Текст книги "Ты моя, лисица! (СИ)"

Автор книги: Влада Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Ты моя, лисица!

Глава 1. Удобная лисица

Алиса заканчивает приём в своей смотровой в тот самый момент, когда за окном гинекологического отделения окончательно темнеет, а последняя пациентка уносит в сумочке рецепт на гормональные препараты. Алиса снимает перчатки и несколько секунд смотрит на свои пальцы – длинные, с аккуратным маникюром, без колец. В тридцать два года она выглядит на двадцать пять, если не считать едва заметных теней под глазами, которые выдают привычку недосыпать и постоянно держать лицо. Идеальное лицо. Спокойное, доброжелательное, без намёка на то, что внутри, где-то под рёбрами, сворачивается в тугой узел тревога, знакомая ей с того самого детства, когда мама сначала обещала забрать её из школы вовремя, а потом не могла уйти с работы, и Алиса сидела у окна класса и смотрела на дорогу. Она давно научилась не показывать этого узла. Она давно научилась быть удобной – не задаёт лишних вопросов, не проверяет телефон, не устраивает скандалов из-за забытого дня рождения. Такая сама себя заворачивает в подарочную упаковку и перевязывает ленточкой, а потом удивляется, почему её так легко передарить или просто выбросить в мусорный бак вместе с сорванной ленточкой.

Алиса достаёт из тумбочки мобильный, который она принципиально не брала во время приёма, и видит пустой экран. Ни пропущенных, ни сообщений. Она знала, что ничего не будет – сегодня не тот день, не тот час, не тот месяц, чтобы он вдруг вспомнил о её существовании, но палец всё равно зависает над списком контактов, перелистывая его туда-сюда, туда-сюда, как дворники по мокрому стеклу.

Она не набирает его номер. Уже неделю, с тех пор как ушла, закрыв дверь так тихо, что он даже не проснулся. Иногда пишет со слезами в черновиках длинное сообщение, а потом стирает, потому что отправить – значит признать, что она всё ещё ждёт. А ждать – значит показывать слабость, а слабость – гарантия, что тебя бросят. Так она рассуждает, садясь в свою машину и заводя двигатель с глухим рыком, от которого у неё внутри что-то отзывается знакомой вибрацией – той самой, что когда-то давно, ещё в институте, заставляла её сердце биться чаще при одном звуке его шагов в коридоре общежития.

Воспоминания приходят сами собой, когда она выезжает на освещённую магистраль. Она вспоминает медфакультет, огромную аудиторию с анатомическими плакатами, на которых мышцы и нервы переплетались в узоры, похожие на карты метро.

Алиса сидела на своём обычном месте, на первой парте у окна, и переписывала с доски схему, когда по аудитории прошёл гул, похожий на шум улья, в который бросили камень. Все рванули к Зине – той самой, с волосами цвета воронова крыла и губами, накрашенными так ярко, что преподаватели делали ей замечания чаще, чем двоечникам. Зина сидела в третьем ряду, откинувшись на стул и демонстративно точила пилкой ногти, пока однокурсники толкались локтями, выкрикивая: «Зин, бери меня!», «Я с тобой, Зин!», «Ты же обещала!». Алиса наблюдала эту вакханалию с привычной отстранённостью – её никогда не выбирали первой.

Алиса уже решила, что будет работать одна, как вдруг чья-то тень накрыла её конспект. Она подняла голову и увидела Илью Медведева – Потапа, хотя тогда его никто так не называл, просто высокого первокурсника с медвежьей мощью в плечах и жёлтыми искрами в глубине зрачков, которые выдавали в нём оборотня. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его позе не было ни капли сомнения, только спокойная, почти ленивая уверенность человека, который привык, что ему уступают дорогу. Он всем своим видом демонстрировал, что пришёл сюда не учиться, а завоёвывать.

– Ты свободна? – спросил он, и голос его прозвучал так, будто он не спрашивал, а констатировал факт, который требовал лишь формального подтверждения.

Алиса сглотнула и кивнула, не доверяя своему голосу, потому что горло вдруг пересохло, а внутри всё сжалось в тугой комок – тот самый, который она носила в себе с детства.

– Ну и отлично, – сказал Потап и плюхнулся на соседний стул, даже не спросив разрешения. – Ты у нас отличница, я смотрел твои зачётки. Будешь моим напарником.

Он произнёс это не как вопрос, не как предложение, а как утверждение, и Алиса почувствовала, как по спине пробежал электрический ток, оставив после себя горячий, почти болезненный след.

– Но там нужна пара, – осторожно сказала она, всё ещё не веря, что это происходит наяву. – Ты уверен? Вон сколько желающих с Зиной…

– Зина – обсос, – перебил он, даже не обернувшись в ту сторону, где всё ещё кипела суета. – Она уже переспала со всей группой и разругалась с кафедрой. Мне нужен кто-то, кто умеет работать, а не строить из себя королеву драмы.

Алиса не знала, как реагировать на комплимент, который звучал как оскорбление. Это была правда, но правда, которую она сама себе никогда не формулировала так прямо. Молчание стало её бронёй, её способом выживать, её единственным достоинством, которое кто-то наконец заметил.

– Хорошо, – сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Тогда в среду в шесть вечера в читалке, – бросил Потап, вставая, и добавил, уже отходя: – И не опаздывай.

Он развернулся и пошёл к выходу, не глядя на неё, даже не попрощавшись, и Алиса смотрела на его широкую спину, на то, как он легко, по-хозяйски, рассекает толпу сокурсников, и чувствовала, как внутри неё разворачивается что-то новое, ещё незнакомое, похожее на цветок, который долго поливали, а он всё не мог раскрыться, и вот наконец дождался тепла. Она перевела взгляд на Зину – та как раз подняла голову, проводила Потапа взглядом, полным обиды и неприкрытой злости, а потом уставилась на Алису с таким выражением, будто та украла у неё бриллиантовое колье и надела прилюдно.

– Ну и что он к тебе припёрся? – крикнула Зина. – Неужели больше никого не нашёл?

Алиса медленно сложила тетрадь, застегнула молнию и подняла глаза. Внутри что-то щёлкнуло.

– Наверное, устал от дешёвых духов, – ответила она ровно, и в аудитории повисла такая тишина, что стало слышно, как капает вода из крана в лаборантской.

Зина открыла рот, чтобы ответить, но Алиса уже встала, перекинула сумку через плечо и вышла, не оборачиваясь. В коридоре она столкнулась с Потапом – он стоял у окна, что-то писал в телефоне, и когда она поравнялась с ним, он поднял голову и коротко усмехнулся.

– Слышал, – сказал он. – А ты не так проста, как кажешься.

– Я не люблю, когда меня задевают, – ответила Алиса, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Это я уже понял, – он убрал телефон в карман и посмотрел на неё долгим взглядом, в котором, кроме обычной наглости, мелькнуло что-то ещё, похожее на интерес.

Он развернулся и ушёл, а она осталась стоять у окна, глядя на серое питерское небо, и чувствовала, как внутри неё разгорается то самое пламя, которое она так долго гасила, потому что боялась, что сожжёт себя дотла.

Они сидели в читальном зале до закрытия, и когда библиотекарша погасила верхний свет, оставив только настольные лампы, Потап вдруг закрыл учебник, повернулся к ней и сказал: «Пойдём». Не спросил, не предложил – просто констатировал, как будто она всегда должна была идти за ним, куда он скажет. Алиса хотела возразить, что завтра сдавать клинический разбор, но слова застряли в горле, потому что она сама уже устала от сидения над конспектами и от его запаха – горьковатого, лесного, с примесью дорогого табака, от которого кружилась голова сильнее любого алкоголя. Она кивнула, собрала вещи, и они вышли в коридор, где пахло дезинфекцией и старой мебелью, а потом он повернул не к выходу, а в противоположную сторону, к анатомическому корпусу.

– Ты куда? – спросила она, хотя уже знала ответ, потому что в его глазах зажёгся тот самый жёлтый огонь, который она видела, когда он провожал её до общежития и случайно коснулся рукой её талии.

– Не бойся, – ответил он, не оборачиваясь, и его голос прозвучал низко и хрипло, как будто он сам с трудом сдерживался. – Там никого нет.

Она не боялась его. Она боялась, что через минуту он передумает или что она сделает что-то не так, или что её выдаст дрожь в голосе, когда она попросит не останавливаться. Эти мысли роились в голове, пока он возился с замком подсобки анатомички, где хранились муляжи и старые препараты, а потом дверь со скрипом поддалась, и он втащил её внутрь, прижав к стене с такой силой, что лопатки упёрлись в холодную штукатурку, а на полу что-то звякнуло и покатилось во тьму.

– Слушай, – прошептал он ей прямо в губы, и его дыхание обожгло кожу, – если не хочешь, скажи сейчас.

– Хочу, – выдохнула она, и это было первое слово, которое она сказала ему без страха, без оглядки, без привычки быть удобной и послушной.

Он поцеловал её грубо – не как в кино, медленно и нежно, а как зверь, который наконец добрался до добычи, и у неё подкосились колени, потому что в этом поцелуе не было ни капли сомнения, только абсолютная уверенность, что она нужна ему, что он хочет её прямо здесь, среди запаха формалина и старой резины, и что ей не нужно притворяться и сдерживаться. Его руки скользнули под её свитер, грубые, горячие, с длинными пальцами хирурга, и она застонала, сама не узнавая своего голоса – такого низкого, такого жадного, такого свободного от вечного контроля, от обязательства быть хорошей девочкой, от боязни, что её отвергнут, если она покажет желание.

– Потап, – прошептала она, и это имя вырвалось само собой, хотя раньше она называла его только по фамилии.

– Что? – его голос стал ниже, в нём прорезалось рычание, и она поняла, что он уже наполовину обернулся – это чувствовалось по тому, как изменился его запах, став более звериным, по тому, как шершавая кожа на его пальцах царапала её живот, по тому, как в полумраке блеснули его глаза, ставшие полностью жёлтыми, без единого намёка на человеческий зрачок.

– Ничего, – ответила она, и её собственное тело вдруг отозвалось на его близость чем-то древним, глубинным, тем, что спало в ней годами, потому что она не разрешала себе выпустить лису. Но сейчас, в этой подсобке, среди муляжей человеческих органов и старых банок с формалином, она почувствовала, как её нюх обостряется, как кончики ушей начинают чесаться, предвещая скорый выход наружу, и как внутри всё переворачивается от желания не просто лечь с ним, а сцепиться, покусаться, пометить его своим запахом, чтобы никто больше не посмел приблизиться.

– Если ты сейчас не обернёшься, – прорычал он, вжимая её в стену так, что она не могла пошевелиться, – я сделаю это сам.

Она не знала, как это происходит у медведей, но у лис всё начиналось с гнева или с дикого, неконтролируемого желания. И сейчас сработало второе: по телу прошла судорога, кости заныли, перестраиваясь, и она почувствовала, как из-под копчика вырастает хвост – пушистый, рыжий, который распушился в тесном пространстве, задевая ящики стола. Она наклонился и поцеловал её в шею, прямо туда, где билась сонная артерия, и это прикосновение губ к её открытой коже, пахнущей теперь не духами, а лесом и чем-то сладким, лишало последних тормозов.

– Ты невыносима, – прохрипел он, разрывая на ней тонкую ткань блузки – она слышала треск, но не остановила его, потому что внутри уже всё горело, и не было никакого значения, что завтра нужно будет возвращать форму и скрывать следы его когтей на своей коже.

Он отстранился на секунду, и она почувствовала, как её лишили его тепла, и это показалось почти пыткой. Но его руки никуда не делись – одна сжимала её талию, не давая упасть, а вторую он вдруг поднёс к своим губам и медленно, с нарочитой неторопливостью, облизал средний и указательный пальцы, проводя языком от основания до самых кончиков, так, что в полумраке блеснула слюна, и Алиса сглотнула, потому что этот жест был откровеннее любого слова, грязнее любого шёпота, и он смотрел на неё при этом не отрываясь – жёлтые глаза в жёлтых глазах, зверь напротив зверя.

– Раздвинь ноги, – приказал он, и это не было просьбой.

Она послушалась, потому что хотела этого, потому что его пальцы – влажные, горячие, скользкие от слюны – скользнули под край её джинсов, а потом и ниже, встречая уже знакомую влажность, которая натекла там от одного только поцелуя и его запаха. Он не стал сразу входить – сначала провёл кончиками пальцев по складкам, едва касаясь, дразня, размазывая её собственное возбуждение по нежной коже, и она выгнулась, подаваясь навстречу, но он отодвинул руку и усмехнулся.

– Не торопись, – прорычал он ей прямо в ухо, и дыхание обожгло кожу. – Мы никуда не спешим.

Он снова провёл пальцами, теперь медленнее, входя в неё на полфаланги, не глубже, и она почувствовала, как внутри всё сжимается от этого недостатка, от этой сладкой пытки. Он массировал вход круговыми движениями, не торопясь углубляться, и каждый его жест был выверен – как в операционной, когда он знает, где резать, а где гладить. Алиса застонала, вцепившись в его плечи, и он наконец вошёл в неё одним пальцем – плавно, мягко, на всю длину, и это не было больно, это было восхитительно, потому что он чувствовал, как раздвигаются её стенки, как она принимает его.– Ещё, – прошептала она, сама не веря, что это сказала. – Ещё, Потап.

– Так тебе нравится? – спросил он, и в его голосе звучала та самая ленивая усмешка, от которой она раньше бесилась, а сейчас хотела только одного – чтобы он не останавливался.

Он добавил второй палец, осторожно, смазывая их её же соком, входя и выходя медленно, растягивая не резко, а постепенно, давая ей время привыкнуть. Он двигал пальцами внутри неё, то сжимая, то разжимая, находя тот самый шершавый участок на передней стенке, от чего у неё подкашивались колени, и надавливал на него с каждым толчком, заставляя её скулить и царапать его спину.

Он вытащил пальцы, на секунду оставив её пустой и ноющей, потом снова облизал их, теперь уже три – средний, указательный и безымянный, – и снова вошёл. Она почувствовала, как жидкость, скопившаяся внутри, потекла по его пальцам, по её бёдрам, пропитывая джинсы и оставляя на коже липкий след. Он двигал ими быстро, жёстко, растягивая её, готовя к чему-то большему, и каждое его движение сопровождалось влажным, неприличным звуком, от которого у неё горели щёки, но сил стесняться уже не было – было только желание, чтобы он вошёл в неё по-настоящему, и чтобы этот момент никогда не кончался.

– Потап, – снова простонала она, и её голос сорвался на всхлип. – Я сейчас…

– Нет, – перебил он и резко вытащил пальцы, оставив её пустой, дрожащей, на грани оргазма, который она уже почти поймала. – Не сейчас. Сначала ты сделаешь то, что я хочу.

Он поднёс свои мокрые, блестящие пальцы к её губам и сказал: «Открой рот». Она открыла, не думая, и он всунул их ей в рот – все три сразу, и она почувствовала собственный вкус, кисловатый и солёный, смешанный с его слюной, и это было так унизительно и так правильно, что она лизнула их сама, обвела языком каждый палец, втягивая в себя остатки своего возбуждения, а он смотрел на неё сверху вниз, и в его жёлтых глазах горел огонь, который она никогда раньше не видела – не только желание, но и власть, и одобрение, и что-то ещё, похожее на нежность.

Алиса не поняла, как оказалась на старом кожаном диване, который стоял в углу подсобки и помнил, наверное, не одно поколение студентов. Его шерсть на груди, густая и тёплая, щекотала её оголённые плечи, когда он навис над ней, и она запустила пальцы в его волосы, сжала так, что он зарычал, и это рычание прокатилось по её телу электрическим разрядом, от которого у неё заныло внизу живота.

– Потап, – снова прошептала она, и теперь в её голосе тоже звучал рык – низкий, лисьий, который она никогда не слышала прежде и который напугал её до дрожи, но он, наоборот, услышал и оскалился, показывая клыки.

– Ну давай, – сказал он, и в его глазах горело уже не просто желание, а вызов, игра, охота, в которой они оба были и хищниками, и добычей одновременно. – Покажи, на что ты способна.

Она не стала ждать, не стала просить. Она толкнула его в грудь, и он, не ожидая такой наглости, опрокинулся на спину, а она оказалась сверху, вцепившись когтями в его плечи. Она наклонилась и укусила его за край шеи – не больно, а так, чтобы остался след, чтобы он помнил эту ночь, когда она, тихая и незаметная Алиса, превратилась в зверя, который берёт своё, не спрашивая разрешения.

– Ты с ума сошла, – выдохнул он, но его руки уже сжимали её бёдра, притягивая ближе, и она чувствовала, как его член – огромный, твёрдый, почти звериный – упирается в её низ живота, и всё её тело отвечает на это влажным, горячим, нетерпеливым напряжением.

– Может быть, – ответила она и опустилась на него, плавно, глубоко, так, что у неё потемнело в глазах от удовольствия, смешанного с болью, которая была ей нужна, как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.

Он застонал – низко, протяжно, и его когти впились ей в бёдра, оставляя алые полосы, которые она потом будет рассматривать в зеркале общежития, но сейчас не думала ни о чём, кроме ритма, который они задавали вместе – она сверху, он снизу, их тела сплетались в единый узел, а лисьи уши ловили каждый его всхлип, каждый выдох, каждое: «Ещё! Не останавливайся». Они двигались жёстко, почти жестоко, потому что ни один из них не умел по-другому – он привык брать, она привыкла терпеть, но сейчас это терпение обернулось требованием, и она сжимала его внутри себя так сильно, что он вцепился зубами ей в плечо, и из ранки выступила кровь, смешиваясь с запахом пота, формалина и той самой лесной, звериной свободы, о которой Алиса даже не догадывалась до этой ночи.

Она кончила громко, навзрыд, выгибаясь дугой и вонзая ногти ему в грудь, – он перевернул её, навалился сверху и вошёл снова, и теперь уже она не могла даже стонать, потому что каждое движение выбивало из неё воздух, а его звериное рычание заглушало собственный пульс, который стучал в ушах как набат. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её рыжие волосы, и несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, как два зверя после долгой охоты.

– Ты… – начал он, но не закончил.

– Что я? – спросила она, чувствуя, как её хвост медленно сворачивается, а уши прячутся обратно, возвращая человеческий облик.

– Ты не такая, как я думал, – ответил он и поцеловал её в уголок губ – не грубо, почти нежно, и это движение смазало все границы между ними, сделав её уязвимой снова, но теперь уже добровольно.

Она тогда не заметила, что после каждой такой ночи он исчезал на несколько дней. И спустя уже десять лет ничего не меняется – только запах его кожи на губах и горьковатый привкус счастья.

О беременности она узнала недавно совсем случайно – кровь сдавала для диспансеризации, а лаборатория прислала результаты с пометкой «ХГЧ повышен». И хотя учуяла какой-то новый запах, исходивший от тела, еще раньше, она списала это на усталость.

Она кладёт трубку, садится на край кушетки в своей смотровой и смотрит на белый халат, на свои руки, которые только что держали телефон, на живот, который ещё совсем плоский, но уже хранящий в себе чью-то жизнь. Первая реакция – страх. Такой сильный, что подкатывает к горлу тошнота, не имеющая ничего общего с токсикозом. Она боится, что не справится, что окажется плохой матерью, повторит судьбу своей мамы. Надежда, такая острая и болезненная: теперь он не бросит её. Теперь он будет с ней – медведи не бросают детёнышей, это в инстинктах, в том самом жёлтом огоньке его глаз.

Еще одна мысль приходит позже, и эта мысль похожа на паразита, который впивается в мозг и начинает грызть его изнутри: «А вдруг он усомнится?»

Глава 2. Утро хирурга-оборотня

Потап просыпается от того, что в горле застрял собственный рык. Ему снилась охота: он бежал по лесу, ломая кусты, догоняя огромного лося, который уходил зигзагами. Тело всё ещё дрожит от адреналина, член стоит колом, а медвежья шерсть дыбится. Он садится на кровати, проводит ладонью по лицу и несколько секунд смотрит на свои пальцы, где когти ещё не спрятались – жёлтые, изогнутые, опасные. Пора в душ.

Холодная вода обжигает не хуже кипятка, когда он встаёт под ледяные струи, не дожидаясь, пока нагреется бойлер, и это единственный способ успокоить зверя, который рвётся наружу после каждой полной луны и после каждого сна про погоню. Он трёт мочалкой грудь, где слева, чуть ниже соска, белеет длинный шрам – от когтей конкурента в прошлой драке за территорию, когда он только пришёл в эту больницу и нужно было доказать местным оборотням, кто здесь главный хищник. Другие шрамы, помельче, от пациентов, которые приходили в сознание слишком рано, от аварий – всё это карта его жизни, нарисованная на коже крупными, неровными мазками. Он выключает воду, вытирается насухо и смотрит на себя в запотевшее зеркало – два метра мышц, волосатая грудь, квадратная челюсть и глаза, которые уже вернули свой обычный серый цвет, но жёлтая искра в глубине остаётся навсегда, как клеймо зверя.

Квартира встречает его запахом вчерашнего ужина, который так и не выветрился, и дешёвыми духами Зины, оставшимися на подушке. Он морщится, открывает окно настежь и впускает в берлогу сырой воздух с примесью выхлопных газов и прелых листьев. На кухне он выпивает стакан воды залпом, потом второй, потом наливает себе чёрный кофе в кружку с треснувшей ручкой, которую всё никак не выбросит, и смотрит в окно, где внизу дворники уже сгребают в кучи прошлогоднюю листву, а дворовая кошка трётся о колесо припаркованной машины. Сегодня у него три операции – плановая холецистэктомия, лапароскопия и срочная резекция, если привезут, а после обеда обход и разбор полётов с главврачом, который терпеть его не может, но терпит, потому что Потап спасает тех, кого другие боятся резать.

Он одевается быстро – чёрные брюки, белая рубашка, которую он не застёгивает на две верхние пуговицы. Выходя из подъезда, он машинально трётся плечом о бетонный столб, оставляя невидимый для людей, но понятный другим оборотням запах метки: «это моя территория, идите лесом».

Джип заводится с пол-оборота, рычит двигателем, и Потап выруливает на проспект, вливаясь в утренний поток таких же хищников, спешащих на свои охоты.

Потап паркуется на своём месте, выходит из машины, поправляет пиджак и замечает, как медсестры у крыльца перешёптываются и провожают его взглядами, полными восхищения и любопытства. Он не улыбается им, не кивает, просто идёт, чеканя шаг, и слышит за спиной: «Идёт наш красавчик», «Говорят, у него вчера был день рождения», «А мне он в прошлую смену подмигнул».

Больница встречает его запахами хлорки, антисептиков и страха – того самого, который выделяют пациенты, когда ждут своей очереди на операцию. В ординаторской у его стола уже стоит бумажный стаканчик с кофе – медовый раф, без сахара, и пахнет от него кленовым сиропом и заботой. Рядом, прямо на стопке историй болезней, лежит шоколадка «Алёнка», и Потап усмехается, потому что знает: это Зина подлизывается после вчерашнего, когда он выгнал её в полночь, потому что она начала ныть про отношения и общий быт. Он садится в кресло, откидывается на спинку и делает большой глоток. Молодой интерн Костя, который сидит за соседним столом и делает вид, что читает журнал, косится на него с таким выражением, будто хочет что-то спросить, но боится и потому просто вертит в руках ручку.

– Кость, – окликает его Потап. – Ты чего крутишься, как уж на сковородке?

– Да нет, ничего, – Костя краснеет и утыкается в монитор, но через минуту снова поднимает голову. – Илья Потапович, а правда, что у вас вчера была та самая операция – пересадка почки с живым донором?

– Правда, – коротко отвечает Потап, допивая кофе. – Пациент жив, донор тоже. Что ещё?

– Ничего, – Костя снова краснеет и замолкает.

В этот момент дверь ординаторской открывается, и входит Зина – накрашенная, в обтягивающей форме медсестры, с идеально уложенными волосами и запахом, от которого у Потапа внутри всё переворачивается не от желания, а от отвращения. Она пахнет дешёвыми духами – приторно-сладкими, с нотками ванили и мускуса, которые имитируют естественные феромоны, но имитируют плохо, оставляя во рту химозный привкус. Потап знает, что она обычная человеческая женщина, и её запах от природы совсем другой – простой, почти пресный.

Зина подходит ближе, кладёт руку ему на плечо, и её пальцы, с длинными красными ногтями, начинают массировать его шею.

– Илюш, ты сегодня какой-то хмурый, – мурлычет она, наклоняясь так, что её грудь почти касается его щеки. – Может, кофе невкусный? Принести другой?

Потап молча берёт её за запястье и тянет на себя, заставляя сесть к себе на колени. Зина взвизгивает от неожиданности, потом улыбается победно и обвивает его шею руками, прижимаясь всем телом. Он проводит ладонями по её спине, спускается ниже, сжимает ягодицы – мягкие, пышные, именно такие, какие он любит в человеческих женщинах, потому что в них есть что мять и тискать, в отличие от поджарых оборотней, которые вечно сидят на диетах. Зина стонет, трётся о его пах, и он чувствует, как её соски твердеют под тканью халата.

Потап резко поднимается, подхватив её на руки, чтобы отнести за шкаф, где хранятся старые карты и перевязочные материалы, – туда, где с ординаторской не видно, но если прислушаться, то слышно всё. Он прижимает её лицом к стене и задирает юбку.

Зина послушно раздвигает ноги, глядя на него снизу вверх с тем выражением голодной кошки, которое у всех этих женщин одинаковое – смесь покорности и требования. Но Потап не спешит. Он садится на корточки, раздвигает её колени шире и смотрит на то, что под юбкой – хлопковые трусы с кружевным краем, чуть влажные уже от одного только предвкушения.

– Ты сегодня без стрингов? – усмехается он, проводя пальцем по полоске кружева.

Он не говорит, что ему всё равно, он просто запускает руку под трусы и накрывает её лобок широкой ладонью, чувствуя жар, исходящий оттуда. Зина выгибается, опираясь на локти, и он начинает водить пальцами по её складкам – медленно, почти лениво, изучая, где влажно, а где сухо, где чувствительно, а где можно надавить чуть сильнее. Её клитор отвечает на его прикосновения мгновенно – она дёргается, открывает рот и начинает жадно дышать.

Он ласкает её долго – минуту, две, три, – круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, и с каждым разом Зина становится всё мокрее, всё громче, её бёдра начинают дрожать, а руки скользят по стене, потому что она уже на грани, уже почти там, где хочется кричать, но он не даёт ей кончить

– Потап, ну зачем ты, – скулит она, щёки горят румянцем.

– Затем, – отвечает он и встаёт, расстёгивая ширинку.

Он достаёт из кармана халата презерватив. Зина искоса смотрит на его член – огромный и толстый – и в её глазах мелькает испуг, потому что она каждый раз боится, что он её порвёт. Потап помнит об этом. Потап медленно натягивает презерватив, потом прижимается к ней сзади, упираясь стволом между её ягодиц. Одну руку он запускает в вырез медицинского халата, который накинут поверх платья, – халат расходится, и его пальцы находят её грудь, налитую, тяжёлую, с твёрдым соском, который он сжимает и оттягивает, заставляя Зину выгнуться ещё сильнее. Второй рукой он снова находит её клитор, уже мокрый, скользкий от сока, и начинает водить по нему большим пальцем, подготавливая к входу.

– Терпи, – говорит он, убирая пальцы, и берёт себя в руку, направляя головку ко входу.

Он входит на пол шишечки, не больше, давая ей привыкнуть к ширине.

Она задерживает дыхание, закусывает губу, и он ждёт, не двигаясь, чувствуя, как её мышцы сжимаются и разжимаются, пытаясь принять его. Потом – ещё чуть-чуть, и ещё, миллиметр за миллиметром, растягивая её медленно, почти бережно, хотя внутри всё кипит и хочется просто войти резко, глубоко, одним движением.

Когда он входит наконец полностью, Зина выдыхает, утыкается лбом в стену, и он замирает на несколько секунд, давая ей время привыкнуть к его размеру. Его пальцы не останавливаются – одна рука по-прежнему мнёт её грудь, вторая продолжает водить по клитору, теперь уже в такт лёгким покачиваниям бёдер. Потап начинает двигаться – плавно, почти не выходя, и с каждым толчком Зина становится всё мокрее, её сок стекает по бедрам. Он чувствует, как её внутренние мышцы пульсируют в ответ на каждое движение его пальца на клиторе, и ему нравится наблюдать, как человеческая женщина теряет контроль под его руками.

Зина кончает быстро – с тихим, протяжным стоном, вцепившись ногтями в стену, и Потап чувствует, как её тело содрогается, сжимая его изнутри. Он продолжает двигаться, теперь уже не сдерживаясь, и через минуту кончает сам, уткнувшись лицом в её взмокшие волосы и вдыхая смесь дешёвых духов и настоящего, человеческого пота.

Он выходит из неё, снимает презерватив, завязывает узлом и бросает в мусорное ведро. Зина стоит, всё ещё дрожа, поправляя халат и юбку, и смотрит на него с выражением, которое он не хочет расшифровывать.

– Скажи, что женишься на мне, – шепчет она.

– Замолкни, – отвечает он и выходит из-за шкафа, даже не взглянув на неё.

В ординаторской Костя сидит с каменным лицом, уткнувшись в журнал, который держит вверх ногами, и Потап про себя усмехается, но ничего не говорит. Так-то, юнец!

В операционной его ждет бригада – медсестра Таня, уже пожилая, с руками, помнящими ещё советские скальпели, анестезиолог Жанна, высокая блондинка, с которой он иногда трахался в подсобке между операциями, и интерн, которого прислали к нему на стажировку из ординатуры. Потап надевает перчатки, подходит к столу, где под наркозом лежит мужчина лет пятидесяти с камнем в жёлчном пузыре, и коротко делает знак Жанне. Пациент уже отключился.

Операция проходит идеально – Потап работает как машина, чётко, быстро, без лишних движений, разрезает, удаляет, зашивает, и даже старый хирург Скворцов, который наблюдает за ним из соседней операционной, одобрительно качает головой, когда Потап за пятнадцать минут делает то, на что у других уходит сорок. Он любит свою работу не за деньги и не за статус, а за эти моменты абсолютного контроля, когда его руки, знающие анатомию лучше любого учебника, творят чудо, а здоровье возвращается к человеку, который утром уже не надеялся на лучшее. В операционной Потап – бог, сосредоточенный, спокойный, почти нежный с тканями, и медсёстры его уважают, даже боятся, но не за грубость, а за этот ледяной, почти потусторонний профессионализм.

После операции он снимает перчатки, бросает их в утилизатор и идёт в раздевалку, где уже ждёт Жанна – она стоит у шкафчиков, расстегнув халат и покачивая бёдрами, и на её лице застыла та самая ленивая, порочная улыбка, которую он знает наизусть.