Текст книги "Ты моя, лисица! (СИ)"

Автор книги: Влада Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 13. Дорога домой

Утро начинается с того, что медсестра приносит выписной эпикриз и говорит: «Ну что, мамочка, собирайся, твой богатырь уже готов покорять мир». Алиса смотрит на сына – он лежит в кроватке, сопит, сжимает кулачки, и ей кажется, что он стал больше за эту неделю, будто время в роддоме течёт иначе, быстрее, и она боится, что не успеет привыкнуть к этой новой жизни, к этому маленькому человеку, который теперь будет всегда с ней, куда бы она ни поехала. Она гладит его по голове, чувствует мягкий пушок под пальцами, и внутри разливается тепло, такое сильное, что перехватывает дыхание, и одновременно страх – огромный, липкий, который просыпается каждый раз, когда она думает о будущем.

Она собирает вещи в сумку: распашонки, пелёнки, памперсы, – и её руки двигаются механически, потому что мысли где-то далеко. Она вспоминает лицо Потапа, когда он сказал: «Ты не говорила». Врёт. Она говорила. Много раз. О том, что у неё аллергия на малину, о том, что она боится грозы, о том, что любит, когда её обнимают, а не просто трахают. Он не слушал. Или слушал, но не запоминал. Алиса застёгивает молнию на сумке и чувствует, как внутри поднимается знакомая, горькая волна – обида, смешанная со злостью и тоской. Она прогоняет её, потому что нельзя сейчас, нельзя при ребёнке, даже если он спит и ничего не понимает.

В коридоре она встречает ту самую медсестру, которая выгоняла Потапа. Женщина смотрит на неё с сочувствием и качает головой.

– Этот ваш... который приходил, – говорит она вполголоса. – Он по ночам у роддома дежурил. В машине сидел, на парковке. Я утром видела.

Алиса замирает. Она представляет его – огромного, неуклюжего, спящего в джипе, с подголовником, откинутым назад, с небритой щекой, прилипшей к стеклу. Она почти хочет пожалеть его, почти хочет спуститься вниз, посмотреть, здесь ли он ещё, но потом вспоминает его усмешку, его дурацкие пирожки и его вопрос: «Ты какого хера скрыла?» – и внутри всё застывает.

– Мне всё равно, – отвечает она равнодушно, даже не веря себе, и идёт к лифту, чеканя шаг.

В лифте она достаёт телефон и набирает мамин номер. Мама отвечает после второго гудка, и её голос – взволнованный, счастливый – звучит так, будто она сама родила внука.

– Ну что, выписали? – спрашивает мама, и Алиса слышит, как она вытирает слёзы.

– Да, мам. Едем. Я на вокзал, билеты уже взяла. На поезде.

– Приезжай, конечно, – говорит мама, и её голос становится твёрже, увереннее. – Я уже комнату приготовила, пелёнки прогладила. Вместе вырастим, не бойся. А он…

Мама замолкает на секунду, и Алиса знает, что сейчас будет.

– А он гандон твой Потап, – выдыхает мама, и в этом слове – столько ненависти, столько боли за дочь, что у Алисы сжимается горло. – Чтобы я его здесь не видела. Слышишь? Ни ногой.

– Слышу, мам, – отвечает Алиса, и улыбается сквозь слёзы. – Не приедет он. Ему всё равно.

– Ну и хрен с ним, – мама вздыхает, и в её голосе прорезается усталость. – Мы и без него проживём. Ты у меня сильная, дочка. Сама родила, сама вырастишь.

Алиса не говорит, что боится. Не говорит, что внутри неё каждую ночь всё переворачивается от мысли, что она одна, что денег в обрез, а сама она будет ютиться у мамы, в двухкомнатной хрущёвке, где на кухне не развернуться, а в ванной капает кран. По утрам ей кажется, что она справится, что ребёнок – это лучшее, что с ней случилось, а вечером она лежит и смотрит в потолок, и внутри всё сжимается от мысли, что она никогда не сможет дать сыну того, что он заслуживает, что он будет расти без отца и ненавидеть её за это. Она молчит, потому что мама и так знает. Мама проходила через это – одна, без денег, с ребенком на руках, и Алиса помнит, как она плакала по ночам, прижимая подушку к лицу, чтобы дочь не слышала.

– Спасибо, мам, – говорит Алиса, и кладёт трубку, потому что иначе расплачется прямо здесь, в лифте, перед чужими людьми.

Ребёнок, упакованный в конверт, спит, и она несёт его осторожно, боясь разбудить, боясь, что он заплачет, и все увидят, какая она неумелая, какая неопытная, как дрожат её руки, когда она поправляет одеяло. Поезд стоит у платформы, старый, зелёный, с выцветшими шторами и запахом угля. Алиса заходит в купе, раскладывает вещи, достаёт из сумки пелёнки, памперсы, бутылочку со смесью – ей кажется, что она собрала всё, но внутри всё равно колотится страх, что она что-то забыла, что-то важное, без чего ребёнок не сможет прожить и часа.

Поезд трогается, и Алиса смотрит в окно, где медленно уплывают перрон, вокзал, город, в котором она прожила больше десяти лет, встретила Потапа, полюбила его, родила от него сына и потеряла всё, что имела. Она смотрит и чувствует, как внутри неё поднимается странное, щемящее чувство – не грусть, не облегчение, а что-то среднее, похожее на прощание с собой прошлой, с той Алисой, которая терпела, молчала, ждала, надеялась. Та Алиса остаётся здесь, на питерских мостах, в его кабинете, в его постели, в его дурацких шутках. А новая Алиса – уставшая, похудевшая, с тёмными кругами под глазами, – едет к маме, в маленькую комнату с обоями в цветочек, чтобы начать всё сначала.

Ребёнок просыпается, начинает кряхтеть, и Алиса кормит его из бутылочки, гладит по голове, и внутри неё разливается странное спокойствие. Она думает о том, как вчера Потап пришёл извиняться, и её сердце сжимается. Она почти повелась, когда он стоял на пороге с этими дурацкими пирожками, огромный, растерянный, с глазами, которые блестели не то от слёз, не то от радости. Она почти сказала: «Останься. Помоги. Не бросай нас». Но потом она вспомнила, как он ляпнул: «А уверена, что мой?» – и внутри всё застыло. Она вспомнила, как уходила от него беременная, как собирала вещи, как выкидывала его подарки, а он даже не позвонил. Не искал. Не пришёл. И теперь, когда она родила, когда её ребёнок запах медвежьим детёнышем, когда его инстинкты проснулись, он приполз с пирожками, которые она не ест, и думает, что этого достаточно.

– Нет, Потап, – шепчет она, глядя на сына. – Недостаточно.

Ребёнок смотрит на неё мутными глазами, потом закрывает их и снова засыпает, причмокивая во сне. Алиса поправляет одеяло и садится на нижнюю полку, обхватив колени руками. Поезд качает, и это убаюкивает, отвлекает от мыслей, которые лезут в голову, как тараканы – грязные, цепкие, от которых не избавиться.

Она вспоминает тот момент, когда Потап стоял в дверях палаты, и её сердце забилось так, что она испугалась, что датчики покажут тахикардию. Она сначала не поверила своим глазам – он здесь, пришёл, спустя девять месяцев, когда она уже перестала ждать. Она смотрела на него, на его запавшие щёки, на его тёмные круги под глазами, и внутри неё всё оборвалось – от жалости, от любви, от ненависти. Она хотела броситься к нему, ударить, обнять, закричать, – всё одновременно, и эти чувства смешались в один тугой комок, который застрял в горле. Но потом он сказал: «Я хочу извиниться», – и она увидела корзину с пирожками, и что-то щёлкнуло. Он даже не спросил, как она себя чувствует. Не спросил, как прошли роды. Не спросил, как назвали ребёнка. Он пришёл со своим извинением, со своими подарками, со своей уверенностью, что одного его присутствия достаточно, чтобы всё исправить.

Алиса закрывает глаза и чувствует, как по щекам текут слёзы. Она не вытирает их, потому что в купе никого нет, и никто не видит её слабости. Она плачет о том, что могло бы быть, если бы он позвонил, если бы приехал раньше, если бы не бросил её одну в тот день, когда она сказала ему о беременности. Она плачет о том, что её сын никогда не будет просыпаться в доме, где пахнет мамой и папой, что он будет видеть отца раз в месяц, если повезёт, и что она сама будет ненавидеть Потапа за это, даже если он будет пытаться наладить контакт.

– Ты мог бы быть другим, – шепчет она в пустоту. – Ты мог бы попытаться.

Но он не пытался. Он не пытался девять месяцев, а теперь, когда инстинкты проснулись, когда запах детёныша ударил в голову, он пришёл. Не потому, что любит её. А потому, что зверь внутри требует забрать своё. И это самое обидное – осознавать, что для него она всё ещё не человек, не женщина, которую можно потерять, а просто вместилище для его потомства, которое он теперь хочет забрать, потому что так надо.

Алиса открывает глаза, смотрит на спящего сына и чувствует, как внутри неё поднимается что-то новое – не обида, не злость, а холодная, твёрдая решимость. Она не отдаст ему ребёнка. Не позволит ему разрушить ту маленькую жизнь, которую она построила без него. Она будет защищать сына от его отца, если понадобится, – даже если для этого придётся уехать ещё дальше, сменить фамилию, скрываться. Она не позволит ему вырастить из мальчика такого же циничного, грубого, неспособного любить.

Поезд останавливается на какой-то станции, и в купе заходит женщина с девочкой лет пяти. Девочка смотрит на люльку, шепчет: «Мама, смотри, маленький», – и женщина улыбается Алисе. Алиса улыбается в ответ, и на секунду ей кажется, что всё будет хорошо. Что она справится. Что её сын вырастет счастливым, даже без отца. Она гладит его по голове, чувствует мягкий пушок под пальцами и шепчет: «Мы справимся, малыш. Обязательно справимся». Поезд снова трогается, и Алиса смотрит в окно, где мелькают поля, леса, маленькие деревни с покосившимися домами, и ей кажется, что вся её жизнь теперь – это дорога, бесконечная, без остановок, без права на ошибку. Она не знает, что ждёт её впереди, но знает, что назад дороги нет. И это главное.

Алиса провожает взглядом пролетающие за окном поля и леса, чувствует, как вагон покачивает на стыках рельсов, и внутри неё медленно утихает буря, сменяясь странной, опустошающей тишиной. Она смотрит на сына – он спит, приоткрыв рот, и его маленькие пальцы сжимают край пелёнки, будто он уже знает, что нужно держаться за то, что есть, не отпускать. Она гладит его по щеке и думает о том, что когда они приедут, она начнёт новую жизнь – без Потапа, без его дурацких шуток, без его запаха, который до сих пор стоит в её носу, как наваждение. Она забудет. Обязательно забудет. Со временем.

В её сумке, в боковом кармане, лежит телефон, который она выключила перед посадкой, чтобы не отвлекаться. И теперь, когда поезд набирает скорость, она вдруг чувствует непреодолимое желание включить его – проверить, не писал ли он. Она знает, что глупо, что он не напишет, но пальцы сами тянутся к молнии, расстёгивают карман, достают тёмный экран. Она включает телефон, ждёт, пока загрузится сеть, и видит уведомление – одно-единственное, на голосовой почте. Номер незнакомый, но она узнаёт его сразу – это Потап, у него было два номера, личный и рабочий, и она заблокировала оба, но голосовую почту не блокируют. Он звонил сегодня утром, в семь тридцать, через час после того, как она уехала с медсестрой на лифте, а он, наверное, всё ещё спал в машине на парковке.

Алиса смотрит на экран, и её сердце колотится где-то в горле. Она хочет удалить сообщение, не слушая. Хочет сделать вид, что ничего не было. Но палец уже нажимает на кнопку прослушивания, и она прижимает телефон к уху, затаив дыхание.

Сначала тишина. Потом шум – ветер, кажется, или шуршание одежды. И его голос – хриплый, непривычно тихий, без усмешки:

– Лиса… это я. Ты уехала. Я знаю. Медсестра сказала. Я не знаю, где ты, но найду. Слышишь? Найду. Я не отстану. Я…

Голос обрывается, и Алиса слышит, как он сглатывает, как тяжело дышит.

– Я люблю тебя, – говорит он, и это звучит так, будто он выдавливает из себя слова, которых никогда раньше не произносил. – Наверное. Не знаю. Просто… береги сына. Я приеду.

Короткие гудки, и запись заканчивается. Алиса сидит, прижимая телефон к уху, и чувствует, как по щекам текут слёзы. Снова, опять, сколько можно? Она смотрит на спящего ребёнка и шепчет:

– Он первый раз сказал, что любит. Через девять месяцев. На голосовую почту. Потому что не мог раньше. Не мог в глаза.

Она удаляет сообщение, выключает телефон, убирает его в сумку и закрывает глаза. Она не знает, приедет ли он на самом деле. Не знает, захочет ли она его видеть. Но знает одно – заснуть сегодня ей будет очень трудно. Поезд идёт в Великий Новгород, а её мысли уже мчатся обратно, в Питер, туда, где на пустой парковке стоит джип с огромным, растерянным медведем внутри. И этот медведь только что сказал «люблю» – в первый и, возможно, в последний раз.

Глава 14. Марципановые конфеты

Потап стоит перед цветочным киоском и чувствует себя идиотом. Он никогда не покупал цветы женщинам – не потому, что жадный, а потому, что всегда считал это дурацким ритуалом. Но сейчас он смотрит на алые розы, на белые хризантемы, на розовые лилии и не знает, что выбрать. У него нет опыта, нет привычки, нет даже интуиции – он просто стоит и тупо пялится на витрину, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

– Вам помочь? – спрашивает продавщица, девушка с тяжелыми ресницами и вечной усталостью в глазах.

– Мне… – Потап мнет в кармане банковскую карточку. – Для женщины. Которая родила. Что дарят?

– Пионы сейчас хороши, – советует девушка, показывая на нежно-розовые пушистые шары. – Или герберы. Они яркие, радостные.

– Давайте пионы в композицию, – говорит он, не глядя. – И…

Он переводит взгляд на конфеты. Рядом стоит лоток со сладостями ручной работы – коробки с марципановыми фигурками, фрукты в шоколаде, карамельные леденцы. Он не знает, любит ли Алиса сладкое. Он не знает, есть ли у неё аллергия на шоколад, на орехи, на мёд. Вдруг у неё аллергия на всё, и он снова опозорится, как с этими гребаными пирожками. Он выбирает марципановые конфеты – вроде безобидные, миндаль, сахар, безопасно для аллергиков, наверное.

– И это, – он кивает на коробку, протягивая карточку.

Продавщица упаковывает цветы в прозрачную плёнку, перевязывает лентой, и Потап выходит на улицу, сжимая букет в одной руке, коробку – в другой. Он чувствует себя нелепо, по-дурацки, но он должен извиниться, должен попытаться. Внутри медведь скребётся, требует детёныша, и Потап готов на всё, даже на цветы, даже на конфеты, даже на унизительный разговор, в котором он будет просить прощения за всё, чего не понимает.

В роддоме его встречают запахи хлорки и молока. Он поднимается на лифте на второй этаж, идёт по коридору, и его ноги сами несут его к палате №312. Сердце колотится где-то в висках, и он пытается успокоить себя, придумывает фразы: «Я дурак, прости», «Давай начнём сначала», «Я буду отцом, я не брошу». Он заходит в палату без стука – и замирает.

Кровать пуста. Простыни скомканы, тумбочка пустая, кроватка, где лежал ребёнок, отодвинута к стене. Ни вещей, ни запаха Алисы, только чужая женщина на соседней койке, которая смотрит на него с испугом.

– Где она? – рычит Потап, и женщина вжимается в подушку.

– Выписали, – шепчет она. – Утром.

Потап вылетает в коридор, и его глаза уже начинают желтеть, а когти царапают изнутри. Он сжимает букет так, что хрустят стебли. Он не замечает этого. Он идёт к посту, где сидит та самая медсестра, что выгоняла его раньше.

– Куда её выписали? – спрашивает он, нависая над стойкой, и его голос звучит так, будто он сейчас зарычит.

– Здравствуйте, – медсестра поднимает бровь, и в её глазах – ни капли страха, только усталое спокойствие. – Вы бы для начала поздоровались.

Потап сглатывает, чувствуя, как внутри всё кипит, но он пересиливает. Он не имеет права рявкать на эту женщину – она не Зина, не подчинённая, и от неё зависит, скажет она ему что-то или нет.

– Здравствуйте, – выдавливает он сквозь зубы. – Куда выписали Лисицыну Алису Львовну?

– Мы не разглашаем информацию о пациентах, – медсестра смотрит на него поверх очков. – Только родственникам.

– Я отец её ребёнка, – Потап чувствует, как его голос дрожит, и ненавидит себя за эту дрожь.

– Она уехала, – медсестра вздыхает и смягчается, видя его глаза – не жёлтые, а растерянные, почти человеческие. – Я не знаю, куда. Не спрашивала.

Потап разворачивается и идёт к лифту, не прощаясь.

Он не знает, куда ехать. Не знает, где искать. У него нет адреса, его телефон в черном списке, нет даже зацепки. Он вспоминает, что у неё была мама в другом городе – Алиса как-то обмолвилась, но он не запомнил ни адреса, ни имени, ни даже того, как зовут её мать. Он не запоминал ничего, что не касалось его жизни.

Он идет на работу, потому что больше некуда. Потому что если он поедет домой, то сойдёт с ума в пустой квартире, где пахнет одиночеством, которое он раньше не замечал, потому что оно всегда было там, просто он заполнял его другими телами.

В больнице его встречает привычный шум – каталками гремят, сестры переговариваются, из ординаторской доносится запах кофе.

В вестибюле он сталкивается с Костей – тот выходит из ординаторской с пачкой историй болезней, и его лицо, вечно испуганное, вечно вопросительное, вызывает у Потапа приступ глухой, беспредметной ярости.

Потап идёт дальше по коридору, и на посту он замечает Зину. Она сидит, листает журнал, поправляет причёску, и её лицо сияет, когда она видит его – с букетом и коробкой конфет.

– Илья Потапович! – Зина вскакивает, глаза её расширяются от радости. – А я думала, вы сегодня не придёте. У вас же был выходной.

– Был, – бросает он, проходя мимо.

Но Зина уже заметила коробку. Она подбегает, заглядывает в пакет и ахает.

– Ой, а это мне? – она тянет руки, и Потап застывает, не зная, что сказать.

Он хочет сказать: «Нет, это не тебе, это той, которую я потерял, той, которая уехала и не сказала куда». Но Зина смотрит на него с такой надеждой, с таким обожанием, что ему становится противно – не от неё, а от себя. Он не может ей отказать, потому что это было бы жестоко, а он и так жесток слишком часто. И потом, конфеты всё равно пропадут. Алиса их не получит, потому что он не знает, где она.

– Да, – говорит он, и его голос звучит глухо. – Это тебе.

Зина визжит, хватает коробку, прижимает к груди, как дареную шубу, и начинает плясать на месте.

– Марципановые! – щебечет она. – Мои любимые! Вы помните, Илья Потапович! Вы помните, что у меня день рождения был на прошлой неделе… вы такой внимательный, я и не знала…

Потап смотрит на неё и чувствует, как внутри разрастается пустота. Он не помнил. Он вообще не знал, когда у Зины день рождения. Он купил эти конфеты для Алисы, потому что боялся, что у неё аллергия на шоколад. А теперь Зина радуется, порхает, и ей кажется, что он наконец-то одумался, что теперь все его мысли будут о ней, что она победила.

– Извини, – говорит он, и это слово вылетает само собой. – Что забыл. Про день рождения.

– Ничего, ничего! – Зина машет рукой и уже заглядывает в коробку, выбирая конфету.

Потап молчит. Он смотрит, как Зина жуёт марципан, как её губы блестят от сахарной пудры, как она довольно жмурится, и ему хочется вырвать у неё коробку, раздавить эти конфеты ногами, потому что они предназначены не ей. Они предназначены той, кто уехала. Но он не делает этого. Он просто идёт в свой кабинет, закрывает дверь на ключ, падает в кресло и смотрит в потолок.

В кабинете тихо. Только вентиляция гудит, да где-то за стеной слышны голоса. Он достаёт телефон, набирает её номер – тот самый, который она заблокировала, но голосовая почта работает. Он слышит механическое: «Абонент временно недоступен, оставьте сообщение после сигнала».

Писк. Тишина.

– Алиса… – его голос хриплый, непривычный. – Это я. Ты уехала. Я знаю. Медсестра сказала… я не знаю, где ты, но найду. Слышишь? Найду. Я не отстану. Я…

Он замолкает, сглатывает, чувствует, как в горле встаёт ком.

– Я люблю тебя, – выдавливает он, и эти слова обжигают горло, как кипяток. – Наверное… не знаю… просто… береги сына. Я приеду.

Он сбрасывает, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Внутри медведь воет, требует детёныша, требует бежать, искать, крушить, но Потап не может. Он понятия не имеет, где Алиса. Он не знает даже, в каком городе искать. Он мог бы спросить в голосовухе, но теперь, когда понял, что и в этот раз облажался, он просто не мог позвонить еще раз и просить ее сжалиться и сказать ему адрес.

В дверь стучат. Потап не отвечает. Стук повторяется, потом голос Зины:

– Илья Потапович, вы там? Я кофе принесла. С марципановой конфетой. Угощайтесь!

Потап смотрит на дверь и чувствует, как внутри него поднимается злость – не на Зину, а на себя, на свою жизнь, на то, что он променял настоящую женщину на ту, которая прыгает от радости из-за чужих конфет.

– Уйди, – говорит он тихо, но Зина не слышит.

– Что? – она приоткрывает дверь, просовывает голову и улыбается. – Вы не в духе? Может, поговорим?

– Оставь, я потом съем, мне надо работать.

Он остаётся один. Смотрит на телефон, на пустой экран, и думает о том, что он только что сказал «люблю» – в первый раз в жизни, в пустоту, на голосовую почту, потому что не смог сказать в глаза.

Он достаёт из ящика стола бутылку коньяка – припрятал на чёрный день, – откручивает пробку и делает большой глоток. Жидкость обжигает горло, и это почти физическая боль, почти достаточная, чтобы заглушить ту, что внутри. Почти.

Он не знает, что делать дальше. Не знает, как искать Алису. Не знает, захочет ли она его видеть. Не знает, сможет ли он быть отцом. Он ничего не знает, кроме того, что внутри него, там, где раньше была только пустота, теперь поселилось что-то новое – не любовь, не нежность, а острое, жгучее чувство, похожее на голод. Он хочет найти её. Хочет увидеть сына. Хочет попробовать стать тем, кем никогда не был.

Он делает ещё один глоток, и в этот момент в дверь тихо стучат – не так, как стучала Зина, требовательно и навязчиво, а робко, неуверенно. Потап не отвечает, но дверь всё равно приоткрывается, и в щель просовывается голова Кости.

– Илья Потапович, извините, я не вовремя, – бормочет интерн, и в его руках папка с историей болезни. – Там пациентка из триста двадцатой, у неё послеоперационные швы… я не уверен, что правильно обработал, не могли бы вы взглянуть?

Потап медленно поворачивается в кресле, и его глаза – уже не серые, а тёмные, почти чёрные – впиваются в Костю. Парень съёживается, но не уходит, надеясь, наверное, что его сейчас научат, направят, спасут.

– Ты не уверен? – переспрашивает Потап, и его голос звучит тихо, почти ласково, но от этой ласки у Кости подкашиваются колени. – Ты не уверен? А кто должен быть уверен? Я? Я за тебя учился? Я за тебя швы накладывал?

– Я просто… – Костя делает шаг назад, но Потап уже встаёт, нависает над ним, и его тень накрывает испуганное лицо интерна.

– Ты просто, – рычит Потап, – ты просто бездарь, который не может отличить лигатуру от узла! Я не работаю с теми, кто не понимает с первого раза. Ты меня слышишь? Если тебе нужно объяснять дважды, иди в патологоанатомы. Там твоё место. С мёртвыми не ошибаются. Они не жалуются.

Костя пятится, спотыкается о порог, папка падает из его рук, и листы с записями разлетаются по полу. Он не поднимает их, просто разворачивается и бежит прочь – так быстро, как позволяют его дрожащие ноги. Потап смотрит ему вслед, и внутри него на секунду вспыхивает удовлетворение – короткое, обжигающее, как удар хлыста. Он снова унизил кого-то, кто слабее. Он снова доказал, что он здесь главный. Но уже через секунду это чувство гаснет, и остаётся только пустота – такая же тягучая, как коньяк на языке, такая же горькая, как его мысли об Алисе.

Он не успевает допить, в дверь снова стучат, но на этот раз уверенно, спокойно. Потап рявкает:

–Войдите, – и на пороге появляется Жанна. Она в расстёгнутом халате, под которым виднеется кружево лифчика, и смотрит на него без испуга, без подобострастия – только с лёгким любопытством, как кошка, которая чует, что хозяин не в духе, но всё равно лезет на руки.

– Илья Потапович, у меня к вам вопрос по вчерашней пациентке, – говорит она, закрывая за собой дверь, и её голос звучит нарочито деловито, хотя в глазах уже пляшут чёртики. – Но, кажется, вы сейчас не в состоянии обсуждать работу.

– А в каком я состоянии? – спрашивает он, откидываясь в кресле.

– В таком, когда мужику нужно выпустить пар, – Жанна подходит ближе, садится на край его стола, и халат распадается, открывая длинные ноги в чёрных чулках. – Я ошибаюсь?

Потап смотрит на неё долгим взглядом. Жанна не Зина. Она не требует компенсации, не строит планов на замужество, не льёт дешёвые духи. Она просто берёт своё, когда он предлагает, и не обижается, когда он пропадает. Сейчас он видит в её глазах не жалость, а азарт – и это именно то, что ему нужно. Он не может позволить себе выглядеть сдувшимся шариком. Он Потап, чёрт возьми.

– Не ошибаешься, – говорит он, встаёт и обходит стол, останавливаясь у неё за спиной. – Но сегодня я буду командиром. Ты будешь выполнять всё, что я скажу. Без вопросов. Нарушишь – накажу.

– А мне нравятся наказания, – шепчет она, и её голос дрожит от предвкушения.

– Встань, – приказывает он. – Лицом к столу.

Она поднимается, поворачивается, и он чувствует её запах – терпкий, женский, уже наливающийся влагой. Она поднимается, и он оказывается у неё за спиной. Его руки ложатся ей на плечи, медленно скользят вниз, к ключицам, к застёжке халата. Он расстёгивает пуговицы одну за другой, не торопясь, и Жанна задерживает дыхание. Халат падает на пол, открывая кружево лифчика и трусов, чёрные чулки на подвязках.

– Руки за голову, – командует он.

Она скрещивает запястья на затылке, и он расстёгивает лифчик, освобождая её грудь. Он обходит её спереди, смотрит на неё – на твёрдые соски, на блестящие от возбуждения губы, на влажную полоску на трусах, которая уже проступила сквозь кружево.

– Хорошо выглядишь, – говорит он и наклоняется, берёт один сосок в рот, облизывает круговыми движениями, прикусывает. Жанна стонет, её пальцы в его волосах – она гладит его, не просит, не торопит, просто дышит всё чаще.

Он поднимает голову, смотрит на неё и медленно опускается на колени. Жанна замирает, не понимая, что он делает – он никогда не был так близко к её ногам. Потап берёт её за щиколотку, поднимает ногу, кладёт себе на плечо, и его губы касаются чулка – сначала выше колена, потом ниже, к лодыжке. Жанна всхлипывает, её пальцы запутываются в его волосах. Он сейчас похож на хищника, который пробует добычу на вкус.

Он стягивает чулок зубами – медленно, оттягивая кружево, пока ткань не сползает до пяток. Жанна смеётся от неожиданности, но смех обрывается, когда он целует её голень, потом подколенную ямку, потом внутреннюю сторону бедра. Он повторяет то же самое с другой ногой, и Жанна уже не смеётся – она дышит часто, прерывисто, и её пальцы сжимают и оттягивают его волосы так сильно, что это почти больно.

– Ты мокрая? – спрашивает он, поднимая голову.

– Ужасно, – шепчет она.

Он встаёт, смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах – не только похоть, но и странное, почти нежное любопытство. Он разворачивает её, укладывает животом на стол, и она послушно встаёт на четвереньки, подставляясь. Он не входит сразу. Он гладит её ягодицы, раздвигает, проводит пальцами по влажным складкам, собирая сок.

– Любишь, когда я тебя шлёпаю?

– Да, – выдыхает она.

Он шлёпает – не сильно, но звонко, и Жанна вздрагивает, стонет. Он шлёпает ещё, и ещё, и с каждым ударом её бёдра раздвигаются шире, а трусы уже насквозь мокрые, хоть выжимай. Он стягивает их одним движением, и Жанна остаётся голой, только в чулках, спущенных до щиколоток.

– Теперь смотри, – он встаёт перед ней, расстёгивает ширинку, и его член вываливается – огромный, твёрдый, пульсирующий. – Я хочу, чтобы ты видела, как я в тебя вхожу.

Он пристраивается у входа, но не входит, только водит головкой по её клитору, дразня, заставляя её скулить и подаваться назад.

– Потап, пожалуйста, – шепчет она.

– Попроси красиво.

– Пожалуйста, трахни меня. Я хочу тебя всего.

Он быстро надевает презерватив и входит – резко, глубоко, одним толчком, и Жанна вскрикивает, вцепляясь в стол. Он двигается жёстко, с оттяжкой, вбиваясь в неё так, что её грудь трясётся, а голос срывается на хрип. Он не щадит её, не даёт передышки, но в какой-то момент его рука опускается на её затылок, прижимая к столу, и он наклоняется, шепчет на ухо:

– Ты чувствуешь, какой я?

– Да, – стонет она. – Ты огромный.

– Я всегда огромный. Но сегодня я хочу, чтобы ты запомнила этот момент навсегда.

Он ускоряется, сжимает её грудь, оттягивает соски, и она кончает – громко, с криком, с соком, который выплёскивается на его член, на её бёдра, на стол. Потап не останавливается. Он выходит, переворачивает её на спину, закидывает ноги на плечи и входит снова. Её голова свисает с края стола, растрепанные волосы касаются пола, и она смотрит на него снизу вверх – на его звериные глаза, на его оскал, на его шерсть, которая проступает на груди.

– Кончила? – рычит он.

– Да, – выдыхает она. – Ещё.

Он вбивается в неё с такой силой, что она сдвигается по столу, но он удерживает её за бёдра, не давая упасть. Его большой палец находит её клитор, теребит в такт толчкам, и Жанну накрывает вторая волна – ещё более острая, ещё более долгая. Она кончает с визгом, с дрожью. Потап смотрит на неё и чувствует, как внутри пустота на секунду заполняется – не любовью, не нежностью, а дикой, животной гордостью. Он сделал это. Он довёл её до исступления. Он всё ещё бог.

Он кончает следом, уткнувшись лицом в её шею, и рычит так низко, что, кажется, вибрируют стёкла. Несколько секунд они лежат неподвижно, тяжело дыша. Потом он выходит, стягивает резинку, застёгивает ширинку и отходит к окну, даже не взглянув на неё.

Жанна одевается молча. Она не спрашивает, что с ним, не даёт советов. Она просто поправляет волосы, затягивает чулки, застёгивает халат и, уже взявшись за ручку двери, оборачивается.

– Знаешь, Потап, – говорит она тихо, – ты сегодня другой. Более… человечный, что ли.

Он не отвечает, и дверь, тихонько скрипнув, закрывается.

Потап остаётся один. Для него это было прощанием. С прошлым, с Жанной, с тем, кем он был до того, как Алиса ушла. Он хватает ключи, куртку и выходит в коридор, и его шаги звучат так же уверенно, как всегда. Никто не должен знать, что внутри него – сдувшийся шарик, который держит форму только потому, что привык быть на виду. Но на этот раз он не врёт себе. Он действительно едет не унижаться, а охотиться. Потому что другого способа выжить у него нет.