Текст книги "Ты моя, лисица! (СИ)"

Автор книги: Влада Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 7. Привычка брать своё

После лапароскопии Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, бросает их в бак и идёт по коридору в сторону ординаторской, чувствуя, как внутри ещё пульсирует напряжение, которое не сняла ни Жанна, ни Зина, ни утренняя разрядка в джипе. Ему нужно что-то другое – не быстрый механический секс в подсобке, а полный контроль, время, чтобы растянуть удовольствие и выпустить зверя на свободу. На посту он замечает Катюху – молодую ассистентку, которая вышла из декрета три недели назад и до сих пор ходит в форме, которая трещит по швам на её округлившихся бёдрах и груди. Катюха всегда пахла по-другому – не духами, не феромонами из флакончика, а чем-то молочным, сладковатым, настоящим, и этот запах сегодня кажется ему особенно острым, будоражащим медвежье нутро. Она не пытается привлечь его внимание, не красит губы и не задирает юбку, но её природный аромат – чистый, тёплый, без примеси химии – действует на него сильнее любых ухищрений Зины или Жанны.

– Катя, зайдите ко мне в кабинет, – говорит он, проходя мимо, и даже не смотрит на неё, потому что уверен: она подчинится. Её запах становится гуще, насыщеннее, когда она слышит его голос, и это верный признак – она готова, хоть и боится.

Катюха краснеет, опускает глаза, потом послушно встаёт и идёт за ним, путаясь в собственных ногах и то и дело поправляя халат, который сползает с плеча. В кабинете Потап закрывает дверь на ключ, и этот щелчок заставляет её вздрогнуть, но она не спрашивает, зачем её позвали, и не пытается уйти. Она знает, зачем. Она ждала этого с того дня, как вышла на работу и почувствовала его запах – терпкий, мускусный, мужской, от которого у неё пересыхало во рту и подкашивались колени, когда он проходил мимо.

Но ей стыдно в этом признаться, она тихо говорит:

– Илья Потапович, я не такая…

Потап подходит к ней вплотную, и его тень накрывает её целиком – он огромный, почти два метра, а она маленькая, круглая, мягкая, и эта разница в размерах заставляет её чувствовать себя беззащитной и желанной одновременно.

– Катюха, ты такая же, как все…

Он не говорит больше ни слова, просто запускает руки под её халат, находит грудь и сжимает её – осторожно, но уверенно, чувствуя, как твёрдые соски упираются в его ладони даже через ткань бюстгальтера. Катюха задерживает дыхание, вцепляется пальцами в его предплечья, но не отталкивает. Она не может оттолкнуть – не из страха, а из паралича желания, который сковал каждую мышцу.

Он мнёт её грудь обеими руками, сжимает, оттягивает соски сквозь кружево, чувствуя, как они становятся ещё твёрже, как она выгибается навстречу. Его пальцы расстёгивают пуговицы халата, потом блузки, и он запускает руки внутрь, сдвигая чашечки бюстгальтера вверх и оголяя грудь – налившуюся, с тёмными сосками, которые торчат от одного только прикосновения. Он наклоняется и берёт один сосок в рот, облизывает его круговыми движениями, прикусывает, и Катюха стонет – тихо, сдавленно, закусывая губу. Потап чувствует, как её запах становится гуще, влажнее, и это подстёгивает его, заставляет опустить руки ниже.

Он отстраняется, разворачивает её спиной к себе и толкает вниз, заставляя опуститься на колени. Катюха подчиняется, даже не пытаясь сопротивляться, и оказывается прямо у окна, за которым видны огни ночного города и чьи-то тени, проходящие по двору. Потап дёргает жалюзи, но не закрывает до конца – оставляет щель, через которую каждый, кто окажется на той стороне, может увидеть её силуэт, стоящий на коленях в кабинете главного хирурга. Катюха понимает это и краснеет ещё сильнее, но внутри неё разгорается не только стыд, но и странное, запретное возбуждение от того, что её могут заметить.

– Ты думала, я не замечу, как ты смотришь на меня в операционной? – его голос звучит низко, почти ласково, но от этой ласки у неё мурашки. – Думала, не почую, как ты мокнешь, когда я рядом?

Он становится на колени у неё за спиной, и она слышит, как его дыхание меняется – становится глубже, чаще, с хрипотцой. Потап запускает руку под её юбку, проводит по влажным трусам, чувствует, как они промокли насквозь, и усмехается. Его кожа начинает покрываться шерстью – грубой, густой, тёмной, она проступает на предплечьях, на груди, на животе, но Катюха не видит этого, она только чувствует. Она не знает, что он частично обернулся, но её нюх улавливает изменение запаха – более звериный, лесной, с нотками мускуса и пота, и от этого аромата у неё кружится голова.

Потап задирает ей юбку на спину, оголяя ягодицы, и на секунду замирает, разглядывая белое кружево трусов, которые уже не скрывают влажной полоски, проступившей насквозь. Он стягивает их одним движением, и Катюха слышит, как эластичная резинка щёлкает по бедру, но не чувствует боли – только холодный воздух касается её разгорячённой кожи, и она вздрагивает. Потап наклоняется и проводит языком по её позвоночнику – от копчика до лопаток, медленно, с нажимом, и она выгибается, упираясь ладонями в пол, не в силах сдержать стон.

Он проводит ладонью по её ягодицам – мягко, почти нежно, – потом шлёпает, не сильно, но так, что она вскрикивает и подаётся вперёд, упираясь лбом в стену. Шлепок за шлепком, сначала лёгкие, потом тяжелее, от каждого хлопка её тело вздрагивает, кожа розовеет.

– Какая же ты мягкая, – он проводит ладонью по её округлым бёдрам, сжимает. – Вся в формах. Я таких люблю. Не то что тощие кошки, которые только и умеют, что спину выгибать.

Медвежий язык высовывается изо рта – длинный, шершавый, розовый – и начинает лизать от клитора к анусу, одним широким движением, собирая её сок, солёный и сладкий одновременно. Он не видит её лица, только слышит её прерывистое дыхание, её всхлипы и стоны, и представляет, как она закусывает губу, как жмурится, как по её щекам текут слёзы удовольствия, смешанные с тушью. Эта картинка заводит его сильнее, чем если бы он смотрел на неё в упор.

Он лижет методично, меняя направление. Катюха кончает быстро, неожиданно для себя самой, с тихим, протяжным стоном, и её тело выгибается, прижимаясь к его лицу, а он продолжает ласкать языком, пока она не начинает всхлипывать от перенапряжения.

– Вот так, – рычит он, не отрываясь, и вибрация от его голоса проникает прямо в неё. – Такая сладкая… я ещё не пробовал никого слаще.

Он раздвигает её ягодицы, наклоняется и проводит языком прямо по анусу – снова медленно, с нажимом, и Катюха вздрагивает, сжимается, но не отодвигается. Потап запускает язык внутрь, совсем чуть-чуть, и она чувствует, как странное, новое ощущение разливается по позвоночнику, смешиваясь с уже привычным жаром во влагалище.

Катюха не ожидала этого, она никогда раньше не пробовала такого, но тело отвечает само – она подаётся назад, прижимаясь к его лицу, и от этого движения его язык проникает чуть глубже, обливая слюной узкое колечко мышц. Она чувствует, как незнакомое, острое ощущение разливается по низу живота, заставляя её сжиматься и разжиматься в такт его движениям.

– Ох… – выдыхает она, и этот выдох получается таким громким, что, наверное, слышно в коридоре.

Он меняет направление – теперь лижет вертикально, от копчика до промежности, захватывая и анус, и начало влагалища, одним длинным, медленным движением. Катюха стонет, подаётся назад, прижимаясь к его лицу, и от этого движения его язык проникает внутрь ануса – совсем чуть-чуть, на пару миллиметров, но этого достаточно, чтобы её тело пронзила острая, как разряд тока, вспышка удовольствия. Она не знала, что так бывает, но сейчас там пульсирует и требует продолжения.

– Пожалуйста… – шепчет она, сама не зная, о чём просит. – Ещё…

Потап усмехается, чувствует её дрожь и подчиняется. Он засовывает язык глубже, на этот раз осознанно, на сантиметр, и водит им внутри. Её сок течёт по внутренней стороне бедра. Она дышит хрипло и часто.

Он вылизывает её несколько минут – целую вечность, как ей кажется, – пока её анус не становится влажным, расслабленным, податливым, а она не начинает скулить и трястись от перенапряжения. Катюха кончает в первый раз неожиданно для себя – прямо под его языком, с тихим, протяжным стоном, и её тело содрогается, прижимаясь к его лицу, а он продолжает ласкать языком, не давая ей отстраниться, вылизывая каждую судорогу, каждый спазм, каждый всхлип удовольствия, который вырывается из её груди.

Катюха обмякает, утыкается лбом в пол, не в силах ни держать голову, ни говорить.

– Смотри, как течёт, – говорит Потап.

Он берёт указательный палец, смачивает его в её же соке – обильно, проводя по всей длине, – и осторожно вводит во влагалище. Один палец, самый тонкий, входит легко, без сопротивления, потому что она уже готова, уже течёт, уже сжимается и разжимается в предвкушении.

– Ещё, – шепчет она.

Потап смачивает два пальца в её соке, который уже течёт по внутренней стороне бедра, и вводит их во влагалище – сразу, без предупреждения, глубоко и резко. Катюха вскрикивает, но не от боли – от полноты, от того, как его длинные, шершавые пальцы растягивают её изнутри, находя ту самую точку, о которой она читала в женских журналах, но муж никогда ее не пробовал найти.

Она задерживает дыхание, чувствует, как её мышцы напрягаются, привыкая к ширине, как внутри становится горячо и полно.

– Там… – выдыхает она, не в силах сформулировать мысль. – Прямо там…

Он смеётся низко, довольно, и не убирает пальцы, а вводит третий, и теперь три пальца растягивают её влагалище. Катюха вскрикивает, пытается отползти – это слишком, слишком много, слишком широко, – но он держит её за бедро и не даёт уйти.

– Чувствуешь, как растягиваю? – он двигает ими медленно, круговыми движениями. – Это только пальцы. Скоро будет член. Ты готова?

– Да, – выдыхает она. – Да, да…

– Тогда не скули.

Она замирает, и через несколько секунд боль уходит, сменяясь тупым, глубоким давлением, которое разливается по всему низу живота. Он двигает тремя пальцами внутри неё – входит и выходит, входит и выходит, – и его большой палец находит клитор, начинает водить по нему круговыми движениями. Катюха чувствует, как к ней подступает вторая волна оргазма, ещё более мощная, чем первая.

– Я сейчас… – стонет она, и её голос срывается. – Я…

Он ускоряется, вводит пальцы глубже, надавливает на точку G сильнее, и она кончает – громко, навзрыд, с криком, который разносится по всему кабинету. Её внутренние мышцы сжимают его пальцы с невероятной силой, а сок течёт по его руке, по её бёдрам, заливая пол. Потап продолжает двигать пальцами, пока последняя судорога не затихает, и только тогда вынимает их, медленно, почти нехотя.

Он облизывает каждый палец по очереди, смакуя её вкус, и Катюха слышит, как он довольно рычит. А потом он расстёгивает ширинку…

Он пристраивается у входа во влагалище, водит головкой по мокрым складкам, дразня, не давая войти, и от этого Катюха начинает скулить, подаваться назад, пытаясь насадиться на него сама.

Он не даёт.

– Смотри, какой большой, – он проводит головкой по её клитору, дразня. – Влезет?

– Влезет, – всхлипывает Катюха.

– Не уверен. Но мы попробуем.

Он ждёт, пока ее начнет бить крупная дрожь от нетерпения, и только тогда входит – медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая её тугое, горячее нутро. Катюха задерживает дыхание, и когда он входит полностью, до самого основания, она выдыхает с облегчением.

Потап замирает на несколько секунд, давая ей привыкнуть к его размеру, потом начинает двигаться – плавно, глубоко, почти выходя и снова входя, и с каждым толчком её тело расслабляется, принимает его, становится мягче, податливее. Он сжимает её бёдра, притягивая к себе, и чувствует, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг него, сжимаются и разжимаются в такт его движениям.

Он ускоряется, входит жёстче, и от этого ритма Катюха начинает постанывать громче, забывая, что в соседних кабинетах могут услышать. Потап не затыкает ей рот – ему нравится этот звук, этот хриплый, срывающийся голос, который вызывает в нём первобытную, животную гордость. Он трахает её быстро, с оттяжкой, и каждое его движение сопровождается влажными, неприличными звуками, от которых у него самого мурашки бегут по спине.

Потап не останавливается. Он суёт два пальца ей в рот, и она послушно облизывает их, а он большим пальцем свободной руки начинает массировать её клитор, смоченный её же соком, который течёт так обильно, что заливает бёдра, колени, даже пол под ногами.

– Потап, я сейчас… я… – шепчет она, но не успевает договорить, потому что её накрывает третья волна – на этот раз не просто оргазм, а сквирт, горячий, обильный, который выплёскивается из неё на его руку, на её бёдра, на пол. Она кричит от восторга и неожиданности, а он продолжает двигаться, жёстко теребя клитор и трахая её одновременно, выжимая из неё последние капли.

Когда она затихает, обмякнув и повиснув на жгуте, Потап выходит, встаёт на колени у неё за спиной и начинает дрочить, глядя на её красную, мокрую промежность, на распухшие складки, на струйки сока, стекающие по ногам.

– Лежи, – он выходит и встаёт у неё за спиной, дроча. – Не двигайся. Я хочу видеть, как моя сперма заливает твою киску.

– Нагуляешь мне ребёнка? – шёпотом спрашивает она, уже не понимая, что говорит.

– Не сегодня, – отвечает он и с силой выплёскивается на неё густыми струями, заливая ягодицы, спину, даже волосы.

Потап поднимается, застёгивает ширинку, и его шерсть медленно убирается обратно, кожа становится гладкой, человеческой. Он отвязывает ее, но не помогает встать, не спрашивает, как она доберётся до дома. Он просто идёт к столу, берёт историю болезни следующего пациента и выходит в коридор, даже не попрощавшись.

Но внутри остаётся странная пустота, которую не заполнить ни новыми телами, ни новыми запахами. Он отгоняет эту мысль и переключается на следующую операцию – пациентка уже подъезжает в приёмный покой. Работа не ждёт. Бабы подождут.

Никто не спрашивает, где была Катюха. Все и так знают, чем Потап занимается в своём кабинете, и каждая новая ассистентка рано или поздно проходит через это.

Глава 8. Пропажа

Первые три дня после её ухода из кабинета Потап даже не замечает, что Алисы нет рядом. У него сложная операция – резекция желудка пациенту с раком, потом консилиум, потом ещё одна операция, потом разбор полётов с главврачом, который недоволен расходом материалов, и Потап огрызается, хлопает дверью и идёт в ординаторскую пить кофе, даже не вспоминая о том, что его телефон молчит уже вторые сутки. Ему кажется, что Алиса просто обиделась из-за его дурацкой шутки и вернётся, как только остынет. Она всегда возвращалась – через день, через два, через неделю, с заплаканными глазами и дрожащими губами, а он обнимал её, трахал, обещал больше не шутить, и она снова становилась удобной, тихой, послушной. Он привык к этому ритуалу – она уходит, он не ищет, она возвращается сама, и так продолжается уже лет десять, с небольшими перерывами на Зину, Жанну и эпизодических ассистенток. Потап уверен, что и сейчас всё будет по-старому.

На четвёртый день он набирает её номер, чтобы сказать, что вечером придёт и они поговорят. В трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он сбрасывает, перезванивает – та же запись, даже без гудков, будто номер заблокирован или отключён. Потап хмурится, пишет сообщение: «Лиса, ты чего трубку не берёшь?» – сообщение не доставляется, стоит одна галочка, потом и она исчезает, а вместо неё появляется восклицательный знак.

Он не понимает, что происходит – в их отношениях никогда не было блокировок, потому что Алиса терпела его исчезновения, его молчание, его грубость. Может, у неё проблемы с телефоном? Потап едет к ней домой, но дверь не открывают. Потап стоит на пороге, чувствуя, как внутри него разрастается холодная, липкая пустота, которую он не может объяснить. Он выходит на улицу, садится в машину и некоторое время просто сидит, глядя в лобовое стекло, на котором блестят капли мелкого дождя. Странно: даже запах Алисы уже выветрился, забит ароматом дешёвых духов и сигарет, как будто ее там и не было никогда.

Потап озадаченно чешет в затылке.

– Что это еще за выкрутасы?

Почему-то покалывает в основании шеи, и Потап тщетно пытается рассмотреть в зеркале заднего вида, что там впивается в кожу.

На пятый день он выкраивает полчаса, чтобы сходить в гинекологическое отделение. В регистратуре его встречает новая медсестра, которая не знает, кто он такой, и говорит, что Алиса Львовна уволилась неделю назад, написала заявление по собственному желанию, и они не знают, куда она перевелась. Потап чувствует, как внутри закипает злость – не на неё, на себя, потому что он пропустил момент, когда она решилась на этот шаг, когда собрала вещи и исчезла из его жизни, а он даже не заметил. Она просто исчезла, будто растворилась в воздухе, оставив только пустоту и недосказанность.

На шестой день он возвращается домой, открывает холодильник и видит банку с малиновым вареньем, которую она принесла в прошлый раз. Он не замечает, как в задумчивости съедает ее всю. Потап нюхает опустевшую банку – пахнет Алисой, её волосами, её кожей, её улыбкой. Он идёт в душ, чтобы смыть с себя этот запах, который преследует его везде.

В больнице он злой, сдержанный, почти не разговаривает с коллегами. Даже ассистентка Таня, которая работает с ним десять лет и привыкла к его перепадам настроения, обходит его стороной, когда видит эти серые, опустевшие глаза. На операциях он молчит, только команды подаёт – «зажим», «тампон», «клипсу», – и его голос звучит как металл, холодный и режущий. В ординаторскую заходит только за кофе, пьёт его стоя у окна, не садясь, не включая компьютер, не листая истории болезней. Интерн Костя, который пытается задать ему вопрос о швах, получает короткое: «Отстань», – и больше не подходит. Даже главврач, заметив его состояние, не лезет с разговорами, только хмурится и качает головой, но молчит, потому что знает: у Потапа бывают такие дни, и лучше его не трогать.

Зина чувствует его состояние с первого утра, как только пропала Алиса. Её нюх, не оборотнический, а женский, улавливает напряжение в каждом его жесте – в том, как он сжимает челюсть, как постукивает пальцами по столу, как его взгляд становится тяжёлым, почти невыносимым. Она не понимает, что случилось, но догадывается – Алиса не появляется уже несколько дней, и слухи по больнице ползут, будто та уволилась и уехала из города. Зина рада этому, рада, что её конкурентка исчезла, но виду не подаёт, наоборот, становится ласковее, заботливее, надеясь, что теперь Потап обратит внимание на неё, оценит её преданность, её терпение.

Она приносит ему кофе в ординаторскую – медовый раф, без сахара, как он любит. Ставит на стол, касается его плеча кончиками пальцев и мурлычет:

– Держи, Илюш. Ты сегодня какой-то хмурый.

– Не называй меня так, – бросает он, даже не глядя, и Зина сглатывает обиду, отходит, садится за свой стол и делает вид, что заполняет журналы.

На второй день она решает сменить тактику. Заходит в ординаторскую, когда он пьёт кофе, садится рядом, слишком близко, и начинает рассказывать какой-то анекдот про хирургов и патологоанатомов. Потап слушает молча, не улыбается, и когда она доходит до кульминации, он прерывает её:

– Зина, заткнись.

Она замолкает, краснеет, потом собирается с духом и шепчет:

– Ты из-за этой лисы своей? Ну ушла и ушла. Не ты первый, не ты последний.

Потап медленно поворачивается к ней, и его глаза становятся жёлтыми – всего на секунду, но Зина видит это и замирает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Не смей её называть, – рычит он тихо. – Услышу ещё раз – вылетишь из больницы вместе с анекдотами.

Зина выбегает из ординаторской, чувствуя, как дрожат колени. Она не знает, что случилось с Потапом, но понимает: он на грани, и если она переступит черту, то будет поздно.

На третий день она держится в стороне, только издалека смотрит, как он ходит по коридору, как заходит в палаты к пациентам, как выходит на улицу и долго стоит, глядя в небо. Она решает, что ей нужно действовать осторожнее, не лезть на рожон, а ждать, когда он сам подойдёт. И она ждёт – день, два, три, терпеливо, как кошка у мышиной норки.

На седьмой день терпение Зины заканчивается. Она видит, как Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, и лицо у него такое, будто он спал неделю – бледное, с тёмными кругами под глазами, с запавшими щеками. Он даже не смотрит по сторонам, идёт в ординаторскую, падает в кресло и закрывает глаза, потирая переносицу. Зина подходит неслышно, ставит перед ним чашку кофе, на этот раз чёрного, крепкого, с двумя кусками сахара – его аварийный вариант, когда он совсем плох. Потап не пьёт, не шевелится. Она ждёт минуту, другую, потом решается – кладёт руку на его плечо и слегка массирует, ощущая, как мышцы напряжены, как камень.

– Илья Потапович, – зовёт она тихо, переходя на официальное обращение, надеясь, что это его успокоит. – Может, вам отдохнуть? Домой поехать? Я вызову такси.

– Не надо, – отвечает он, не открывая глаз.

Зина наклоняется ближе, её грудь касается его плеча, и она шепчет ему на ухо:

– Я знаю, что тебе нужно. Не только кофе.

Потап открывает глаза и смотрит на неё. Зина видит, что его зрачки расширены, а в глубине горит тот самый огонь, который она так любит. Она улыбается, облизывает губы и добавляет:

– Давай, Потап. Я никуда не денусь. Я всегда здесь.

Он резко поднимается, хватает её за запястье и тащит к шкафу, за которым хранятся старые карты и перевязочные материалы. Зина семенит следом, чувствуя, как от предвкушения у неё внутри всё переворачивается, становится влажно и горячо. Она ждала этого несколько дней, и её терпение наконец-то вознаграждено. Интерн Костя, который сидит за соседним столом, делает вид, что читает журнал, но краем глаза следит за ними, и Зина даже гордится этим – пусть видит, пусть завидует.

За шкафом Потап разворачивает её к стене, но не прижимает, а оставляет полшага расстояния, чтобы видеть её спину, её дрожащие руки, которые она упирает в штукатурку по его молчаливому приказу. Он не торопится – сегодня ему нужно не просто кончить, ему нужно почувствовать хоть что-то, кроме пустоты, и он хочет, чтобы она тоже чувствовала, чтобы мокла, чтобы просила.

– Не оборачивайся, – говорит он тихо, и в его голосе нет рыка, только странная, непривычная мягкость, от которой Зина вздрагивает и замирает.

Он проводит ладонями по её спине – от лопаток до поясницы, от поясницы до ягодиц, – и чувствует даже сквозь одежду, как под его пальцами её кожа покрывается мурашками. Зина выдыхает, и этот выдох получается прерывистым, почти стоном. Потап запускает руки под её халат, потом под блузку, находит застёжку бюстгальтера и расстёгивает её одним движением, оголяя грудь.

Он чувствует, как соски твердеют и упираются в его ладони. Зина стонет, откидывает голову назад, и её затылок касается его плеча. Он пользуется этим – наклоняется и целует её в шею, чуть ниже затылка, проводя языком по позвонкам.

– Тише, – шепчет он. – Не спеши.

– Потап… – выдыхает она, и в её голосе слышится мольба.

– Что – Потап? – он отстраняется, оставляя её кожу влажной и холодной без его дыхания. – Ты хотела меня?

– Да, – шепчет она. – Очень.

– Тогда покажи.

Он отодвигается на шаг, и Зина понимает – он ждёт, чтобы она сама продолжила. Она медленно, дрожащими пальцами, расстёгивает халат, потом блузку, снимает бюстгальтер и остаётся голой выше пояса, прижавшись грудью к холодной стене. Потап снова подходит, теперь уже ближе, и проводит рукой по её животу, спускаясь ниже, к поясу юбки.

– Дальше, – командует он, и она расстёгивает юбку, та падает на пол, и она остаётся в одних трусах – кружевных, белых, с бантиком.

Он гладит её ягодицы через ткань, сжимает, раздвигает, и Зина чувствует, как её трусы становятся влажными от одного только его прикосновения.

– Ты уже мокрая? – спрашивает он, и в его голосе слышится усмешка.

– Да, – шепчет она. – Очень.

– Покажи.

Он отстраняется, и Зина, не оборачиваясь, сама стягивает трусы, спускает их до колен, потом до щиколоток, и переступает через них, оставаясь совсем голой. Потап становится на колени у неё за спиной, раздвигает её ноги шире и видит, как её промежность блестит от сока.

– Умница, – говорит он и проводит пальцами по её складкам, собирая влагу, потом подносит пальцы к её губам. – Открой рот.

Она открывает, и он вкладывает пальцы ей в рот, она облизывает их, чувствуя свой собственный вкус, и от этого унижения и сладости внутри неё всё переворачивается. Потап вынимает пальцы, облизывает их сам и снова опускает руку между её ног.

– Сама, – говорит он. – Покажи, как ты себя трогаешь.

Зина закрывает глаза от стыда и возбуждения, потом медленно проводит рукой по животу, по лобку, находит клитор и начинает водить по нему круговыми движениями. Потап смотрит, не отрываясь, и его дыхание становится тяжелее. Он расстёгивает ширинку, достаёт член, уже твёрдый, набухший, и прижимается к ней сзади, упираясь головкой в её ягодицу.

– Хочешь? – спрашивает он.

– Да, – стонет она. – Да, Потап, войди.

– Попроси красиво.

– Пожалуйста, – шепчет она, и её голос срывается. – Пожалуйста, трахни меня. Я хочу тебя всего.

Он пристраивается у входа, проводит головкой по её влажным складкам, гладит клитор, дразнит, и Зина скулит, пытается податься назад, но он держит её за бедро и не даёт.

– Не торопись, – рычит он, но в этом рыке нет злости – только напряжение, которое вот-вот разорвёт его изнутри.

И когда она уже готова кричать от нетерпения, он входит – медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая её тугое, горячее нутро. Зина задерживает дыхание, закусывает губу, и когда он входит полностью, до самого основания, она выдыхает с таким облегчением, что у неё подкашиваются колени.

Потап замирает на несколько секунд, давая ей привыкнуть, потом начинает двигаться – плавно, глубоко, почти выходя и снова входя, и с каждым толчком её тело расслабляется, принимает его, становится мягче, податливее. Зина стонет, вцепляется в стену, пытается двигаться в такт, и он ускоряется, входит жёстче, и от этого ритма она начинает постанывать громче, забывая, что за шкафом сидит интерн и слышит каждый звук. Потап сжимает её грудь, оттягивает соски, и она кончает – быстро, громко, с криком, который разносится по всей ординаторской. Её тело содрогается, сжимает его член, и он продолжает двигаться, не сбавляя темпа.

Зина пытается повернуть голову, чтобы поцеловать его, но он уворачивается, не даёт ей прикоснуться губами. Зина чувствует, как внутри неё поднимается обида – он не смотрит на неё, не целует, даже не дышит в такт, просто вбивается в неё, как в тренажёр, используя её тело для разрядки.

– Потап, – зовёт она, и её голос срывается. – Поцелуй меня.

– Замолкни, – рычит он и ускоряется.

Зина закрывает глаза, пытается отключить мысли, представить, что он любит её, что он хочет именно её, а не ту, что сбежала. Потап продолжает двигаться, не сбавляя темпа, и она чувствует, как он всё ещё твёрдый, всё ещё не кончил.

– Давай, – шепчет она, – кончай в меня. Я хочу тебя всего.

Он чувствует её запах – приторный, дешёвый, с нотами ванили и мускуса, который она льёт на себя литрами. Он втягивает его ноздрями, и вдруг что-то происходит – его член внутри неё замирает, мышцы расслабляются, и он выходит, даже не кончив. Зина смотрит на него с недоумением, с обидой, пытается прижаться, но он отстраняется, застёгивает ширинку и отходит к окну, глядя на серое, мокрое небо.

– Ты чего? – шепчет она, поправляя юбку дрожащими руками. – Я ещё не…

– Молчи, – перебивает он, и в его голосе звучит такая глухая, такая далёкая усталость, что Зина замолкает, не узнавая его.

– Потап, – она подходит ближе, касается его плеча. – Что случилось? Ты какой-то…

– Я сказал – молчи, – рычит он, но не оборачивается.

И тогда он произносит то, что вырывается само собой, без его воли:

– Ты пахнешь иначе.

Зина замирает, и её лицо сначала бледнеет, потом заливается красным – обидой, унижением, злостью. Она понимает, что он сравнил её запах с чьим-то другим, с той, кого здесь нет, и это сравнение не в её пользу. Она не знает, чем пахнет Алиса – молоком, ромашкой, чем-то домашним, тёплым, – но знает, что её собственный запах, за который она платит тысячи в парфюмерных бутиках, для него оказался чужим, неприятным, недостаточным.

– Иначе? – переспрашивает она, и в её голосе слышны слёзы. – Я пахну иначе, чем твоя драгоценная Алиса? Которая сбежала от тебя, потому что ты козёл?

Потап медленно поворачивается, и Зина видит его глаза – не просто холодные, а пустые, безжизненные, как у человека, который смотрит и не видит.

– Убирайся, – говорит он тихо, но так, что по спине бегут мурашки.

– Потап…

– Убирайся, – повторяет он громче, и в его голосе прорезается рычание, от которого Зина вжимается в стену. – Пока я не вышвырнул тебя в окно.

Она вылетает из-за шкафа, натягивает трусы, поправляет халат и выбегает в коридор, не глядя на интерна, который сидит с каменным лицом и делает вид, что ничего не слышал. Она бежит в туалет, запирается в кабинке и плачет – от обиды, от унижения, от того, что она никогда не сможет стать для него той, кем была эта рыжая лиса, сбежавшая неизвестно куда, но оставившая свой запах в его носу навечно.

Потап стоит у шкафа, глядя на свои руки. Они дрожат – не от усталости, не от напряжения, а от того, что внутри него только что что-то щёлкнуло. Он вошёл в Зину, и её запах – приторный, искусственный, с нотами ванили и мускуса – ударил в ноздри, и вдруг на секунду ему показалось, что перед ним не Зина, а кто-то другой, что стена не холодная, а тёплая, что волосы пахнут не дешёвой химией, а ромашкой и мёдом. Он закрыл глаза и представил Алису – её круглые бёдра, её дрожащие руки, её сбитое дыхание, когда он входит. И в тот же миг тело перестало отзываться на Зину, потому что оно хотело не её. Оно хотело ту, которая ушла, которую он потерял, которую не удержал.

Он садится в кресло, берёт чашку с остывшим кофе и смотрит в стену. Интерн Костя через некоторое время откашливается и спрашивает:

– Илья Потапович, может, вы домой поедете? Я тут сам закончу.

Потап не отвечает, только сжимает челюсть. Костя вздыхает, собирает свои журналы и выходит, оставляя его одного. В пустой ординаторской тихо – только тикают часы на стене да гудит вентиляция. Потап закрывает глаза и чувствует, как внутри медведь скребётся, воет, требует того единственного запаха, который может успокоить его – запаха Алисы. Но Алисы нет. И Потап впервые за долгое время не знает, что делать с этой пустотой.