Текст книги "Ты моя, лисица! (СИ)"

Автор книги: Влада Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 17. Три условия

Дорога до Великого Новгорода кажется Потапу вечной. Он гонит джип по ночной трассе, обгоняет фуры. Боль в шее пульсирует, но теперь это не злая, изматывающая боль, а что-то другое – напоминание, маяк, который ведёт его вперёд. Он находит улицу Горького, дом 17, старенькую пятиэтажку с облупившейся штукатуркой и покосившимися балконами. Парковка забита, он оставляет машину у обочины и выключает двигатель.

Тишина. Только где-то лает собака и шуршат шины проезжающих машин. Потап смотрит на окна четвёртого этажа – там, где по идее должна быть квартира 42. Темно. Спит. Он достаёт телефон, смотрит на время – половина одиннадцатого. Он может подняться, позвонить в дверь, разбудить её, но что-то останавливает. Страх? Неуверенность? Он не знает. Он просто сидит в машине, сжимает руль и ждёт. Ждёт, когда рассветёт, когда она выйдет, когда он увидит её – в первый раз после роддома.

Через час он замечает движение в окне. Зажигается свет, мелькает тень. Потап вылезает из машины, поправляет куртку и идёт к подъезду. Он не знает, что скажет. Он репетировал всю дорогу, но слова разбегаются, как тараканы, оставляя только сухое, колючее «здравствуй». Он поднимается на четвёртый этаж пешком. Подходит к двери, слышит за ней голоса – Алисы и её мамы. Они о чём-то спорят, но слов не разобрать. Потап поднимает руку, чтобы позвонить, и замирает. Потом стучит – кулаком, три раза, громко, настойчиво.

Голоса замолкают. Шаги. Дверь открывает не Алиса, а её мама – невысокая, крепкая женщина с короткой стрижкой и цепкими глазами, в которых сразу вспыхивает узнавание и ненависть.

– Ты, – говорит она, и её голос звучит как приговор. – Что тебе надо?

– Мне нужно поговорить с Алисой, – Потап старается говорить спокойно, но внутри медведь рвётся наружу.

– Нечего тебе с ней говорить. Она не хочет тебя видеть.

– Это не вам решать, – он делает шаг вперёд, но мама загораживает проход.

– Мне. Потому что я её мать. А ты кто?

– Пожалуйста, – слышит он вдруг голос Алисы из-за спины мамы. Она стоит в коридоре, закутанная в халат, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. Она похудела, побледнела, но её глаза – те же, голубые, с лисьим прищуром. – Пусти его, мам. Я сама.

Мама нехотя отступает, но не уходит – остаётся в прихожей, скрестив руки на груди. Потап переступает порог, и его тут же накрывает запах Алисы – молочный, сладковатый, с нотками ромашки и чего-то ещё, неуловимого, что он искал в других женщинах и никогда не находил. У него перехватывает дыхание.

– Алиса, – говорит он, и голос его срывается.

– Ты узнал адрес, – она смотрит на него без улыбки. – Молодец. Я уже решила, ты не додумаешься.

– Я додумался. – он делает шаг к ней, но она отступает.

– Не подходи.

– Я хочу увидеть сына.

– Нет.

– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствует, как когти впиваются в ладони. – Он мой. Я имею право.

– Ты потерял право, когда спросил, уверена ли я, что он твой.

Она говорит это спокойно, но Потап чувствует, как её голос дрожит. Он понимает, что не переубедит её сейчас, что любое слово, любой жест – всё будет против него. Тогда он играет по-другому. Он надавливает на жалость.

– Сын хочет видеть отца, – говорит он, и его голос звучит тихо, почти жалобно. – Ты не имеешь права лишать его этого.

– Ему две недели, – усмехается Алиса. – Он не знает, что такое отец.

Потап не идёт на штурм. Он понимает, что если сейчас ворвётся в квартиру, мать Алисы вызовет полицию, и он останется ни с чем. Он спускается к машине и откидывает сиденье, пытается уснуть. Не получается. В голове – хаос. Он прокручивает возможные разговоры, репетирует фразы, и боль в шее пульсирует в такт сердцу.

Под утро он всё же задрёмывает, а просыпается от того, что кто-то стучит в стекло. Открывает глаза – за окном уже светло, а перед джипом стоит та самая соседка, которая выгуливает таксу.

– Вы к кому? – подозрительно спрашивает она, рассматривая его помятую куртку и небритую физиономию.

– К Лисицыным, – Потап трёт лицо и садится прямо. – В сорок второй.

– А, к Алиске, – соседка смягчается, но всё равно окидывает его цепким взглядом. – Она утром в парк ходит, с ребёнком. Часов в десять. Вон за теми домами.

Она показывает куда-то в сторону деревьев, кивает и уходит, а Потап смотрит на часы – половина девятого. У него есть время. Он находит придорожное кафе, покупает кофе и бутерброд, но есть не может – кусок не лезет в горло. Он пьёт чёрный, горький, смотрит на свою физиономию в зеркале заднего вида и думает: «Ты выглядишь как бомж. Как ты собираешься убеждать её, если сам себя не узнаёшь?» Он умывается из бутылки с водой, приглаживает волосы пальцами, но взгляд остаётся – затравленный, злой, потерянный.

Ровно в десять он уже в парке. Небольшой сквер с заросшими дорожками, старой детской площадкой и фонтаном, который не работает. Скамейки пустые – рано. Потап садится на одну из них, делает вид, что читает новости в телефоне, и ждёт. Ждёт, считая секунды. Трава мокрая, небо серое, и ему кажется, что он ждал её всю жизнь – не три месяца, не неделю, а целую вечность, с того самого дня, когда она вышла из его кабинета, а он даже не попытался её остановить.

Она появляется через пятнадцать минут – катит коляску, наклоняется, поправляет одеяло. На ней длинное платье в цветочек, волосы распущены, и она выглядит такой беззащитной, такой красивой, что у него перехватывает дыхание. Потап встаёт, идёт навстречу, и она замечает его – замирает, хватается за ручку коляски, будто защищая.

Она не улыбается, не здоровается, только кивает на скамейку.

– Садись.

Он садится. Она садится напротив, на край скамейки, и смотрит ему в глаза. Потап видит, как её пальцы сжимают ручку коляски, как она кусает губу. Потом она медленно наклоняется, поднимает одеяло и достаёт ребёнка.

Потап замирает. Малыш спит – красное личико, тёмный пушок на голове, кулачки сжаты. Он маленький, совсем крошечный, но Потап чувствует его запах – сладкий, молочный, с нотками мёда и леса. Его сын. Его кровь. Его детёныш. Внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг затихает – замирает в благоговении, в изумлении, в любви.

– Можно? – он протягивает руку, но Алиса качает головой.

– Смотри так. Он спит.

Потап не настаивает. Он смотрит на ребёнка, запоминает каждую чёрточку – тонкие брови, пухлые губы, ямочку на подбородке, точно такую же, как у него самого. Он хочет дотронуться, провести пальцем по щеке, но не решается.

– Он похож на меня, – шепчет он.

– К сожалению, – отвечает Алиса, но в её голосе нет злости – только усталость и какая-то странная, щемящая боль.

Она укладывает ребёнка обратно в коляску, накрывает одеялом и снова смотрит на Потапа.

– Ты видел. Теперь уходи.

Они сидят на скамейке, и Потап смотрит на сына, который спит в коляске, причмокивая во сне. Его лицо – сосредоточенное, почти испуганное, будто он боится, что малыш исчезнет, если он отведёт взгляд. Алиса сидит рядом, сжимая в руках бутылку с водой, и чувствует, как внутри неё всё ещё бурлит – недоверие, злость, надежда.

– Алиса, – начинает он, и голос его звучит хрипло. – Я хотел спросить…

– Что? – она поворачивается к нему, и в её глазах – настороженность.

– Он… у него есть имя? – Потап кивает на ребёнка.

– Есть, – отвечает она сухо. – Я назвала его Кириллом. В честь деда.

– Кирилл, – он повторяет, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Сильное.

– Я не спрашивала твоего мнения, – отрезает Алиса, но в её голосе уже нет прежней жёсткости – только усталость.

– Знаю, – он опускает голову, мнёт пальцами край куртки. – Я хотел попросить… дать ему мою фамилию.

Алиса замирает.

– Медведев, – она произносит это вслух и ее голос дрожит. – Кирилл Медведев. Ты думаешь, ты заслужил?

– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. – Я хочу быть рядом. Я хочу…

– Что ты хочешь? – перебивает она. – Ты хочешь быть отцом? Или ты хочешь меня вернуть?

– А если я хочу и то, и другое?

– Тогда тебе придётся очень постараться. Я готова дать тебе такой шанс. Но при трёх условиях.

– Каких? – Потап чувствует, как внутри медведь замирает.

– Первое, – она загибает палец. – Ты прекращаешь спать со всеми бабами. С Зиной, с Жанной, с Катюхой, с кем там ещё. Абсолютно со всеми. Ты мне не муж, но я не позволю, чтобы мой сын рос с отцом, который таскает каждую юбку.

Потап сжимает челюсть. Он хочет сказать, что это не её дело, но понимает – она права.

– Хорошо, – выдавливает он. – Дальше.

– Второе, – она загибает второй палец. – Ты сдаёшь анализы на ЗППП. Все. Оборотни болеют не только человеческими болезнями. Я должна знать, что ты чист, если ты будешь прикасаться к ребёнку.

– Я чист, – рычит Потап.

– Ты не знаешь этого наверняка, – парирует Алиса. – Анализы покажут. Сделаешь – хорошо. Не сделаешь – не видать тебе сына.

– Хорошо. Что ещё?

– Третье, – она загибает третий палец, и Потап замечает, как дрожит её рука. – Ты проходишь курс психотерапии. У оборотня-психолога. Не у человека, а у того, кто понимает нашу природу.

Потап усмехается. Психотерапия. Он, Потап, – к психологу?

– А что мне делать? – он смотрит на неё, и в его глазах – не насмешка, а растерянность. – Ты предлагаешь мне лечиться?

– Я предлагаю тебе подумать о сыне! – она повышает голос, и на них оглядываются прохожие. – Ты думаешь, я не вижу, какой ты? Ты взрываешься из-за ерунды, ты не умеешь говорить, ты не умеешь слушать! Ты… ты меня до слёз доводил, а потом трахал, и тебе было всё равно!

Потап молчит. Он не может сказать, что она не права.

– А если ты так же будешь с ним? – она сжимает ручку коляски, и её пальцы белеют. – Если он заплачет, а ты зарычишь? Если он не поймёт, а ты ударишь? Я не хочу, чтобы он вырос таким, как ты, Потап.

– Я его не трону, – выдавливает он.

– Ты уже тронул! – она вытирает щёку тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текут. – Ты его даже не видел, а уже тронул. Своей злостью, своей несдержанностью, своим нежеланием меняться. Он маленький, он не понимает, но он чувствует. Он чувствует, что я боюсь.

Она замолкает, пытается успокоиться, но её плечи дрожат.

Потап смотрит на неё – на её мокрое лицо, на её дрожащие губы, – и понимает, что она не требует, она умоляет. И впервые в жизни он не знает, что ответить. Он просто кивает и отворачивается, чтобы она не видела его глаз.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Это не те решения, которые принимают за минуту.

– Думай, – она уже собирается уходить. – Но учти: пока ты думаешь, сын растёт. А ты его не видишь.

– Алиса, – он встаёт, хочет схватить её за руку, но она отступает. – Я правда хочу попробовать. Дай мне время.

Она уходит, катя коляску впереди себя, и Потап остаётся один. Он смотрит ей вслед, чувствуя, как боль в шее пульсирует – остро, требовательно. Она права. Он должен измениться. Не ради неё – ради сына. Но сможет ли? Он не знает. Он садится в машину и уезжает обратно в Питер – без ответа, без обещаний, только с пустотой внутри и тремя условиями, которые переворачивают его жизнь с ног на голову.

Глава 18. Берлога

Ночь. Потап сидит на кухне в своей пустой квартире, и перед ним – три пустые банки из-под малинового варенья. Он съел их за вечер, одну за другой, даже не закусывая, не запивая, просто черпал ложкой и отправлял в рот, давился, морщился от косточек, но продолжал. Магазинное пахло не так – химией, сахаром, но он закрывал глаза и представлял, что это она варила, она угощала, она стояла у плиты в его футболке и улыбалась. Он вылизывает последнюю банку, ставит её в ряд с другими и смотрит на них. Семь банок за три дня. Сахар в крови зашкаливает, но ему плевать. Ему плевать на всё, кроме одного – жёлтых глаз ребёнка, которые смотрят на него из темноты, когда он закрывает веки.

Он не спит. Он пытается, ложится в кровать, отключает свет, но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывает лицо сына – крошечное, с пухлыми щеками, с ямочкой на подбородке. Мальчик смотрит на него, не мигая, и в его глазах – не страх, не любопытство, а что-то другое, взрослое, требовательное: «Ты мой отец. Будь им». Потап вскакивает, ходит по квартире, пьёт воду из-под крана, давится ею и чувствует, как внутри медведь воет – тоскливо, протяжно, безнадёжно. Он подходит к окну, смотрит на ночной город и шепчет в темноту: «Я должен вернуть их. Должен».

Утром по пути на работу он впервые за долгое время не садится в джип, а идет пешком через маленький сквер с песочницей, где мамы сидят на лавочках и пьют кофе, а дети возятся в песке. Он садится на скамейку, накидывает капюшон, чтобы не узнали, и смотрит. Мальчик лет трёх, пухлый, в синей курточке, строит башню из ведёрок. Он ломает её, плачет, потом смеётся. Девочка в розовом комбинезоне качается на качели, и её косички летят в разные стороны. Маленький, совсем маленький, лежит в коляске и сосёт пустышку. Потап смотрит на них, и внутри медведь разрывает его на части. У них есть отцы, которые не спят по ночам, которые меняют подгузники, которые не едят малиновое варенье банками. А его сын там, в Великом Новгороде, без него. Спит в своей кроватке, и его пахнет молоком и мёдом, и он никогда не узнает отца, если Потап не начнёт действовать.

Солнце поднимается выше, теплеет, дети сменяются другими детьми, мамы – другими мамами. Потап не двигается. Он смотрит, и в его голове прокручиваются слова Алисы: «Ты даже не знаешь, на что соглашаешься». Теперь знает. Он согласен на всё. На анализы, на психотерапию, на отказ от баб, на унижение, на боль. Он согласен стать другим, если это поможет ему быть рядом с сыном. Он достаёт телефон, находит её номер. Он набирает, и в трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он не сбрасывает. Он говорит, зная, что она не ответит, но надеясь, что она прослушает запись:

– Алиса, это я. Я не могу без сына. Я еду к вам. Мне насрать на твои проверки – я всё сделаю. И анализы сдам, и к психологу пойду, и баб не буду трахать. Только скажи, когда можно приехать. Я… я не знаю, как это делать. Но я научусь. Я обещаю.

Он сбрасывает, смотрит на экран и чувствует, как внутри медведь затихает. Не успокаивается, а замирает в напряжении, как перед прыжком. Потап набирает номер той клиники, какую иногда советовал пациентам-оборотням, поступившим к нему после аварии. Ему назначают прием через неделю.

Центр психологической помощи для оборотней находится на окраине Питера, в старом здании без вывески, с кодовым замком и табличкой «Только для своих». Он звонит, ждёт, и дверь открывает женщина – высокая, седая, с волчьими глазами, которые смотрят на него без страха, без любопытства, только с лёгкой усталостью.

Кабинет маленький, светлый, с большим креслом и диваном. Потап садится в кресло, и психолог Елена располагается напротив, кладёт руки на подлокотники.

– Рассказывайте, – говорит она, и её голос звучит спокойно, даже скучно, будто она слышит такие истории каждый день.

– Я хирург, – начинает Потап, и его голос срывается. – У меня сын. Он в другом городе, с матерью. Я хочу быть с ними, но она ставит условия.

– Какие?

– Анализы на ЗППП, отказ от женщин, психотерапия. Моя.

– Справедливые условия, – Елена кивает. – А что мешает вам их выполнить?

– Я не знаю, смогу ли, – Потап чувствует, как его пальцы впиваются в подлокотники. – Я всю жизнь был таким. Я не знаю, как по-другому.

Она спрашивает его о семье, и в её взгляде – не допрос, а мягкое, почти материнское любопытство. Потап молчит. Он не хочет говорить. Он не хочет вспоминать. Но внутри медведь, который молчал, вдруг начинает скулить – жалостливо, по-детски.

– Отец меня бросил, – выдавливает он. – Когда мне было семь. Просто ушёл и не вернулся. Мать одна работала, сутками на двух работах. Меня в больницу положили с переломом и сотрясением, и она не пришла ни разу. Две недели. Я лежал и думал, что умер. Что ей всё равно.

– И вы решили, что если никому не нужны, то и вам никто не нужен? – подсказывает психолог.

– Я решил, что буду брать сам, – Потап сжимает челюсть. – Всё. Женщин, власть, уважение. Я не буду ждать, пока меня полюбят. Я возьму силой.

– И как вам это помогло?

– Помогло. Я стал богатым и успешным, – он смотрит в окно, где облака плывут по серому небу. – Но сейчас у меня такое чувство, что у меня ничего нет. Она ушла. Сын не знает меня. И я не знаю, как их вернуть.

– Вы не знаете, как их вернуть, – Елена подаётся вперёд. – Или вы не знаете, как полюбить так, чтобы они захотели остаться?

Потап молчит. У него нет ответа.

Сеанс длится час. Он рассказывает о матери, которая не приходила, об отце, который не звонил, о бабах, которых он трахал, но не любил, о пустоте внутри, которую не заполнить. Психолог не даёт советов. Она просто задаёт вопросы, и каждый вопрос – как скальпель, вскрывает нарывы, о которых он не хотел думать.

– Вы боитесь, что сын отвергнет вас, как отвергал отец?

– Я боюсь, что я стану таким же, как мой отец, – шепчет он. – И что сын будет ненавидеть меня так же, как я ненавидел его.

– Это уже первый шаг, – она улыбается. – Осознание. Дальше будет легче.

Он выходит из центра ошеломлённый, с мокрыми глазами и дрожащими руками. Он не плакал с семи лет, а сейчас слёзы текут сами, и он не может их остановить. Он садится в джип, заводит двигатель и чувствует, как боль в шее пульсирует, но уже не злая, а ноющая.

На работе его встречает Зина. Она ждёт его в ординаторской, накрашенная, в обтягивающей форме, с чашкой кофе и дежурной улыбкой.

– Илья Потапович, – она подходит, скользит рукой по его плечу. – Я соскучилась. Вы пропали совсем…

– Убери руку, – говорит он тихо, и Зина замирает.

– Что?

– Я сказал – убери, – он делает шаг назад, и его глаза становятся жёлтыми.

– Это из-за неё? – Зина вскидывает голову, и в её глазах – злость и обида. – Она тебе голову заморочила, да? Уехала, а ты всё равно за ней бегаешь.

– Если ты ещё раз её тронешь – доносом или словом, – я сотру тебя в порошок. Ты меня поняла? – рычит Потап, и в его голосе слышится такое, что Зина бледнеет.

– Поняла, – шепчет она и выбегает из ординаторской, даже не взяв кофе.

Потап садится за стол, закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь успокаивается. Он сделал первый шаг – отказался от Зины. Не от женщины, а от привычки. От грязи, которая была ему привычна. Открывает телефон, смотрит на сообщение, которое он отправил Алисе – оно остаётся не прочитанным, но он знает, что она услышит. Он набирает её номер снова, и снова голосовая почта.

– Алиса, – говорит он. – Я был у психолога. Это было тяжело. Но я сделаю это снова. И снова. И анализы сдам. Мы должны попробовать. Ради сына.

Внутри медведь, который выл и скрёбся, затихает. Он знает – началась новая жизнь. И он готов к ней. Даже если придётся просить прощения на коленях. Даже если придётся ждать у подъезда дни и ночи. Он не отступит. Потому что теперь у него есть цель – не работа, не власть, не бабы, а семья. Которую он потерял по собственной глупости. И которую готов вернуть любой ценой.

После разговора с Зиной Потап чувствует странное, непривычное облегчение – будто скинул с плеч мешок с грязным бельём.

Он пьёт кофе, и тут заходит Катюха. Она в свежем халате, с папкой историй болезней, и её лицо – спокойное, без тени кокетства. Она не подлизывается, не трогает его за плечо, не строит глазки. Она просто кладёт папку на стол и говорит:

– Илья Потапович, у вас через час лапароскопия. Пациентка готова, анализы в норме.

– Хорошо, – отвечает он, и в его голосе нет обычной грубости.

Катюха кивает и выходит. Потап смотрит ей вслед, и его ноздри улавливают её запах – молочный, сладковатый, с нотками ванили и чего-то неуловимого, что напоминает ему о женском теле, о мягкой коже, о жарких объятиях. Внутри медведь, который затих было после разговора с психологом, вдруг напрягается, нюхает воздух, и Потап чувствует, как привычное желание закипает в паху. Он сжимает кружку так, что кофе выплёскивается через край.

– Стоп, – говорит он себе. – Ты решил меняться.

Он смотрит на дверь, за которой скрылась Катюха, и его внутренний демон подсказывает: «Она хочет тебя. Конечно, хочет. Все бабы хотят. Ты Потап, ты лучший, ты можешь взять её прямо сейчас, и она не откажет. Посмотри, как она прошла – бедрами качнула, прическу на затылке поправила. Это же приглашение». Но другая часть его, новая, хрупкая, которая появилась после разговора с психологом, шепчет: «Не трогай. Она не заигрывает. Она просто работает. Не придумывай». Потап трёт переносицу, чувствуя, как внутри закипает злость – на себя, на свою похоть, на эту дурацкую привычку превращать каждую юбку в цель.

Он вспоминает их близость в кабинете – как он взял её грубо, жёстко, не спрашивая, хочет ли она на самом деле. Она не отказала. Она не плакала. Она просто сделала, что он велел. А теперь он видит её каждый день, и она не смотрит с упрёком, не требует продолжения, не намекает. Она просто живёт своей жизнью. И это бесит его – потому что он привык смотреть, как бабы страдают, когда он их бросает. А Катюха не страдает. Или делает вид, что не страдает. Потап не может понять, и это его тревожит.

– Катя, – окликает он её, когда она уже берётся за ручку двери.

Она оборачивается, и в её глазах – не надежда, не страх, а спокойное, почти материнское сочувствие. Будто она знает, через что он проходит, и жалеет его. Это новое. Женщины обычно смотрели на него с вожделением или с обидой.

– Вы что-то хотели, Илья Потапович? – спрашивает она, и её голос звучит ровно, без дрожи.

– Не подведи, – он качает головой, отводит взгляд и слышит, как дверь закрывается.

Он остаётся один, чувствуя, как внутри медведь скребётся, требуя действия, но Потап не поддаётся. Он думает о том, что Катюха, наверное, всё же хочет его – как же иначе, ведь он Потап, он хирург от бога, он лучший любовник в этой больнице, если не в городе. Но она не навязывается, не требует, не клянчит. И это вызывает у него странное, непривычное чувство – уважение.

Он улыбается уголками губ, отодвигает кружку и идёт готовиться к операции. Внутри – тихая, почти невесомая гордость. Он устоял. Не перед Катюхой – перед собой.

После обеда – операция. Потап стоит у стола, скальпель в руке, и рядом с ним – Костя, который всё ещё боится даже дышать. Потап делает разрез, и краем глаза замечает, что Жанна, анестезиолог, смотрит на него из-за ширмы. В её взгляде – привычный призыв, тот самый, который раньше заставлял его ускориться, чтобы побыстрее уйти в подсобку. Но сегодня он не обращает внимания. Он сосредоточен на пациенте, на каждом движении скальпеля. Костя подаёт инструменты, путается, но Потап не рявкает, а спокойно поправляет.

Костя замирает и быстро меняет инструмент. Операция идёт гладко. Потап зашивает разрез, и когда всё заканчивается, снимает перчатки и бросает их в утилизатор.

– Костя, – говорит он, и голос его звучит устало, но без привычной злости. – Ты сегодня молодец. Не подведи в следующий раз.

Костя смотрит на него с изумлением, потом улыбается и кивает. Потап выходит в коридор и видит Жанну – она стоит у двери подсобки, расстегнув халат, и её глаза горят. Она ждёт его, как всегда. Но Потап проходит мимо, даже не замедляя шаг. Она окликает его:

– Потап, ты чего? У тебя же перерыв.

– Некогда, – бросает он, не оборачиваясь.

– А я думала, мы…

– Ничего не будет, – он останавливается, но не поворачивается. – Я больше не играю в эти игры.

– Это из-за неё? – Жанна усмехается, но в её голосе слышна обида.

– Из-за себя, – отвечает он и идёт дальше.

В раздевалке он садится на скамейку, закрывает глаза и чувствует гордость – не ту, от которой распирает грудь, а тихую, почти невесомую. Он отказался от Жанны. Не потому, что она больше не привлекает его, а потому, что он хочет быть другим. Он смог. Он справился с собой. Потап открывает глаза, смотрит на свои руки – они чисты, без крови, без следов чужих тел. Он улыбается впервые за долгое время и думает о сыне. О том, что когда он вернётся, то сможет сказать: «Я изменился. Я готов». И это будет правдой.

Он встаёт, поправляет халат, и в этот момент телефон в кармане вибрирует. Коротко, один раз. Потап достаёт его, смотрит на экран, и его сердце срывается в галоп. Сообщение от Алисы. Он открывает его дрожащими пальцами, боясь, что это «не беспокой меня больше» или «забудь о нас». Но на экране всего одна строчка:

«Я подумала. Приезжай. Но если соврёшь – убью».

Он перечитывает три раза, не веря своим глазам. Потом ещё раз – вслух, шёпотом, чувствуя, как слова обжигают губы: «Приезжай. Приезжай. Приезжай». Внутри медведь, который выл и скрёбся все эти недели, вдруг затихает – не от боли, не от бессилия, а от чего-то другого, огромного, незнакомого. Потап не знает, как это называется. Может быть, надежда. А может быть, любовь. Он не разбирается в таких вещах. Он просто хватает куртку, ключи и выбегает из раздевалки.

В коридоре он сталкивается с Костей, который тащит стопку карт, и чуть не сбивает его с ног.

– Илья Потапович, вы куда? У вас через полчаса консилиум!

– Я скоро, – бросает он на ходу.

Главврач сидит в своём кабинете, пьёт чай и листает бумаги. Когда Потап врывается без стука, он поднимает брови, но не ругается.

– Илья, ты чего? Вид у тебя… как у привидения.

– Геннадий Аркадьевич, – Потап подходит к столу, кладёт руки на столешницу. – Мне нужен перевод.

– Куда? – главврач отставляет чашку.

– В Великий Новгород. В областную больницу. Хирургом. На любую ставку.

Главврач смотрит на него долгим взглядом, потом вздыхает.

– Ты понимаешь, что это значит? У нас здесь очередь на операции, ты – лучший. Я не могу тебя отпустить просто так.

– Я понимаю, – Потап сжимает край стола, чувствуя, как дрожат пальцы. – Но я должен. Ради сына.

– Сын? – Геннадий Аркадьевич смотрит на него во все глаза. – У тебя сын?

– Да. И он там. Я должен быть рядом.

Главврач молчит. Он смотрит на Потапа – на его жёлтые глаза, на его дрожащие руки, на его решительное лицо – и понимает, что спорить бесполезно.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Иди, работай. Я дам ответ завтра.

Потап выходит из кабинета, и его колотит. Он не знает, согласится ли Геннадий Аркадьевич, не знает, найдётся ли место в другой больнице. Возможно, там снова придется бороться за территорию и уважение других оборотней. Но он знает одно – он должен попробовать.