Текст книги "Костры СССР (СИ)"

Автор книги: Владимир Журавлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22

Они встретились не в шесть часов вечера после войны и даже не в семь часов у Никитских ворот, как положено в романтических историях. Прошло три года после победного сорок пятого, когда четверо мужчин в простых костюмах и одна изящно одетая женщина как будто случайно сошлись в центре столицы и не спеша пошли памятным маршрутом туда, где все началось когда-то – к Болотному концу. На них поглядывали: на мужчин равнодушно и в основном из-за того, что без кепок, зато женщину провожали оценивающими взглядами. Мужчины – привлеченные резкой красотой ее лица, женщины же пытливо изучали явно иностранный и очень недешевый крой ее одежды.

– Познакомимся, что ли? – со смешком предложил светловолосый мужчина. – А то даже не знаю, как к кому обращаться. Может некрасиво получиться. Если при свидетелях.

– Да я кем был, тот и есть! – тут же вскинулся крепкий брюнет. – Сохранил в целости имя и фамилию, не то что некоторые!

– И совсем не изменился характером, – мягко улыбнулась женщина. – Чуть что, сразу в бой. Вечный спорщик Димка. Как Галя тебя не пришибла до сих пор? Поражаюсь ее любви.

– А мы с ней расстались, вот и не пришибла.

– Димка, а в глаз⁈

– Она сама выбрала, – криво усмехнулся брошенный муж. – Как поняла, что со мной сравнялась, так сразу уважение куда-то ушло. А за ним и остальные чувства. Не, так-то мы не разошлись, внешне все в порядке. Но женат я сейчас исключительно на работе. Восстанавливаю тяжелую промышленность на бывших оккупированных территориях. Там, сами понимаете, кроме руин, ничего пока что нет. Дмитрий Иванович Ким, директор Киевспецпроекта, разрешите представиться. Левка, а ты у нас кто?

– Леон Коси-Кодряну, подпольщик, глаза и уши Украинского фронта, – усмехнулся смуглый худой мужчина. – Но это большой секрет. Потому что по-прежнему – глаза и уши. Режу националистическое подполье на присоединенных территориях.

– Левка, а не боишься, что…

– Легенду сам товарищ Артем подтвердил. И утвердил. Он мой большой начальник. Как-то сумел пробиться к Верховному, оправдался, восстановил положение и влияние. Ну и я в его тени.

– Левка, но эта война же скоро кончится?

– Ребята, вы меня знаете. Я не гордый. Устроюсь в какой-нибудь дом культуры, детей буду учить музыке, песни буду писать.

– Вот по песням тебя и вычислят! – сердито сказала женщина. – У тебя уникальный стиль! Будет листок валяться на улице, найду и сразу увижу, что ты написал!

– Кто любил вычислять, того уж нет, – сказал Леон, и в глазах мелькнул стальной отблеск. – Хулиганы зарезали. Прямо в эвакуации.

– А, ну тогда да, остальные в упор тебя не узнают на всякий случай!

– Любка, а ты чего такая сердитая? – улыбнулся Леон. – Вы же с Димкой только что встретились, вроде не успели полаяться?

– А положено мне, – спокойно сообщила Любка. – Я же аргентинка по рождению, квартеронка, горячая кровь, благородное воспитание, то-се. В узких кругах – товарищ Чанита. А для кругов широких – никто. И звать меня никак.

– Значит, на родину не вернешься? – грустно спросил Леон. – Навсегда там?

Любка достала тонкую сигарету, закурила.

– Так сложилось, Левушка. Прикипела душой к Испании. А здесь… ну кому я нужна? Убийца, разведчица, актриса… здесь вот такие, как Димка, требуются. Страну восстанавливать, социализм строить.

– Любка, ты нам нужна!

– Так вот она я, Левушка. Бери.

Под тихий смех компании Леон подхватил ее на руки и закружил на зависть проходящим мимо мужчинам. Любка грустно смотрела в его лицо, изящно отставив руку с сигаретой в сторону.

– Мальчики, почему вы одни? – спросила она, вернувшись на асфальт. – Ну, я-то понятное дело почему, а вы? Так нельзя!

Ответом ей было неловкое молчание.

– Так, я чего-то не поняла? Димка, а ну объясняй, пока по лбу не получил!

Дмитрий Иванович хмуро отвернулся. Любка недоуменно обвела друзей взглядом.

– Любка, давай я скажу, – вздохнул Николай. – Мы, Любка, жизнь любим во всех ее проявлениях, и женщины у нас были, а у меня так и не одна, и не пять… ну, ты же меня знаешь, да? Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный, всё такое… Ну ты же под дверью подслушивала тогда, я знаю! Но тут вот какое дело… Женщины – не то. По сравнению с тобой.

– Колька, ну не городи ерунды! Нашел тоже красавицу со шрамом во всю щеку!

– Да дело не в красоте! Хотя ты вообще-то сумасшедше красивая и подать себя умеешь. Ты, Любка, с нами навсегда. Сквозь огонь. Других таких нет. Ну, мы не нашли. А возьми ту же Галку Панченко – и любящая, и красивая, и честная, и умная – а жизнь изменилась, и отошла она от Димки, как пароход от пристани. Как стала большим начальством в легкой промышленности, так сразу и потеряла интерес к простому инженеру Димке.

– Ребята, обещайте мне…

– Любка, мы ищем! Как найдем достойную, так сразу. А пока что – ты наша и сестра, и жена, и боевая подруга на всю жизнь для всех. Извини, если что не так.

– Все так, – дрогнувшим голосом сказала Любка. – Вы мне тоже… Коля, ну а ты-то как уцелел? Ты в такие жернова попал – там и посерьезней тебя личности сгинули! Прятался все эти годы, да? Коля, найдут! Война кончилась, сейчас в документах начнут порядок восстанавливать и найдут!

– Так уже нашли, – спокойно сообщил Колька. – Нашли, наказали, простили, отпустили и наградили за особые заслуги.

– Отпустили⁈

– А меня нашли под моей прежней фамилией. И не здесь, а там. Далеко на западе. Честь имею представиться: Николай Доливо-Штерн, фольксдойче, ученый с мировым именем, широко известный в очень узких кругах, создатель и руководитель детской психиатрической лечебницы в пригороде столицы Третьего рейха. В конце войны захвачен в плен, допрошен, прощен и отпущен.

– И тебя не расстреляли? – недоверчиво спросила Любка.

– А за что? – легкомысленно пожал плечами Николай. – Просто врач, просто работал. Я в эмиграции по документам с двадцатого года – а у немцев отличные документы, не подкопаешься.

– А здесь тогда как оказался, если немец?

– Так кто-то должен лечить психику наших больших военных начальников? После войны у многих кукуха съехала. Ну вот, предложили переехать, я согласился.

– Колька, ну врешь же! – рассердилась Любка. – А наградили за что? Ты сказал – тебя наградили!

– Да… я ж в Германии не только лечил, но и разнюхивал, и подглядывал. Ну и передавал куда надо потом, естественно. Про любимую актрису Гитлера Книппер-Чехову слышали, да? Ну вот примерно так же. Ее ведь тоже сначала арестовали. А потом отпустили. И наградили – тайно. Вот представьте, что я Книппер-Чехова. Только мужчина. Ну, как-то так.

Любка опасно прищурила глаза:

– Так слухи про личного врача Лени Рифеншталь…

– Не было! – быстро сказал Николай. – А что было – все неправда. И вообще не болтайте, а то дойдет до мамы, а она ж мама! Все мозги вынесет за недостойное поведение.

– Ладно, прикроем, коллега, так и быть, – хмыкнула Любка. – Тем более что Инессе Павловне, как всегда, не до тебя, двоих детишек от товарища Артема растит в Аргентине. Но что-то ты, Коленька, все же врешь! Вернулся в Москву, спокойно ходишь там, где тебя многие знали и запросто узнают… не верю.

– Я? Вру⁈ – округлил честные глаза Николай. – Я ж не в Москве живу, в Новосибирске! А здесь так, наездами! А и узнает кто – ну и что? А я скажу, что брат, потому и похож! Тем более что был у меня двоюродный, в Гражданскую где-то сгинул…

– Коля, – устало вздохнула Любка. – Ну кому ты заливаешь? А отпечатки пальцев? Ты с номенклатурой работаешь, твои отпечатки в спецкартотеке, лично видела.

– Ладно! – с досадой сдался Николай. – Вот же недоверчивая! Между прочим, со всеми остальными мои сказки вполне проходят! Ну да, на самом деле наверху знают, кто я такой. Признали, что в моем деле слегка перегнули, предложили все забыть и начать с чистого листа. Я согласился.

– Коля…

– Я согласился, но ничего не забыл.

– Ой! – вдруг охнула Любка. – Ребята! А где Болотный конец?

Они долго смотрели на новые заводские корпуса, которые поднялись на месте бывшей рабочей окраины.

– Когда-то же его должны были снести, – пробормотал Дмитрий Иванович. – Он и так еле держался, весь сгнил. Болото засыпали грунтом от строительства метро, перемешали со шлаком, утрамбовали…

– Ребята, у меня такое чувство, что это наше детство землей засыпали, – задумчиво сказала Любка. – Чтоб забыли все, о чем мы мечтали. Как будто и не было никогда весны революции.

– Аналогично, – кивнул Николай.

– Да что вы такое несете? – тут же взъерепенился Дмитрий. – В войне победили? Победили! Живы остались? Социализм строим? Карточки отменили? Скоро товарами магазины наполним и вообще здорово заживем!

– Димка, сам-то веришь? – с упреком сказала Любка.

– Нет, – неохотно согласился он. – Но возражать буду из принципа!

– Кто бы сомневался…

– Так, ребята, поностальгировали и хватит! – решительно сказал Николай. – Мы теперь редко будем встречаться, так используем возможность определить на будущее собственную жизнь.

– Нет, вы мне сначала докажите, что нашу юность землей засыпало! – упрямо возразил Дмитрий. – Сказали «А», так продолжайте! Я вот ничего такого не чувствую! Строю светлое будущее ударными темпами!

– Ты прав, – серьезно кивнул Николай. – Давай разберемся. Чтоб не оставлять между нами темных тем. Подведем, так сказать, промежуточный итог строительства светлого будущего. Первый и самый главный факт – мы победили в войне. Доказали всему миру, но прежде всего себе, что наш строй могуч и жизнеспособен…

– Да, победили! И я к победе тоже руку приложил! Будешь оспаривать?

– Победили, – поморщился Николай. – Но какой ценой?

– Да мы за ценой не постоим!

– Димка, ты из нас самый легитимный, наверняка следил за судьбами кимовцев. За своей группой точно приглядывал, они ж тебе были как младшие братья. Как они?

– Никак, – мгновенно помрачнел Дмитрий. – Выживших нет. Это не моя информация, товарищ Софья вела картотеку коммунаров, не только кимовцев, вообще всех. Я с ее разрешения полистал. Нет больше наших орлят, Колька. Они добровольцами на фронт ушли. Все без исключения. Московский добровольческий комсомольский полк, Белорусский фронт. Там и остались, в Белоруссии.

– Димка, а разве так может быть? – недоверчиво спросила Любка. – А раненые? Их же должны были отправлять по госпиталям, кого-то потом комиссовать…

– Значит, раненые. Люба, было отступление. А в отступлении кто-то должен прикрывать отход основных сил. И держаться до конца и больше. Какие госпитали, о чем ты? Как ты думаешь, кто вызывался добровольно на смерть? Там они, Любка, все лежат, даже в плен никто не попал. Немцы бойцов комсомольского добровольческого полка расстреливали на месте наравне с комиссарами. Ну а кто избежал боев в прикрытии… Любка, ну ты же знаешь наших, сама учила их быть впереди всех. Они и шли впереди всех. В атаку – первыми, в разведку – первыми. Первыми ловили пули в грудь. А кого-то и в спину застрелили. Чтоб не поднимал в атаку. Бывало на фронте и такое, и не такое тоже бывало.

– Я, собственно, к чему веду, – хмуро сказал Николай. – Война безжалостно прошлась по всем. Но в первую очередь выкосила лучших. Не только кимовцев. Левка, помнится, у тебя был ансамбль?

– Был, – коротко отозвался Леон.

– Понятно, – протянул Дмитрий. – Марат? А твоя особая автомобильная рота как войну прошла?

– Как все. Три состава похоронил. Лучшие погибли все. Самого лучшего, старшину Серебрякова, уже после войны потерял на Западной Украине, вон Левка знает, что там творится.

– Ну и моя группа «молодых инженеров» тоже… там, – вздохнул Дмитрий. – Добровольцы, горячие сердца… Я понял. Но ты добивай, Колька, не жалей.

– Добиваю. Да, мы победили. Снова прошли по лезвию ножа над пропастью вместе со страной. Но цена победы неподъемна. Выбиты лучшие, а кто уцелел, души сожгли на войне. Такого нагляделись, что веры в человечество поубавилось очень сильно. Нам не с кем строить светлое будущее. Не с кем. Романтиков революции больше нет. Есть сильное государство. Свободомыслие давится, а после войны будет давиться с особым ожесточением, чтобы поколение победителей вдруг не возомнило себя хозяевами страны. Это – квалифицированное мнение Теоретического общества Организации Старых Большевиков. Я к нему присоединяюсь. Мы сейчас строим и продолжим строить сильное государство, не светлое будущее нашей мечты, такова реальность.

– Что бы они там понимали! – сердито выпалил Дмитрий. – Сидят в своей Аргентине, теории строят! Просрали революцию! Мы им сколько развединформации добыли, жизнями рисковали, детство свое на шпионские дела угробили, а они⁈ Соплежуи! Сдались без борьбы!

– Чтоб бороться, надо хотя бы понимать, за что борешься, – заметил Николай. – А с пониманием у нас и сейчас большие проблемы. Теории социалистического строительства как не было, так и нет. Ну выбили бы старые большевики всех сторонников сильного государства – а дальше? Погрязнуть в партийных спорах, когда надо экономику поднимать и крепить оборону? С этими задачами может справиться только сильное государство, так пока что считается. Если б я, Дима, точно знал, что делать, я бы лично перестрелял кого требуется, были у меня такие возможности. Но я… на своем уровне специалист. Работу госпиталя могу организовать, людей могу лечить. И не более. Да и все мы такие. Практики.

– Ты не знаешь, что делать, Димка не знает, что делать – и что тогда делать⁈ – сердито буркнула Любка.

– Почему это я не знаю? – усмехнулся Николай. – Знаю. Надо жить. Всеми силами строить социализм. Теоретическое общество полагает, что точка невозврата давно пройдена, но тут я с ними не согласен. Мы через такую войну всем народом прошли по лезвию ножа! Это что-то да значит! Я считаю, у нас есть еще надежда на светлое будущее. Вырастет новое поколение. Станут получше условия жизни. Подрастут грамотные специалисты. Воспитаем новых кимовцев… и прорвемся в светлое будущее. Мы же решили идти вместе с большевиками? Не отступимся?

Леон мягко улыбнулся и молча протянул ему свою руку. Поверх его руки легла жесткая ладошка Любки. Сверху, с ревнивой быстротой – крепкая спортивная ладонь Дмитрия…

– Маратик, – вдруг сказала Любка. – А я вот смотрю на тебя и думаю – а чего ты молчишь? И не как обычно молчишь, а мрачно? Мне, Маратик, от твоего молчания как-то не по себе. И почему не в форме? Ты же у нас профессиональный военный. А не в форме. А?

– Не в форме – потому что сокращение армии, – неохотно сказал Марат. – Скоро начнется. А я там… не ко двору пришелся.

– И кто ты сейчас?

– Капитан запаса. Начал войну капитаном, им и закончил. Обычное для армии дело. Да я не пропаду, Люба, не переживай. Хорошему шоферу всегда работа найдется.

– Угу, – задумчиво сказала Любка. – А сейчас ты куда?

– На кладбище.

На Марата уставились недоуменно все.

– Годовщина, – еще более неохотно сказал он. – У меня же семья была. Жена и двенадцать детей. Приемыши послевоенные, я к ним, как к родным, прикипел. Убили их на Западной Украине бандеровцы. Узнали, что семья офицера, и убили. А потом сожгли. Серебряков их защищал до последнего, с ними погиб. Лучший друг и семья. Надо помянуть.

– Мы с тобой, – твердо сказал Дмитрий. – Нам тоже… не стоит забывать. Засыпали наши юные мечты землей – но мы-то еще живы! Живы, Марат, и отплатим всем!

– Знаете что? – хмуро сказала Любка. – А я, пожалуй, вернусь на родину. Похоже, здесь для меня есть срочное дело. А то у нас государство сильное, но доброе. Пройдет лет пять, и выпустят на свободу убийц, и будут они жить-поживать. Еще и во власть пролезут. Так не пойдет. Костры революции должны такую мразь выжигать дотла. Марат, я тоже с тобой. Как в детстве – вместе сквозь огонь навсегда.

Глава 23

– Бойся! – прошипел Вано. – Испанка идет!

– Ну и что? – удивились друзья.

– Так мы ж на собрании должны сидеть!

– Испанка – тетка что надо, – убежденно сказал Серго. – На экзаменах зверствует, не без этого, а по жизни она с нами. В походы ходит, спектакли в СТЭМе ставит. А с собраний линяет еще побыстрее нас. Она их, как это… игнорирует, во. Так что стоим и не бежим.

Высокая худая преподавательница оглядела компанию бойкими глазами.

– Попались, компанерос? – хмыкнула она. – Согласна, лучше собрания может быть только столовая. Левое плечо вперед – шагом марш.

– Да я, Любовь Ивановна… – замялся Серго.

– На нуле, а остальные в минусе? Ну, это нормально. Топайте, угощаю. Вернее, подкупаю. Вы мне нужны. Топайте-топайте, а то комсоргу сдам. На расчленение.

Заинтригованные приятели потянулись следом за ней в студенческую столовую. По случаю общефакультетского собрания – неслыханное дело! – она оказалась полупустой. Повара на уклонистов от общественной деятельности зыркали недружелюбно, но проигнорировать компанию с преподавательницей во главе не осмелились.

– Эх, хорошо, а вкусно поесть еще лучше! – довольно потерла руки Испанка. – Да и не очень вкусно – тоже пойдет… чего замерли, como moai de Rapanui?

– Любовь Ивановна! – тут же возмутился Гиви. – Мы не эти самые, мы бравые мучачос!

– Балбесы вы малограмотные. Лопайте.

Ложки забрякали мгновенно и дружно.

– Любовь Ивановна, вы тоже не любительница собраний? – на правах старшекурсника чуть ли не приятельски спросил Серго. – А почему? Ведь они – важная часть общественной жизни, не?

Вилка замерла в пальцах женщины.

– Милый Серхио, – непринужденно сказала она на испанском. – Есть в дешевых книжонках Дюма один любопытный персонаж, шут. Он вез письмо и, когда ознакомился с содержанием, решил его перевести на древнегреческий и заучить, вроде как не понимая смысла – настолько информация оказалась опасной для носителя. Вам, советским оболтусам, древнегреческий не под силу, но испанский, надеюсь, я в ваши головы запихала? Вот твои вопросы лучше задавать на испанском.

– Ну да, – буркнул Серго. – В институте иностранных языков.

– Зато повара не поймут.

Серго развел руками и под смешки приятелей кое-как слепил свой вопрос на испанском. Преподавательница очаровательно поморщилась, но тыкать старшекурсника носом в ошибки при друзьях милостиво не стала.

– Да, я презираю бессмысленный официоз. Мы не для того разожгли костры революции. Не для собраний, на которых ничего не решается.

Друзья притихли. Они считали себя достаточно взрослыми, чтоб обсуждать с преподавателями самые разные темы, но подобная откровенность, и более того – смелость признаний… слегка пугали.

– Что, под веник готовы прятаться? – усмехнулась преподавательница понимающе. – Тоже мне, мучачос… кстати, моаи – это каменные статуи на острове Пасхи. Огромные каменные головы. Естественно, без мозгов.

– Вот умеете вы интеллигентно оскорбить, Любовь Ивановна! – буркнул Серго. – Натренировались на бесправных студентах.

– Даю право ответить, теперь ты правный студент! – оживилась Испанка и уставилась выжидательно.

– Вы не разжигали костры революции, – сказал Серго уверенно. – По возрасту не сходится. Так что с мозгами у нас все в порядке, несоответствия замечаем.

– Я, mi querido, в революции с десяти лет, – спокойно сообщила женщина. – Детства у меня не было – бросила в костер революции ради светлого будущего для вас. Как и мои друзья.

Приятели примолкли. Им, послевоенным детям, революционные времена казались далекой романтикой.

– Повезло, вы родились в эпоху подвигов, – уважительно сказал Серго. – И вы победили.

– Победили. Но нас совершенно не устраивает результат. Через четыре десятка лет власти большевиков мои лучшие студенты вынуждены ночами разгружать вагоны, чтоб не голодать, а их родители до сих пор живут в бараках и полжизни проводят в очередях – это совсем не то, о чем мы мечтали. Мы под пули вставали не ради вот этого всего непотребства.

– Любовь Ивановна! – не выдержал Дато. – Советская республика сначала восстанавливала страну после Гражданской! Потом проводила индустриализацию! Потом воевала с фашизмом! Мы только-только начали нормально жить…

– И это мои лучшие ученики, – покачала головой Испанка. – Критическое мышление вам отбили до самых печенок. У вас же пятерки по мировой истории – а ничего не видите. Как будто слепоглухие. Точно moai de Rapanui, хоть заобижайтесь, но это вы и есть. История Советской республики не является чем-то исключительным. Гражданская и в Испании была, и в США, и много где еще. И не только Советский Союз пострадал от войны, Европе тоже досталось. А жизненный уровень рабочих несопоставим. Гражданская и военная разруха – это отговорки. На самом деле у нас просто решили, что людям ничего, государству все. Называется это непотребство принципом сильного государства. Все остальное – следствия одного решения. Мы боролись против него, но… уступили ради светлого будущего страны. Как итог – у студентов нищенские стипендии, у колхозников – нищенские пенсии и зарплаты, у всех очень скромный уровень жизни и дефицит буквально всего. И еще куча других мерзостей. Вот из-за одной из них я вас и выловила. Я везу первый курс на картошку, а там одни девчонки. Мне требуется силовая поддержка. Вы требуетесь. Спортсмены, комсомольцы и просто красавцы. С комитетом комсомола и руководством факультета я договорюсь.

– Любовь Ивановна, за что⁈ – возопил эмоциональный Гиви. – Мы свое откопали! Что, местные хлопчики девочкам картошку не помогут загрузить⁈

– Вот из-за местных хлопчиков вы мне и нужны, – поморщилась Испанка. – Дима, ты же сам из деревни, объясни товарищам!

Дима, охотней отзывавшийся на кличку Дато, тоже поморщился:

– Ну… да. Подопьют на танцах и полезут к студенткам. Такое может быть. Точнее, будет обязательно.

– А милиция куда смотрит?

– Какая вам милиция в деревне? Один участковый на три села. Только мы, Любовь Ивановна, в этом деле впятером не поможем. У деревенских драки у клуба – любимое развлечение. Получат по сопаткам – снова припрутся. Для них это нормально. Подумаешь, рожи разбиты. А так новый интерес, городские девочки, то-се. Ну и городским принято подвешивать, чтоб не гордились.

– Да? А почему нас не трогали на картошке? – взъерошился Серго. – Ничего такого не помню!

– У нас мужская группа, не сравнивай, – пробормотал Дато. – Спецнабор. Тридцать бугаев, и все спортсмены. И на местные танцы мы не ходили. А пошли бы – огребли б без вариантов. Ради такого дела из соседних деревень подтянулись бы.

– Значит, отказываетесь, – сделала Испанка вывод из затянувшегося молчания.

– Удачно с ночными подработками договорились, неохота терять, – честно сказал Вано.

Женщина спокойно кивнула, плавно поднялась и ушла. Приятели проводили ее озадаченными взглядами и переглянулись.

Они догнали ее на выходе из института – Серго и Гиви.

– Мы с вами, Любовь Ивановна, – беззаботно пояснил Серго. – В смысле, мы двое.

– А…

– А остальные – нет. Мы ведь не друзья, а так… группа взаимопомощи. Компанией легче работу найти, в основном ради разгрузки вагонов вместе держимся. Но жизненные позиции у нас разные. Как выяснилось.

– Вдвоем вы точно от деревенских не отобьетесь, – предупредила она.

– Мы и впятером не отбились бы, так какая разница? Хоть палатки поможем поставить, девчонки намучаются.

– Не погасли еще костры революции, – непонятно пробормотала преподавательница и рассеянно провела ладонью по еле заметному шраму на щеке.

– Любовь Ивановна, а вы воевали? – вдруг спросил Серго.

– В первых рядах, – кивнула женщина спокойно. – Испанские интербригады, военная разведка. Только это – большой секрет. Но вы – мальчики взрослые, наверняка ведь понимаете, что не просто так я вам ставлю не кастильский испанский, а аргентинский, а потому молчать умеете. Спецнабор, м-да. Ваши приятели моей рекомендации не получат. А без нее работа за границей…

– Любовь Ивановна! – выпалил запыхавшийся Вано. – Мы передумали! Можете на нас рассчитывать!

Дато и Кацо за его спиной согласно кивнули.

– О-ля-ля! – оценил ситуацию эмоциональный Гиви.

Женщина неулыбчиво уставилась на припоздавших приятелей.

– А что так?

– Так первокурсницы же! – сделал честные глаза Вано. – Цветник! И мы в нем – садовники!

– Балбесы, – сделала безжалостный вывод преподавательница. – Ладно, спаслись на этот раз. Непромокаемые плащи и сапоги у всех есть? А то мои старые кости намекают, что сентябрь выпадет дождливым и холодным.

– Любовь Ивановна, не наговаривайте на свои кости, они на удивление юные! – на грани фола польстил Вано. – И долгосрочный прогноз обещает сухой сентябрь, вчера по радио слышал!

– Ну-ну, – неуступчиво буркнула преподавательница. – Значит, плащей у вас нет. Ладно, соображу что-нибудь.

К сожалению, кости худой преподавательницы оказались более точными, чем профессиональные синоптики, и палатки ребята ставили под непрекращающимся дождем. И потом сидели в них еще неделю. Естественно, палатки потекли – нельзя к ним касаться изнутри, сразу капает, но разве убережешься? То угол матраса прижмется, то бок сумки. А к постоянной сырости еще и холод добавился, от которого в палатках защиты не было. В итоге кашляли и сопливили почти все. Особую пикантность существованию придавала столовая в виде дырявого навеса над деревянными столами и чуть теплая еда, которую привозили в баках-термосах на тракторном прицепе. Нормальный выезд на картошку, можно сказать, идеальное статистическое среднее!

Но кончается все. Через неделю порывистый злой ветер разорвал облачный покров, угнал остатки дождя куда-то в соседнюю область и улетел следом за облаками сам. Наступила блаженная тишина. Если б не непролазная грязь – чудесный осенний вечер.

Компания приятелей в этот вечер сидела в штабном домике начальницы студотряда и распивала чаи с конфетами. В домике не было печки ровно так же, как и в палатках, но зато было электричество, горячий чай без ограничений и сладости от щедрой Испанки – хоть какой-то согрев. Ну и компания интересная. От Испанки тайнами несло, как от святой инквизиции. Резкая в суждениях, преподавательница в разговорах иногда выдавала такое, что поневоле задумаешься… о многом.

А Серго, в миру, естественно, Сергей, все поглядывал на штыковую лопату у двери. Ну не место ей в штабе! Наконец не выдержал и спросил.

– Лопата чистая? – обронила Испанка. – Не мешает? Вот и пусть стоит. И вообще это не лопата, а пиньин гунь.

Гиви услышал иностранное слово и оживился:

– Любовь Ивановна, а за границей картошку как копают? Тоже всем городом ездят?

– Ну вы же студенты института иностранных языков! – покачала головой преподавательница. – Вся информация мира перед вами, только читай!

– Ага, «Юманите диманш», – буркнул Серго. – Из доступного. Читал. Чисто партийная газета. А из книг только классика в институтской библиотеке.

– Да, есть такая проблема, – согласилась Испанка. – Правда, решаемая. Но вы ж у меня лодыри. А картошку за границей руками не копают. Ее картофелеуборочными комбайнами собирают. Потом на сортировочный комплекс. Потом в хранилище с климат-контролем. Примерно так в Европе и США. Помощь горожан фермерам не требуется, у них вообще всего четыре процента заняты в сельском хозяйстве и прекрасно справляются, даже переизбыток продовольствия бывает.

– Ничего, и мы скоро будем убирать комбайнами, – убежденно заявил Вано.

Преподавательница скептически хмыкнула.

– Так вы хотите сказать, советское хозяйство хуже капиталистического⁈ – тут же бросился в бой Гиви. – Да мы стали выплавляем больше всех в мире! Мы в космос раньше всех полетели! Мы строим больше всех!

– Советский способ производства действительно менее эффективен, чем капиталистический, – спокойно сказала преподавательница. – И тут ничего не изменить. Нужда заставляет людей работать гораздо лучше, чем речи парторгов на заводских собраниях.

– Любовь Ивановна, что вы такое говорите⁈

– Но это же очевидно, Гриша. Ты посмотри вокруг сам. Ну, что ты видишь? Вот колхоз, которому мы приехали как бы помогать…

– Почему это «как бы»⁈ Сейчас как впряжемся!

– Потому что урожай, Гриша, сгниет на две трети. Толку-то, что соберем? Сортировочных комплексов в колхозе нет. Картофелехранилища не то что без климат-контроля – они вообще сгнили и вот-вот рухнут. Советский Союз – довольно бедная страна, это стоит признать хотя бы для самого себя. Сейчас бедная, и была бедной при царизме тоже. У нас нет дорог. Не хватает электричества. Нет почти ничего из того, что в европейском мире давно считается обыденным… Гриша, у тебя же двоюродный брат моряк, в загранку плавает, неужели ничего не рассказывает? Ну шмотки он точно привозит, на тебе батник фирменный в институте был девчонками замечен и оценен! Ну?

– Так что же, по-вашему получается, что проигрываем капиталистам? – угрюмо спросил Гиви.

– Конечно, проигрываем. На любой завод загляни – повальное пьянство и брак. С таким рабочим классом нам капитализм не догнать. Да и с такими руководящими кадрами тем более.

– Зато у нас образование лучшее в мире! – ожесточенно сказал Гиви. – И в космосе мы первые!

– Образование, – насмешливо кивнула Испанка. – Оно вообще-то не лучшее, дореволюционному сильно уступает. И оно обязательное всеобщее, что не очень хорошо. Тратим огромные средства на обучение тех, кому знания не нужны…

– Да Любовь Ивановна! – возопил Гиви. – Как это не нужны⁈

– А зачем пьянчуге-слесарю всемирная история? – хладнокровно спросила преподавательница. – Вы, кстати, на картошке по той же причине. Слишком много у нас студентов, девать некуда, так пусть хоть картошку уберут. А насчет космоса… это просто оборонный проект. Загнали лучшие кадры в военку и сидим, гордимся непонятно чему. Лучше б те же картофелеуборочные комбайны сделали. Ведь в принципе препятствий нет! Технологии давно отработаны, украсть за рубежом чертежи – вообще не вопрос… А мы вместо этого ракеты клепаем и гордимся!

– Страшные мысли вы озвучиваете, Любовь Ивановна, – с нервным смешком сказал Вано. – Не боитесь?

– Нет, не боюсь, – спокойно сказала преподавательница. – И мысли не страшные, а честные. Отстаем мы в технике, очень сильно отстаем. Только техника – это, по большому счету, не так уж и важно. Что действительно важно – так это для кого мы строим светлое будущее… о, вот они как раз и явились.

– Что? – не понял Гиви.

– Явились, говорю, те, для кого строим социализм! – язвительно усмехнулась Испанка. – И для, кого, кстати, всеобщее обязательное образование явно избыточно! Ну, пойдем изгонять кровососов.

Преподавательница поднялась, одернула спортивный костюм и вышла, легко и непринужденно прихватив по пути штыковую лопату. Приятели переглянулись и двинулись следом.

Те, «для кого всеобщее обязательное избыточно», прибыли в расположение студенческого трудотряда на двух телегах. С десяток парней в сапогах и ватниках спрыгнули с телег и хозяйски забродили между палаток. Один из них, коренастый и широкоплечий, на ходу демонстративно поигрывал ножом с наборной цветной рукоятью. Лицо его оказалось знакомым – именно он притаскивал на тракторе для отряда еду из колхозной столовой. Студентки осторожно выглядывали из палаток, оценивали нежданных гостей. Гости вызывали серьезные опасения. Не то чтобы совсем пьяные, вроде на ногах держатся, но… но на подвиги уже тянет.