Текст книги "Ты моя, лисица! (СИ)"

Автор книги: Влада Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 15. Скандал

Потап сидит в своём кабинете и смотрит на телефон, на котором открыт список всех женских консультаций и гинекологических отделений Санкт-Петербурга. Он обводит пальцем первую строчку, муниципальное учреждение, и набирает номер, и ему отвечает усталый женский голос.

– Женская консультация, слушаю.

Потап прокашливается, пытается придать голосу спокойствие, но он выходит хриплым, почти рычащим.

– Мне нужна Алиса Львовна Лисицына. Гинеколог.

– Лисицына? – женщина замолкает, шуршит бумагами. – Нет такой. Не работала, не работает. Вы куда звоните?

– В роддом номер девять, – Потап чувствует, как внутри всё сжимается. – А она могла устроиться к вам недавно?

– Могла, да не устроилась, – в голосе слышится усмешка. – У нас вакансий нет. Давно.

– А в другие отделения? В соседние…

– Молодой человек, я не справочная. Ищите сами.

Разговор обрывается. Потап смотрит на неё несколько секунд, потом швыряет на стол и трет переносицу. Внутри медведь начинает царапать рёбра – глухо, требовательно.

– Ладно, – шепчет он сам себе. – Ладно. Дальше.

Он берёт следующий номер – частная клиника на Петроградской, где Алиса когда-то хотела работать. Набирает, ждёт. На этот раз отвечает молодой администратор, голос вежливый, пластиковый.

– Добрый день, клиника «Авиценна», чем могу помочь?

– Здравствуйте, – Потап старается говорить ровно, но его пальцы барабанят по столу. – Подскажите, пожалуйста, у вас работает гинеколог Лисицына Алиса Львовна?

– Лисицына? – пауза, клавиши щёлкают. – Нет, такой нет. А кто её рекомендовал?

– Я её муж, – выдавливает Потап, и это слово обжигает горло. – Хочу записать жену на приём.

– Понятно. – администратор смягчается, но голос остаётся дежурным. – Вы не ошиблись клиникой? Может, она в другом филиале?

– Не знаю, – цедит Потап. – А вы можете проверить?

Потап долго слушает тишину в трубке, пока не возвращается администратор. Алиса здесь тоже не работает. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и смотрит на список. Десять клиник. Двадцать. Он обзвонит все, если понадобится. Он набирает третий номер – женская консультация на Василеостровской, где они когда-то вместе проходили практику. Длинные гудки, потом щелчок, и голос пожилой женщины, знакомый, почти родной – Вера Павловна, которая учила их заполнять карты.

– Консультация номер семь, добрый день.

– Вера Павловна? – Потап не узнаёт свой голос – он звучит глухо, почти жалко. – Это Илья Медведев, хирург из сорок пятой. Вы меня помните?

– Илья Потапович? – пауза, потом тёплое, удивлённое. – Конечно, помню. А чего звоните? Не случилось ли чего?

– Скажите, – Потап сглатывает, чувствует, как пересохло в горле. – Алиса Лисицына к вам не устраивалась? Ну, после декрета?

Тишина. Вера Павловна молчит так долго, что Потап начинает слышать, как кровь стучит в висках.

– Илья Потапович, – наконец говорит она, и в её голосе появляется осторожность. – Алиса Львовна не работала у нас.

Он откидывается в кресле, закрывает глаза, и внутри медведь воет – не рычит, а воет по-настоящему, протяжно, как собака на цепи. Потап трёт лицо руками, потом резко встаёт, подходит к окну. Он не сдастся. Он обзвонит всё, что можно, придумает легенду, унизится, соврёт, но найдёт. Он возвращается к столу, берёт телефон и набирает следующий номер.

– Детская поликлиника номер три, – отвечает звонкий голос. – Слушаю.

Потап сглатывает, собирается с мыслями.

– Здравствуйте, я отец новорождённого. Мальчик, родился двадцатого числа. Хочу узнать, не зарегистрирован ли мой ребёнок в вашей поликлинике? Мы переехали недавно, и…

– ФИО ребёнка? – перебивает администратор.

– Медведев, – Потап называет свою фамилию, не придумав ничего лучше. – Илья… Ильич.

– По какому адресу вы прописаны?

Потап замолкает. Он не знает адреса Алисы. Он не знает даже района.

– Мы временно не прописаны, – выдавливает он. – Живём у родственников.

– Тогда вам нужно обратиться в поликлинику по месту временного пребывания, – администратор говорит ровно, но в голосе проскальзывает усталость. – Без адреса я не могу проверить.

– А если я назову имя матери? – Потап чувствует, как в голосе проскальзывают отчаянные нотки. – Лисицына Алиса Львовна.

– Молодой человек, мы не ищем детей по фамилии матери. Дайте мне адрес, или я вынуждена прервать разговор.

– Пожалуйста, – Потап сжимает трубку, чувствует, как пот заливает пальцы. – Это очень важно. Мой ребёнок может быть болен, мне нужно…

– Вы сказали, он родился двадцатого? – администратор смягчается, но ненадолго. – Свидетельство о рождении уже получили? Тогда обратитесь в паспортный стол. Удачи.

Потап сидит, глядя на телефон, и чувствует, как внутри медведь затихает, съёживается, и это ещё страшнее, чем вой. Он не знает, куда звонить дальше. Он перебирает список – ещё десять клиник, двадцать, – но внутри уже пульсирует отчаяние: она ушла. Она не оставила следов. Он никогда её не найдёт.

Потап отбрасывает телефон, встаёт и начинает ходить по кабинету – от стены к стене, от стены к стене, – и его ботинки гулко стучат по линолеуму. Везде одно и то же – вежливое «нет», иногда раздражённое «мы не разглашаем информацию», иногда удивлённое «а кто её ищет?».

Проходит неделя, вторая. Потап работает как автомат – операции, обходы, консилиумы. Он почти не разговаривает с коллегами, игнорирует Зину, которая продолжает подлизываться, и даже Жанна получает от ворот поворот. Он ездит домой, засыпает в пустой постели, и ему снятся медовые глаза ребёнка. Утром он просыпается и снова идёт на работу, потому что если остановится, то сойдёт с ума.

***

Зина чувствует его слабину. Она видит, что Потап стал рассеянным, реже огрызается, пропадает в кабинете с закрытой дверью и даже не смотрит в её сторону, когда она проходит мимо с кофе. Раньше он хотя бы огрызался, бросал короткое «отвали», а теперь просто не замечает – как будто её не существует вовсе. Это бесит Зину сильнее, чем его грубость, потому что равнодушие она не умеет побеждать. Она привыкла добиваться своего через скандалы, слёзы, требования, но против пустоты её оружие не работает. Она решает действовать иначе: не ждать, пока он заметит, а ворваться в его жизнь с ноги, захватить территорию, заявить права. В её голове уже созрел план: она переедет к нему, будет готовить, стирать, ублажать, и он поймёт, что без неё ему не выжить. Зина не думает о том, что Потап может сопротивляться. Она вообще не привыкла думать о чужих желаниях.

Однажды вечером, когда Потап возвращается домой уставший после двенадцатичасовой смены и новых безуспешных звонков в клиники, его встречает у подъезда Зина. Она стоит, прислонившись к стене. Рядом с ней – два чемодана.

– Илья, – говорит она, преграждая ему путь, – мы должны поговорить.

– Не сейчас, – он обходит её, но она хватает его за рукав.

– Я буду здесь жить, – заявляет Зина, и её голос звучит так, будто она решает, куда поставить новый диван.

– С ума сошла? – он даже не повышает голос, потому что шок перекрывает ярость.

– Я всё решила, – Зина подхватывает чемоданы и, не дожидаясь приглашения, идёт к подъездной двери. – Ты один, я одна. Самое время. Не бойся, я тебя не стесню.

Потап не двигается. Он выдыхает, трёт переносицу, и внутри него медведь начинает рычать – от злости, от бессилия, от того, что бабы лезут в его жизнь, когда он меньше всего этого хочет.

– Зина, – говорит он, и его голос становится тихим, почти ласковым – тот самый тон, который у него появляется перед тем, как он взрывается. – Ты сейчас развернёшься и уйдёшь. По-хорошему.

– А по-плохому? – она не оборачивается, идёт вперёд, гремя колёсами чемоданов по плитке.

– По-плохому я вызову полицию и скажу, что ты проникла в чужое жильё.

– Не посмеешь, – усмехается Зина, но в её голосе уже нет уверенности.

Она останавливается у его двери, ждёт, что он откроет. Потап не открывает. Он загораживает проход и смотрит на неё сверху вниз, и она чувствует себя маленькой, нелепой, с этими чемоданами и дурацкой надеждой, что он её пустит.

– Зина, – он наклоняется к её лицу, и она видит в его глазах не злость, а усталость – такую глубокую, что ей становится страшно. – Ты мне никто. Слышишь? Никто. Я купил тебе шубу, я трахал тебя, я перевёл в удобную смену. Мы квиты. Я не хочу тебя видеть на своем пороге.

Она замирает. Её губы дрожат, глаза наполняются слезами – настоящими, не наигранными.

– Ты не можешь так со мной, – шепчет она. – Я же тебя… я же…

– Что? – он сжимает кулаки, и его голос становится громче. – Ты меня любишь? Не смеши. Ты хочешь, чтобы я тебя обеспечивал. Ты хочешь кольцо, квартиру, статус. А я хочу, чтобы ты ушла.

– Я не уйду, – в её голосе появляются истерические нотки. – Ты меня обесчестил! Всё отделение знает, что мы спали вместе!

– И что? – Потап усмехается, и эта усмешка ледяная. – Ты думаешь, мне есть дело до того, что думают эти клуши? Уходи, пока я не вышвырнул тебя вместе с твоим чемоданом.

Она пятится, но потом вдруг орёт на весь двор:

– Помогите! Маньяк! Он меня чуть не убил!

Потап не двигается, только смотрит на неё с презрением.

– Кричи громче, – говорит он спокойно. – Пусть все видят, какая ты.

Зина кричит ещё несколько минут, но никто не выходит, никто не вызывает полицию. Потап стоит, сложив руки на груди, и ждёт. Она сдаётся первой.

– Ты ещё пожалеешь! – кричит она, когда двери за ним закрываются.

***

На следующий день Потап приходит на работу раньше обычного. Он не спал всю ночь, ворочался, представлял, как найдет Алису. В раздевалке он переодевается в свежий халат, завязывает пояс и идёт в ординаторскую, даже не взглянув на пост, где обычно дежурит Зина. Он не хочет её видеть. Не хочет вспоминать её крики на лестнице, её безумные глаза со слезами.

В ординаторской пусто. Только Костя сидит, уткнувшись в журнал, и, когда Потап заходит, подскакивает, как ужаленный.

– Илья Потапович, я уже приготовил истории болезней, анализы на столе, и ещё… – тараторит он, но Потап отмахивается.

– Потом. Кофе сделай лучше.

Костя исчезает, и Потап остаётся один. Он садится за стол, открывает ноутбук, но вместо работы смотрит на список клиник, который так и лежит на столе – с зачёркнутыми адресами. Он почти всех обзвонил. Никто не видел Алису. Никто не знает, где она. Его пальцы барабанят по столу, и он чувствует, как внутри поднимается знакомая, глухая злость – на себя, на свою беспомощность, на эту женщину, которая умела исчезать так, что даже запаха не осталось.

В дверь стучат. Потап поднимает голову, видит Катюху – и та смотрит на него растерянно, даже испуганно.

– Илья Потапович, – говорит она тихо, оглядываясь по сторонам. – Там такое… Зина написала донос. Главврачу. Я видела бумагу у него на столе, когда заходила за подписями.

Потап замирает.

– Что за донос?

– Про Алису Львовну, – Катюха мнёт край халата.

Потап медленно опускает кружку. Он смотрит на Катюху, но не видит её – перед глазами только Зина, её перекошенное лицо, её крик: «Ты пожалеешь!»

– Донос у главврача? – переспрашивает он, и в голосе появляется металл.

– Да, на столе лежит. Секретарша сказала, он ещё не читал, только принесли утром.

Потап встаёт, и стул с грохотом отлетает назад.

– Спасибо, Катя, – говорит он и выходит из ординаторской, даже не взглянув на Костю, который возвращается с кофе и застывает с открытым ртом.

Он идёт к лифту, но потом решает подняться пешком – ему нужно время, чтобы успокоиться, чтобы не влететь в кабинет главврача с рыком. Он считает ступеньки, сжимает кулаки, и на втором лестничном пролете его нагоняет Жанна.

– Потап, ты чего такой? – она хватает его за рукав.

– Не сейчас, – он вырывается, не глядя.

– Зина?

– Я сказал – не сейчас.

Он оставляет её на площадке и идёт дальше, чеканя шаг, и в его голове пульсирует одна мысль: «Успеть. Уничтожить. Не дать ей испортить жизнь Алисе».

В приёмной главврача тихо. Секретарша, пожилая женщина с вечно сонным лицом, дремлет за столом. Потап проходит, не здороваясь, – она даже не вздрагивает. Он заглядывает в кабинет: главврача нет, только папки на столе, телефон, и прямо в центре, на видном месте – лист бумаги со знакомым почерком.

Потап заходит, закрывает за собой дверь и подходит к столу. Он смотрит на бумагу, и его глаза желтеют. В доносе – крупные буквы, казённый язык, но за ними он видит лицо Зины, её злость, её желание отомстить. Он читает: «...угроза здоровью новорождённого...» – и внутри него медведь поднимается на задние лапы, готовый рвать.

Он берёт лист и, не читая больше, складывает его пополам, потом ещё раз, потом ещё – до тех пор, пока не остаётся маленький плотный квадрат. Он суёт его в карман халата, выходит в приёмную и, не глядя на секретаршу, идёт в туалет.

В кабинке он достаёт бумагу, смотрит на неё и медленно, методично начинает рвать на мелкие кусочки. Клочки падают в унитаз, кружатся в воде, и он спускает воду, наблюдая, как они исчезают – вместе с доносом, с угрозой, с надеждой Зины его шантажировать. Он смывает второй раз, третий – до тех пор, пока в воде не остаётся ничего. Потом моет руки, смотрит на себя в зеркало, и в отражении видит не хирурга, не заведующего, не альфа-самца, а человека, который только что уничтожил улики – впервые в жизни, ради женщины, которая его не слышит и, может быть, уже никогда не услышит.

Он возвращается в ординаторскую, садится за стол, и через пять минут его вызывает главврач.

Кабинет главврача пахнет кожей и старыми книгами. Геннадий Аркадьевич сидит в кресле, сложив руки на груди, и его глаза – цепкие, усталые – смотрят на Потапа с подозрением.

– Илья Потапович, – говорит он, не приглашая сесть. – У меня был неприятный документ на столе утром. Теперь его нет. Вы ничего не знаете?

Потап не моргает. Он стоит перед столом, прямой, как шомпол, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени волнения.

– Какой документ?

Главврач смотрит на него долгим взглядом, и Потап чувствует, как внутри медведь напрягается, готовый к прыжку.

– Я знаю, что ты уничтожил его, – наконец говорит Геннадий Аркадьевич, и в его голосе появляется усталость. – И знаю, что это Зина написала. Но у меня нет доказательств.

– Потому что это ложь, – Потап даже не отрицает.

– А почему она врёт?

– Потому что я отказал ей в повышении. Она обиделась. И решила отомстить через Алису.

Главврач вздыхает, снимает очки и трет переносицу.

– Слушай, Илья, – он смотрит на Потапа почти отечески. – Я не знаю, что у тебя там с этой Лисицыной. Но если Зина напишет ещё один донос – я буду вынужден провести проверку. У нас не театр абсурда.

– Она не напишет, – отвечает Потап, и в его голосе звучит уверенность. – Я поговорю с ней.

– Поговори, – главврач смотрит на часы. – Свободен.

Потап выходит в коридор, и только там, когда дверь за ним закрывается, он чувствует, как дрожат колени. Он впервые в жизни солгал начальнику, впервые в жизни уничтожил документ. Он идёт к своему отделению, и внутри него что-то меняется – не как щелчок выключателя, а как медленный, неумолимый сдвиг тектонической плиты.

Он не знает, что теперь будет. Не знает, простит ли Алиса. Не знает, увидит ли сына. Но знает одно: он стал тем, кем никогда не был – человеком, который готов рискнуть всем ради того, чего нет. И это странное, почти болезненное чувство наполняет его пустоту чем-то новым, незнакомым, похожим на надежду.

Глава 16. След

Боль приходит не сразу. Сначала это просто неприятное ощущение в основании шеи – там, где позвоночник переходит в череп, – будто кто-то невидимой нитью стягивает мышцы. Потап трёт это место ладонью, пожимает плечами, думает, что просто застудил или отсидел в неудобной позе за операционным столом. Он принимает обезболивающее, мажет мазью, ставит согревающий компресс, но боль не уходит. Она становится глубже, острее, будто кто-то ввинчивает сверло в позвоночник, медленно, методично, с каждым днём всё сильнее.

Он не может повернуть голову вправо. Ему приходится разворачиваться всем корпусом, чтобы посмотреть на ассистента во время операции, и это бесит его – его идеальное тело, его выверенные движения вдруг дают сбой. Он злится на себя, на эту боль, на своё бессилие. Он проходит рентген, потом МРТ, сам изучает снимки. Всё чисто. Ни грыж, ни защемлений, ни остеохондроза, ни даже намёка на воспаление. Врач-невролог, к которому он идёт на консультацию, разводит руками:

– Илья Потапович, у вас идеальная шея. Как у космонавта. Я не вижу патологии.

– А боль? – возражает Потап, и его глаза желтеют от бессилия.

– Возможно, психосоматика, – предполагает невролог и тут же жалеет об этом, потому что Потап смотрит на него так, будто собирается свернуть челюсть.

Потап уходит, хлопнув дверью. Психосоматика. Какая, на хер, психосоматика, когда он хирург, когда он каждый день режет живые тела, когда он Потап, мать его, Медведев? Он пьёт коньяк, но боль не уходит.

На работе он злой, сосредоточенный, почти не разговаривает с коллегами. Костя обходит его стороной, Зина тоже не суётся после истории с доносом. Только Жанна, когда они сталкиваются в коридоре, смотрит на него долгим взглядом и говорит:

– Ты себя в зеркало видел? Мешки под глазами, ходишь, как зомби. И шеей всё время крутишь, будто болит.

– Не твоё дело, – отвечает он, но внутри медведь подсказывает: может, она права. Может, надо к кому-то ещё сходить. Не к человеку – к оборотню.

Аркадий Степанович – старый хирург, ещё из тех, кто помнит времена, когда оборотни скрывались в лесах, а не в элитных клиниках. Он давно на пенсии, но иногда консультирует сложные случаи, потому что его нюх и чутьё до сих пор острее любого томографа. Потап звонит ему, договаривается о встрече, и вечером, после смены, едет к нему в старый дом на окраине Питера.

Аркадий Степанович встречает его на пороге. Он низкий, коренастый, с седой бородой и глазами, которые смотрят из-под густых бровей с прищуром, будто видят больше, чем положено.

– Проходи, Илья, – говорит он, пропуская Потапа в комнату, где пахнет травами и воском. – Рассказывай.

– Шея болит, – Потап садится на табурет, трогает основание черепа. – Ничего не помогает. Рентген, МРТ – всё чисто. Невролог говорит – психосоматика.

– Психосоматика, – хмыкает старик, обходя Потапа вокруг. – Может, и психосоматика. А может, и нет. Раздевайся до пояса.

Потап послушно снимает рубашку. Аркадий Степанович оглядывает его, потом кладёт ладони на плечи и закрывает глаза.

– Расскажи, когда началось, – говорит старик, не открывая глаз.

– Недели две назад. Сначала ерунда, а потом разболелось так, что я не могу голову повернуть.

– А до этого? Две недели назад – что случилось? Кого встретил? С кем расстался?

Потап молчит. Он знает, что случилось. Алиса уехала. Сын. Он остался один. Но он не может сказать это вслух, потому что это делает его слабым.

– Женщина ушла, – наконец выдавливает он. – С ребёнком.

– А-а-а, – старик открывает глаза и убирает руки. – Дело ясное, что дело тёмное. Ты знаешь, что такое метка истинности? – спрашивает он.

– Сказки, – Потап кривится. – Бабушкины сказки.

– А вот и нет, – старик вешает снимок на световой экран. – Видишь? Ничего нет. Но боль – есть. Потому что это не тело болит. Это душа.

Потап смотрит на снимок, потом на Аркадия Степановича, и в его глазах – скепсис, смешанный с тревогой.

– Метка истинности, – объясняет старик, – это когда один оборотень оставляет след на другом. Не зубами, не когтями, а чем-то глубже. Чаще всего – когда кусает в приступе страсти или ярости. Или когда защищает. И тогда у того, на ком метка, болит то место. Болит, пока не будет рядом тот, кто оставил метку.

– Бред, – Потап встаёт, натягивает рубашку. – Я хирург, я не верю в эту хрень.

– А ты проверь, – старик не обижается, только усмехается. – Подумай, кто тебя за шею кусал. Может, вспомнишь.

Потап выходит на улицу, садится в машину и долго сидит, глядя в лобовое стекло. Вспомнить. Он пытается вспомнить, но в его голове – тысячи поцелуев, укусов, царапин. Столько женщин, что он не помнит ни лиц, ни имён. И только одна, которая ушла, оставила след. Он трогает основание шеи, и в этот момент память подбрасывает картинку: Алиса сверху, её волосы падают на лицо, её зубы впиваются ему в плечо, а потом – в шею, когда он кончает. Она укусила его. Сильно, почти до крови. Он тогда зарычал от неожиданности, а она испугалась, что переборщила, и начала зализывать ранку. Он забыл об этом на следующий день. А она, может быть, помнила.

– Твою мать, – шепчет он, и внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг замолкает. Он понял. Это метка. Это его тело кричит об Алисе. Болит, пока она не вернётся. Или пока он не найдёт её.

***

Корпоративный праздник в честь двадцатипятилетия больницы проходит в актовом зале, который украсили воздушными шарами и бумажными гирляндами – дёшево, сердито, но главврач доволен. Потап появляется ровно к началу, потому что обещал быть, и потому что не прийти – значит привлечь лишнее внимание. Он надел свежую рубашку, причесался, даже побрился, но в зеркале видит чужое лицо – осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, будто не спал неделю. Он почти не спал. Только ворочался, вспоминал Алису, её запах, её голос, и боль в шее пульсировала в такт сердцу, не давая забыть.

Зал гудит голосами – человек сто, врачи, медсёстры, санитарки, администраторы. Все в нарядном, женщины в платьях, мужчины в пиджаках. Потап берёт с подноса бокал шампанского, делает глоток и чувствует, как пузырьки щекочут нёбо, но не приносят облегчения. Главврач, Геннадий Аркадьевич, выходит на сцену, произносит длинную речь про «верность долгу», «бессонные ночи», «лучших сотрудников». Потап улыбается, когда говорят о ветеранах, кивает, поднимает бокал, но улыбка не доходит до глаз – она застывает где-то в уголках губ, как маска, которую он забыл снять. Ему кажется, что все видят эту маску, что все знают: он здесь чужой.

Он оглядывает зал. Костя, интерн, сидит за дальним столиком и боится поднять глаза – Потап вчера накричал на него за неправильно заполненный протокол, и парень до сих пор краснеет при встрече. Жанна танцует с кем-то из анестезиологов, смеётся, запрокинув голову, и её платье блестит под светом ламп. Зина сидит через несколько столов, и её взгляд – липкий, злой – буравит Потапа. Она пьёт белое вино, и её щёки раскраснелись. Она не подходит к нему, и он рад этому. Ему не до неё.

На сцену выходит самодеятельность – медсёстры поют частушки, потом танцуют, и все хлопают, смеются, кто-то даже свистит. Потап допивает шампанское, берёт ещё одно, потом третье, но алкоголь не действует – он слишком напряжён, слишком сжат, как пружина. Внутри пустота, которую не заполнить ни вином, ни музыкой, ни чужими улыбками. Он отходит к окну, ставит бокал на подоконник и смотрит на парковку, где в темноте блестят капли дождя. Ему хочется уйти. Сейчас. Не прощаясь. Сесть в машину и ехать.

– …да, она такая, – вдруг слышит он за спиной разговор, который ведут двое мужчин у соседнего стола. Заведующий терапевтическим отделением – толстый, красномордый, с вечно потной лысиной – и завхоз, худой, с длинным носом, похожий на цаплю.

– Каждый месяц собирает чемодан и уезжает к маме, – продолжает терапевт. – В Вологду, к маме. И каждый раз я за ней, как пёс, бегаю. Прощения прошу, цветы таскаю.

– А ты не бегай, – советует завхоз, жуя бутерброд. – Пусть сидит, пока не надоест.

– А ребёнок? – вздыхает терапевт. – Ей же с ребёнком там тяжело. Мать помогает. Вот и ездит.

Потап замирает. Эти слова – «к маме», «ребёнок», «помогает» – врезаются в сознание, как скальпель. Он вдруг понимает то, что было так очевидно, но до чего он не мог додуматься. Конечно. Алиса уехала к маме. Куда ещё может податься женщина с новорождённым, без денег, без собственного жилья?

Потап выходит из актового зала в коридор, и первое, что он делает, – набирает номер кадровички. Та не отвечает. Он идёт по коридору, заглядывает в отдел кадров – пусто, только запах сигарет и кофе. Она на банкете, конечно. Все на банкете. Он возвращается в зал, берёт бутылку вина и садится за столик в углу, откуда видно всех. Он ищет её – пожилую женщину с вечно недовольным лицом, оборотня, который работает в больнице с незапамятных времён. Её зовут Зоя Сергеевна, и она не любит Потапа – считает его выскочкой, бабником, человеком без совести. Но сегодня он должен заставить её помочь.

Он находит её за столиком в компании двух медсестёр. Зоя Сергеевна пьёт красное вино, ест оливье и рассказывает какой-то длинный анекдот. Потап ждёт, когда она закончит, подходит, берёт её под локоть и ведёт в сторону – подальше от коллег.

– Илья Потапович, вы что? – возмущается она. – Я не танцую.

– Мне нужно с вами поговорить, – он говорит тихо, почти шёпотом. – Конфиденциально.

– О чём?

– О Лисицыной.

Зоя Сергеевна замирает, её глаза сужаются, и Потап чувствует, как её нюх – старый, острый – сканирует его запах.

– Алиса Львовна уволилась. Давно.

– Мне нужен её адрес. Прописки.

– Это закрытая информация, – она вырывает локоть и делает шаг назад. – Я не имею права.

– Зоя Сергеевна, – Потап делает шаг следом, и его голос становится мягче, даже ласковее – он умеет быть таким, когда хочет, но редко хочет. – Я отец её ребёнка. Она уехала, я не знаю где она, и мне нужно её найти. Мне нужно быть с сыном.

– Сын? – она смотрит на него с подозрением. – У Алисы сын?

– Да, – Потап чувствует, как слова застревают в горле.

Зоя Сергеевна молчит, обдумывает.

– Вы работаете здесь двадцать пять лет? – спрашивает он.

– Тридцать, – поправляет она.

– И ни разу не просили у меня помощи. А я лучший хирург.

– Это взятка, – она усмехается, но в её глазах уже нет прежней твёрдости.

– Это благодарность, – поправляет Потап. – За то, что вы поможете отцу найти своего ребёнка.

Она молчит долго, так долго, что Потап чувствует, как внутри медведь начинает выть. Потом она вздыхает, смотрит на него и говорит:

– Ждите меня у кадров через десять минут. Только никому ни слова.

Она уходит, а Потап выходит на улицу, чтобы перевести дух. Внутри него всё кипит – надежда, страх, отчаяние. Он не знает, принесёт ли ему этот адрес облегчение, или он упрётся в закрытую дверь, за которой нет Алисы. Он ждёт. Смотрит на часы. Десять минут тянутся как вечность.

Он возвращается в больницу, поднимается на второй этаж, и у кадрового отдела его встречает Зоя Сергеевна с папкой в руках.

– Держите, – она протягивает ему тонкое личное дело. – Только быстро. Я делаю вид, что искала старые бланки.

Потап открывает папку, просматривает дипломы, сертификаты, заявление о приёме на работу – и находит копию паспорта. Находит прописку. Он закрывает папку, возвращает её, и смотрит на Зою Сергеевну.

– Спасибо, – говорит он, и в его голосе – столько благодарности, сколько она не слышала от него никогда.

– Лучше бы вы благодарили не меня, а её, – качает головой старуха. – Что вы с ней сделали, Илья Потапович? Она хорошая была. Тихая. А вы…

– Я знаю, – перебивает он и уходит, не слушая.

Он почти бежит к парковке, и внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг замолкает. Он знает, куда ехать. Он найдёт её. Он не успокоится, пока не увидит её лицо, пока не возьмёт на руки сына. Он садится в джип, заводит двигатель и смотрит на карту. Два часа езды. Он выезжает, даже не оглянувшись на освещённые окна больницы, где всё ещё идёт праздник, где все радуются, смеются, живут дальше. А он едет к той, кто стала его болью, его меткой, его единственной надеждой.