе занимались, если можно так сказать, первейшие из слабаков. Как невозмутимо пояснил капитан, силачам да первым парням на деревне занятия без надобности, они и так драться умеют, пусть лучше двигатель изучают.

Кстати про учебу: в отдельной автороте учились все, учились постоянно. Рядовой Серебряков вообще свободных от учебы красноармейцев ни разу не заметил. И некоторые предметы ему показались… не странными, нет, но как-то не очень подходящими для простых красноармейцев. Почему-то у Серебрякова сложилось убеждение, что военная топография – она для командиров. А в отдельной автороте ее изучали рядовые. И ладно бы только ее, все же военная наука, это понятно. Устройство двигателя и прочих агрегатов – тоже понятно, все же авторота. Вождение – само собой, без практического вождения шофером не стать. Уставы – ну, в армии без них никуда. Слесарное дело… хм, машины ломаются постоянно, и как-то их надо возвращать в рабочее состояние, со слесарным делом тоже понятно. А вот черчение? Математика? Химия? Физика? Русский язык? Хотя с русским языком тоже понятно, складывалось впечатление, что всех не владеющих русским языком специально отправляли служить в отдельную автороту. Иногда такие кадры приходили, что только диву даешься, как они вообще в армию попали. Как будто арканами в горах ловили и в связанном виде на призывные пункты доставляли…

А ведь и основное назначение автороты – грузы возить – никто не отменял…

Так что бегали красноармейцы как ошпаренные, успевали и там и здесь, двадцати четырех часов в сутках явно не хватало. Бегали и кляли свою судьбу. И отдельную автороту неласковыми словами каждый день поминали, и командира своего тем более. Многие его ненавидели всей душой, считали, что превратил капитан армейскую службу в настоящую тюрьму. Потому что ездили регулярно со всякими грузами и видели – в других частях совсем не так. В других частях красноармейцы ходили лениво, нога за ногу, а не бегали, как в автороте. В других частях и офицеров не всегда получалось увидеть – то они дома, то болеют, то в командировке. А капитан Ким всегда в части, зверь жестокий. В других частях и в самоволки ходили, и самогонкой баловались, и ничего. И приторговывали понемножку армейским имуществом, чтоб служба легче шла. А в автороте с этим строго. Приблатненный одессит рядовой Грицан, например, сначала из нарядов и работ не вылазил, а потом и вовсе исчез. Вроде как протянул ручки к чему не положено и пошел на встречу с военным трибуналом. Капитану Киму, говорят, здорово влетело за плохую дисциплину во вверенном ему подразделении, но он только плечами пожал и продолжил работать в прежней манере, ничего не изменилось.

А рядовому Серебрякову, вот странное дело, служба понравилась. Может, потому что любил он учиться. И семилетку одним из лучших окончил, и книги всякие читал, и вообще… интересовался тем, что вроде как практической ценности не имело. Например, стихами.

А может, ему понравилось, что в автороте учили именно военному делу, учили всерьез, по-настоящему. Делали из простых, часто дурковатых новобранцев настоящих воинов. Рядовой Серебряков не успел оглянуться, как и сам начал обучать других. Ну, учил капитана вечерами идишу, это само собой, хотя непонятно для чего. Но и обучение русскому языку как-то незаметно тоже на нем оказалось. Не то чтобы у него получалось хорошо преподавать, но как мудро заметил капитан, это в любом случае гораздо больше, чем ничего. По крайней мере, призванные из республик стали уверенно понимать команды и основные слова из армейского быта. А рядовой Серебряков научился говорить неторопливо, четко и ясно, как настоящий учитель.

А еще он научился водить машину. И ремонтировать ее в чистом поле при помощи проволоки, плоскогубцев и чертовой матушки. И носиться по разбитым дорогам в дождь и грязь, под палящим солнцем и в промозглую слякоть, сутками не смыкая воспаленных глаз. Но это все шоферы вроде как умеют. А в отдельной автороте дополнительно еще учили покидать машину быстро и правильно, с оружием в руках, безошибочно находить удобные оборонительные позиции и занимать их стремительными бросками или ползком, учили мгновенно обходить противника по флангам, выходить за спину и уничтожать кинжальным огнем – холостым, разумеется. Учили правильно реагировать на обстрелы из кустов, выскакивать из кузова на ходу, быстро рассыпаться редкой цепью, прочесывать лесные массивы, использовать специальные армейские сигналы – и многому другому обучал их жестокий капитан Ким. Стонали красноармейцы под непосильными нагрузками, от учебы мозги закипали, сложные знания никак не желали укладываться в красноармейских черепушках, но безжалостен оказался капитан Ким, и сам учил, и здорово умел определять тех, кто сослуживцев нужному обучить способен. Рядовой Серебряков, например, сам не заметил, как сержантом оказался. Вроде и командовать не любил, и не умел, и хиловатым был для сержантской должности, но оказалось, что в отдельной автороте капитана Кима сержант не столько командовать должен, сколько учить – а учить теперь уже сержант Серебряков любил и немного умел. А командовать… командовать своими учениками много проще, чем просто красноармейцами. Совсем другие взаимоотношения между учителем и учениками выстраиваются, не требующие непременно большой физической силы, железного характера и чугунных кулаков.

Постепенно, незаметно он втянулся в военную службу. Стал даже находить в ней своеобразную прелесть. Всегда обут, одет и накормлен – разве это не здорово? Ему, прошедшему суровую школу голодного детства и не менее голодной, нищей юности подростка без родителей армейское обеспечение казалось раем, который рабоче-крестьянское государство так яростно отрицало.

Еще у него были понятные, нужные стране обязанности. Отдельная авторота занималась тем, что перемещала все прибывшие на железнодорожную станцию грузы на аэродромы, основные и запасные, на авиационные склады и хранилища. А это и снаряды, и патроны, и различные авиационные агрегаты да механизмы. Работа ответственная, работа важная, которую требовалось выполнять в любую погоду, в любых условиях. И они выполняли. А тяжелая учеба… с каждым месяцем службы Серебряков все больше понимал ее необходимость. Ведь все в армии взаимосвязано. То же черчение – как без него в слесарно-токарных работах? Или в топографии? И без топографии никак, это же карты, это дороги, по которым ездить. И без основных понятий по химии не понять по-настоящему, как работает двигатель, как действуют смазки… а без физики вообще пиши пропало. Это если хочешь быть настоящим воином. Но в армии с хотением просто. Хотят все, а кто не хочет, того заставляют, и в результате все равно хотят все и именно то, что требует командир.

Так что служба шла своим чередом, и сержант Серебряков все чаще задумывался над тем, что капитану Киму ответственный, грамотный старшина требуется как воздух. Ну а Денису Серебрякову требуется какое-никакое обеспеченное будущее, так почему не на сверхсрочной, не старшиной? Работа, нужная стране, работа ответственная, понятная, знакомая, он с ней справляется.

Но все изменилось, как говорится, в одночасье. И дошло вдруг до сержанта Серебрякова, что армия – это не только отдельная авторота 75-го авиационного полка, и что та, остальная армия – она совсем другая. И следовало хорошенько подумать, а стоит ли связывать с этой, другой армией свою жизнь.

А всего-то лишь в роту наконец прислали политрука. Слегка, так сказать, закрыли страшную нехватку низового командного состава.

Молодой выпускник политического училища явился в расположение отдельной автороты, сияя начищенными сапогами. Почему-то именно сапоги всем бросились в глаза, так политрука и стали звать Сапогом за глаза, а иногда, вполголоса, и в глаза. Но вообще-то политрук по документам был Александром Тимофеевым.

А политрук доложился капитану и пошел бродить по всему немалому хозяйству автороты. Немалому – потому что ротой она называлась за неимением более подходящего слова, а так-то по численности находилась ближе к батальону. Потому и отдельная, что ни в какие рамки не помещалась.

Политрук бродил два дня. На третий куда-то позвонил, прибыло разнообразное начальство, и полетели клочки по закоулочкам. Памятный стенд с отличниками службы и залетчиками спешно раскурочили, списки осужденных отломали и выбросили, оставили только доску почета. По жалким итогам строевого смотра прописали всей автороте усиленную строевую подготовку с исполнением строевых же песен. Общеобразовательную учебу отменили отдельным жестким приказом, чтоб не отвлекала от несения воинской службы. И запретили категорически отработку боевых действий, не входящих в функции автороты. Шоферы должны возить грузы, точка.

А сержант Серебряков нарвался на неприятности индивидуально. Перехватил его на выходе из казармы политрук. Поставил перед собой по стойке смирно, оглядел с ног до головы и спросил:

– Сержант, а почему не комсомолец?

И что ему отвечать? Правду? Что верующих в комсомол не принимают? Ну, хоть сержант и причислял себя к вечным неудачникам, и обоснованно причислял, все же сам себе неприятности старался не организовывать. Потому вытянулся еще сильнее и промолчал. Товарищ политрук – командир грамотный, училище даже закончил, сам спросил – сам и ответ найдет. Так оно и получилось.

– Исправляйся, – приказал политрук. – Чтоб заявление завтра у комсорга лежало.

Оглядел на прощание строгим взглядом и отправился остальных сержантов проверять. А сержант Серебряков поморгал глазами, подумал… и пошел к капитану Киму.

Всем было известно, что обедает обычно командир роты, если погода хорошая, за зданием казармы, под старой яблоней. Там у него и стол дощатый, и скамейка для этого дела имеются. И лучше товарища капитана в обед не трогать, служебными вопросами не донимать. Потому что намекнул капитан, что и ему требуется от рож красноармейских иногда отдыхать, и все его намек поняли и приняли. Им-то что, три года отслужили и разбежались, а капитану всю жизнь на придурков любоваться, ни одна нервная система такого надругательства не выдержит. Но сержант Серебряков в этом смысле являлся исключением, причем двойным. Во-первых, отношения ученика и учителя все же сильно отличались от привычной армейской субординации. А во-вторых, у сержанта Серебрякова не рожа, а лицо, и это многое тоже меняло. Потому за казарму он пошел вполне уверенно, и подошел тоже уверенно – но у самого стола мужество вдруг его покинуло. Ну, это как всегда, в самый неподходящий момент.

– Садись, чудо, – вздохнул капитан и отставил тарелку. – Слезы вытри. Рассказывай.

– Товарищ капитан… почему⁈ – выпалил сержант Серебряков неожиданно для самого себя.

Ну вот, рассказал, называется. Неудачником родился – им же и помрет. Неудивительно, что круглое капитанское лицо от удивления вытянулось. Как бы не послал за такой рассказ… двигатели перебирать.

Глава 20

Почему «что»? – деликатно уточнил капитан. – Почему я тебя выделил в первый день? Или почему в сержанты произвел? Или, может, почему на машину посадил? Что тебе непонятно?

– Харпэ, товарищ капитан! – тут же возмутился Серебряков по привычке, часто его капитан донимал подобными ехидными уточнениями. – Тут все понятно, я же о другом!

– Н-да? И почему я тебя выделил при первой встрече?

Сержант замолчал в затруднении. Как-то он об этом не задумывался раньше. Ну, выделил и выделил, что такого? За личные достоинства. Или еще проще – глянулся. Хотя чем он мог «глянуться»? Не девица все же. Маленький, дохленький… был тогда. И молчаливый. И вправду – за что?

– При чем тут это, – пробормотал он в результате. – Я хотел спросить, почему товарищ политрук ломает все, что вы в части наладили, и почему ему это позволено. Он же ваш подчиненный, заместитель! А вы смотрите и не возражаете!

Капитан с наслаждением отхлебнул чай. Прищурился.

– Так ты полагаешь, политрук – мой подчиненный?

– Конечно! Он же ваш заместитель! И вы капитан, а он…

– Вот тут ты, брат, сильно ошибаешься. Да, я командир роты, а он заместитель. Но – по политической части. А политическая часть – это, брат, очень серьезная штука. Я-то кто? Просто командир. А он, брат, делает так, чтоб вы из сброда балбесов стали настоящими советскими гражданами.

– Товарищ капитан, да вы в сто раз побольше его делаете!

– Не отрицаю. Но я, брат, просто служу. Командую авторотой, руковожу перевозкой военных грузов, обучаю солдат военному делу. Я так и в царской армии служил бы. И в польской. И в румынской. А наш политрук делает так, чтобы армия стала рабоче-крестьянской, большевистской, чтоб служила народу. Чуешь разницу?

– Вижу, а не чую! – сердито сказал сержант. – Он нажаловался начальству, те приехали и не разобравшись развалили всю боевую учебу! Вредитель он самый настоящий, а не политрук!

– И это не отрицаю, – спокойно согласился капитан. – Вредитель самый настоящий. Но только потому, что молодой, неопытный и малообразованный. Что не отменяет того, что он – политрук. Между прочим, политрук может меня от командования своей властью отстранить, дано ему такое право. Если увидит, что антисоветские действия совершаю. Пойми, брат: пока что политрук в армии – главная сила. Он же не просто так вам газеты читает и разъясняет прочитанное – он приучает вас жить не только своими мелкими интересами, но и нуждами страны, и всего мира. И он актив в роте создает, который должен дисциплину держать. Я дисциплину за счет наказаний и поощрений держу, это эффективно, но только пока я рядом. А дисциплина из идеологических соображений, из-за коммунистического мировоззрения – это, брат, совсем другое дело, это страшная сила. Чуешь разницу? Ах да, ты не чуешь, ты видишь…

Сержант Серебряков завистливо вздохнул. Как здорово объясняет капитан! Вроде бы шутливо, расслабленно, даже чай пьет, но логика в разъяснениях железная, не подкопаешься! Сразу все ясно и понятно. Но…

– Я понял, товарищ капитан. Политрук в роте – главный. Тогда ж зачем он боевую учебу поломал? Чем она вредила воспитанию советского человека?

– Да по неумелости, – пожал плечами капитан. – Строевую подготовку на плацу проводить много ума не надо, вот он и привел роту к привычному. Его самого так в училище гоняли, он сюда знакомый образ действий перетащил, потому что другого не знает. Боевая учеба – это ж, брат, дело сложное, требующее знаний, а кроме того – времени и денег. Мы на учебе и патронов уйму жжем, и бензину столько же, и форму рвем. И на первый взгляд без толку. Вот начальство обозлилось и запретило всё разом. И их даже в чем-то можно понять. Рабоче-крестьянской нашей армии много чего жизненно не хватает, а тут мы, такие наглые, палим бензин тоннами, а перевозим грузов меньше других. Меня за такие фокусы из Киевского особого поперли с понижением, я так-то майором раньше был. И отсюда выперли б, да солдат учить некому. Грамотных командиров нехватка жуткая, а командир нашего полка – мужик умный и понимающий, вот он и дал мне добро на создание учебно-боевой роты, и поддерживает незримо, как может. Мы, между прочим, обученными водителями всю дивизию обеспечиваем. Ты же сам недавно ругался, мол, только сделаем из балбесов настоящих шоферов, как их забирают и других балбесов присылают, похлеще первых. Вот такие, брат, у нас с тобой дела.

– Товарищ капитан, так если у политработников сила, что ж вы не среди них? – пробормотал сержант. – Вы со своими знаниями сколько полезного для армии сделали бы!

– М-да? Ну поменяй нас местами, и что получится? Грамотный старший политрук Ким и старший лейтенант Тимофеев со своей семилеткой и политическим училищем в командирах роты. А ротой ежедневно командовать требуется, солдат обучать шоферскому делу, техническое обслуживание машин проводить. И много наш лейтенант наруководит? Тут строевой подготовкой не обойдешься. Нет, брат, каждый хорош на своем месте.

– Политрук – не очень хорош! – неуступчиво поджал губы сержант.

– Научится потихоньку. Нехватка командиров жуткая, негде толковых взять, понимаешь? А нам, чтоб ты знал, передислокация ближе к границе предстоит вместе со всем полком. А передислокация к западной границе, считай, ничем от боевой операции не отличается. И потери у нас будут, и трудности такие, что врагу не пожелаешь. Я нашего политрука работой по самые жабры загружу, глядишь, человеком станет. Или хотя бы обучение новобранцев русскому языка с тебя снимет, все легче.

– Броневые вставки из автомашин тоже снимать? – неохотно спросил сержант. – Если уж мы по политруковским понятиям теперь живем?

– Вставки, – поморщился капитан и поднялся. – Вот, кстати, хороший пример эти вставки. Бронированная дверца жизнь водителя не раз спасет. И вроде бы приказ снять вставки – настоящее вредительство.

– Вредительство и есть!

– А теперь вот о чем вспомни: стране не хватает металла на самое нужное. Катастрофически не хватает. У нас кабины грузовиков фанерные. У нас истребители – фанерные. У нас в штурмовых самолетах броня идет только на бронеспинки кресел пилотов, на остальное не хватает. И вот с этой точки зрения уже наши левые, не очень честным путем добытые бронелисты на вставки для кабин выглядят вредительством. Того, что мы себе утащили, может, не хватит для штурмовиков, и будут большие потери среди летчиков, а их, брат, готовить посложнее, чем шоферов. Так что, брат, давай-ка поменьше такими словами бросаться. Вредительства хватает, но основное от неумелости идет, от неграмотности. Чуешь, к чему я?

– Чую, – вздохнул сержант. – Учиться и учиться управлять государством самым серьезным образом. Товарищ капитан, он меня заставляет в комсомол вступить.

Капитан остановился на полуобороте, поглядел озадаченно:

– И чем тебе комсомол не глянулся? Вступай.

– Я верующий, товарищ капитан, вы же знаете.

– А я атеист. И что? Вот, вместе за судьбу автороты переживаем. Я из тебя вообще планирую офицера сделать, то есть командира, мне твоя вера не мешает. Чем тебе комсомол не глянулся? К чему-то не тому призывает, плохому учит?

– Нет, но комсомольцы все безбожники и с церковью борются…

– Церковь – не вера. По башке им давно пора надавать. Пусть церковники сначала объяснят, как так они, якобы духовно возвышенные и чистые, веру свою на куски раскололи, в сварах погрязли, еретиков сотнями тысяч уничтожили, даже в своих церковных делах очень некрасиво выглядят, а потом уже чего-то вякают. Вера – в глубине души, брат. Вот там ее и храни, не в церкви. А в комсомоле просто оставайся человеком. И вот увидишь, ты еще самым лучшим комсомольцем станешь. Еще вопросы есть?

– Один, – пробормотал сержант и неловко опустил глаза. – Как вы живете здесь и работаете? Вы намного умнее и грамотней остальных командиров, вы лучше разбираетесь в военном деле, чем даже командир полка, я же вижу. А подчиняетесь всяким дуракам и их дурацкие приказы вынуждены выполнять. Неужели не обидно?

– Обидно, – легко сказал капитан. – А что делать, если вокруг столько дураков? Всех победить никаких сил не хватит. Вот и остается таким, как я да ты, просто служить, просто выполнять свою работу самым серьезным образом. И тогда, быть может, удержим свою родину на краю пропасти, пройдем по лезвию. Вот только на это одно и надежда. Чуешь, нет? Вижу, что не чуешь. Тогда скажи мне, сержант Серебряков, о чем мечтает, о чем болтает основная масса солдат в нашей роте, а? О победе коммунизма во всем мире?

– Как бы в самоволку сбегать, самогону купить и отпраздновать ночью в гараже с дружками, – неохотно буркнул сержант.

– Во-от! А кто им не позволяет такое непотребство совершить? Всего лишь один командир роты да пара-тройка сержантов. Пока мы на посту – вся армия на посту. На нас с тобой да таких, как мы, вся страна держится, понимаешь? И надо нам с тобой, брат, продержаться до тех времен, пока любители самогона и драк деревня на деревню настоящими советскими гражданами не станут. Учить их и учить! И в этом деле политруки – на переднем крае, в первой шеренге идут. Как думаешь, сержант Серебряков – получится у нас выстоять?

– У меня? – печально вздохнул сержант. – Таки чтобы у меня да что-то в жизни получилось правильно? Не смешите мою тетю, товарищ капитан.

– Ну всё, застрадал! Евреем ты, Диня, родился, евреем и помрешь. Но сначала переживешь всех. Шагом марш писать заявление о приеме в комсомол.

– Слушаюсь, – вздохнул сержант, развернулся и рубанул строевым шагом.

И на третьем шаге до него, совершенно внезапно и без всякого внешнего повода, вдруг дошло, для чего товарищ капитан изучает идиш. А вот чтобы таких хитрожопых, как сержант Серебряков, лучше понимать! Наверняка капитан Ким и тюркские наречия изучает, а вполне может быть, что и знает уже, и остальные языки, бытующие в роте, тоже. Потому что не раз ловил сержант Серебряков себя на ощущении, что не учит идиш капитан, просто вспоминает. Откуда, каким образом? Так это ж капитан Ким! Он знает всё.

В течение следующего месяца сержант Серебряков с огромным удовольствием наблюдал за, как выразился капитан Ким, «приведением политрука к центральному бою». Авторота начала готовиться к передислокации на западный театр ожидаемых боевых действий, и забот навалилось столько, что не вздохнуть. И часть из них товарищ капитан тут же переложил на политруковские плечи. Сначала товарищ политрук, конечно, отнекивался и напоминал о своих чисто политруковских обязанностях, но капитан Ким сказал, как припечатал:

– Настоящий командир обязан быть примером солдату во всем! А какой из тебя пример, если ты простейшей замены двигателя сделать не можешь⁈ Убьют меня, как ты возглавишь роту? Саша, не ерепенься, вперед и с песней!

– Я не Саша, а товарищ политрук! – ерепенился политрук, но только поначалу. Недели через две он уже молча одергивал гимнастерку и впрягался в работу. Но при этом, надо отдать ему должное, успевал и политинформацию провести, и передовицу «Правды» зачитать да разъяснить, и помощников себе в каждом взводе подобрал и обучил. И комсомольскую организацию оживил волшебными пинками. И, что самое приятное для красноармейцев, сам осознал, что для водителей да ремонтников строевая подготовка – не самое главное в службе. И незаметно свел ее к необходимому и достаточному минимуму.

И обучение новобранцев русскому языку, как и предсказывал капитан, политрук тоже взял на себя. Вернее, капитан волевым решением взвалил эту работу на политруковские плечи, да так, что тот и не пикнул. На этой почве сержант Серебряков, к немалому своему удивлению, сильно сблизился с товарищем политруком, потому что по ходу учебы сам стал неплохо понимать и узбеков, и казахов – а как обучать красноармейцев русскому, если общего языка нет? Вот сержант и помогал политруку переводчиком. Ну а в процессе, слово за слово, как-то незаметно сблизились, можно сказать, даже подружились. Ну а что? Оба городские, оба грамотные, и разница в возрасте небольшая. И вдруг обнаружилось, что вовсе не вредитель товарищ политрук, а просто баран, упертый в свой крохотный набор военных знаний. Как и объяснял товарищ капитан – молодой, неопытный и малообразованный. А это, как опять же сказал товарищ капитан – случай тяжелый, но излечимый. Молодость со временем кончится, сложности автомобильного дела политруку сержант потихоньку разъяснял и показывал, ну а неопытность сама быстро прошла во время перебазирования роты.

Капитан Ким вовсе не шутил и не преувеличивал, когда сравнил передислокацию с боевыми действиями. Столько матов от высокого начальства и угроз отдать всех под трибунал сержант Серебряков за все время своей службы не слышал. Автомобили требовались всем, требовались все и немедленно. И никого не волновало, что машины вообще-то регулярно ломаются, застревают в грязи, что для каждой требуется водитель, бензин, масло и запчасти, а для каждой даже небольшой колонны требуется командир, умеющий работать с картами – вынь и положь! А еще личный состав роты, растянувшийся по местности на полтысячи километров, требовалось как-то кормить, водить в баню, обстирывать…