Текст книги "Ты моя, лисица! (СИ)"

Автор книги: Влада Ясная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Он смотрит в стену, и перед глазами всплывает не Алиса, а совсем другое – холодная палата в детской больнице, куда его положили с переломом, когда ему было семь. Мать не пришла навестить его ни разу за две недели, только звонила раз в три дня и спрашивала, не балуется ли он. Отец приходил один раз, пьяный, ругался с врачом, а потом сел на край кровати и долго смотрел в окно, не говоря ни слова. Потап тогда протянул руку, чтобы вложить ее в отцовскую ладонь, а отец отшатнулся, как от чужого, и сказал: «Не ной. Мужчины не ноют».

Он запомнил это на всю жизнь – не ныть, не просить, не показывать, что тебе больно. Когда отец ушёл, а потом и вовсе исчез, оставив их с матерью без денег и без объяснений, Потап закусил губу до крови и не заплакал. Он решил тогда, что станет сильным, что никто больше не посмеет его бросить, что он сам будет бросать первым, чтобы не чувствовать этой пустоты под рёбрами. Он стал брать – женщин, власть, уважение, – и это помогало не думать о том, что внутри, глубоко, под слоями шрамов и цинизма, всё ещё живёт тот маленький мальчик, который боялся, что мать не заберёт его из больницы.

Он трахал Зину, Жанну, Катюху, сотни других, и каждый раз это был не только секс, но и попытка заглушить голос внутри, который шептал: «Ты никому не нужен. Тебя бросают». Алиса не бросала его – терпела, улыбалась, ждала, и он начал привыкать, начал верить, что она никуда не денется. И вот она ушла, как мать, как отец, как все, кого он пытался удержать своей грубостью и силой. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и чувствует, как в горле встаёт ком – тот самый, который он не позволял себе с семи лет. Он не заплачет, он не ныть, он не слабый. Но внутри медведь воет так тоскливо, что стены, кажется, начинают вибрировать.

Он идёт в операционную, надевает халат, берёт скальпель и делает разрез – ровный, чёткий, идеальный. Руки не дрожат, зрение не подводит, пациент не чувствует боли. Он режет, зашивает, клипсует, и на время операции забывает о том, что внутри него поселилась тоска, которую нельзя вырезать скальпелем и нельзя зашить узлами. Но после операции, когда он снимает перчатки и выбрасывает их в утилизатор, тоска возвращается, и он вспоминает её запах – не искусственный, не дешёвый, а настоящий, молочный, с нотками ромашки и мёда. Он зажмуривается и вдыхает так глубоко, что ребра начинают трещать, надеясь, что этот запах всё ещё витает где-то в коридорах больницы, но нет – только хлорка, дезинфекция, пот и страхи пациентов.

Вечером он едет домой, заказывает пиццу, ест в одиночестве, смотрит телевизор и не понимает, о чём говорят с экрана. Он ложится спать, и его подушка пахнет духами Зины – сладкими, приторными, чужими. Он переворачивает подушку на другую сторону, но запах всё равно остаётся, и он идёт в душ, смывает с себя этот запах, потом долго лежит на голой простыне, глядя в потолок, и чувствует, как внутри медведь тоскует, воет, царапает когтями рёбра, требуя того единственного запаха, который мог его успокоить – запаха Алисы. Шею жжет, и он вспоминает, как что-то впилось в нее тогда в машине, идет к зеркалу и долго рассматривает кожу, но ничего не находит, ни укуса, ни покраснения.

К утру он убеждает себя, что это к лучшему – она взрослая девочка, сама разберётся со своей беременностью, если она вообще была. Может, и правда ребёнок не его, вот и сбежала со стыда, когда он усомнился. Он думает так, и на секунду ему становится легче, будто он скинул с плеч тяжёлый мешок с камнями.

Он выпрямляется, допивает остывший кофе одним глотком и усмехается – своей же глупости, своей слабости, своему внезапному одиночеству, которое, как он надеется, пройдёт уже завтра. У него будут другие бабы. Тысячи других. Они все одинаковые – пахнут духами, требуют любви, мечтают о кольце и детях, а когда не получают, просто исчезают, растворяются, как Алиса. Ну и пусть. Он не будет её искать. Не будет звонить, не будет стоять под окнами, не будет унижаться. Он Потап, чёрт возьми, хирург от бога, и если она не оценила, то это её проблемы.

Он встаёт, натягивает пиджак, берёт телефон и уже на выходе из дома достаёт его, чтобы посмотреть, не написала ли она. Экран пуст – ни сообщений, ни звонков. Он сует телефон обратно в карман и идёт вон, громко хлопнув дверью. Но на парковке, когда он садится в свой джип, его палец замирает над кнопкой поиска контактов. С досадой швыряет телефон на соседнее сиденье и выруливает со стоянки, чувствуя, как внутри медведь скребётся и воет, но он затыкает его уши привычной формулой: «Сама виновата. Сама ушла. Сама и вернётся». И он почти верит в это. Почти.

Глава 9. Похоть в глазах

В приёмном покое тихо, только дежурная медсестра дремлет за монитором, и Потап проходит в отделение, не здороваясь, не обращая внимания на то, что по правилам нужно отмечаться в журнале. Он знает, что Жанна сегодня работает в ночную – её машина стоит на парковке, и запах её духов, терпких, с нотками ванили, ведёт его по коридору, как маяк в тумане. Она ему не нужна. Ему нужна любая, кто будет стонать, подчиняться, мокнуть под его руками, и не задавать вопросов, почему у него такие жёлтые глаза и трясутся руки. Он толкает дверь процедурного кабинета, где она перекладывает ампулы с наркозом, и Жанна вздрагивает, оборачивается, и её лицо сначала выражает удивление, потом страх, а потом – что-то другое, тёмное, жадное, когда она видит его глаза, горящие в полумраке, и понимает, зачем он пришёл.

– Потап, у меня работа, – говорит она, но голос дрожит.

– Работа подождёт, – он подходит сзади и прижимается к ней, вжимаясь членом в её ягодицы. – А я не подождёт. Чувствуешь, какой твёрдый? Это ты меня так завела.

Он прижимается к её спине, и Жанна чувствует, как его дыхание обжигает шею, как его руки скользят под халат, проникают под лифчик на выдохе. Одна рука находит грудь – тяжёлую, тёплую, с соском, который мгновенно встаёт колом от его прикосновения, – и начинает мять её, сжимать, оттягивать, заставляя Жанну выгибаться и закусывать губу. Вторая рука скользит вниз, под юбку, и гладит её между ног через тонкую ткань стрингов, влажную уже от одного его запаха, от его рычания, от того, как он вминается в неё бёдрами, показывая, насколько он возбуждён.

– Ты уже мокрая, – усмехается он, проводя пальцами по промокшей полоске, и Жанна стонет, пытается потереться о его руку, но он отстраняется на миллиметр, дразня, не давая касания. – А я только пришёл.

Он разворачивает её к себе, расстёгивает пуговицы халата и стягивает его с плеч, потом снимает блузку, потом расстёгивает лифчик, оголяя грудь – большую, с широкими тёмными ареолами, соски торчат, как вишнёвые косточки, твёрдые и налитые. Он смотрит на неё сверху вниз, и она чувствует себя маленькой и беззащитной под его тяжёлым взглядом, и от этого внутри всё переворачивается, становится горячо и липко.

– Раздевайся дальше сама, – приказывает он, отступая на шаг, и Жанна послушно стягивает юбку, и от этого контраста – строгая униформа на полу и голая кожа под его взглядом – она чувствует себя ещё более уязвимой, ещё более желанной.

Потап подходит ближе, проводит ладонью по её груди, по животу, по бёдрам, и Жанна дрожит, закрывает глаза, отдаваясь его рукам, его воле.

– Ты хорошо работаешь сегодня, – говорит он, наклоняясь и целуя её в шею, чуть выше ключицы, и его язык оставляет влажный, горячий след. – Теперь тебя ждёт сладкое.

Он наклоняется и берёт её сосок в рот – сначала левый, потом правый, облизывая круговыми движениями, прикусывая, оттягивая, заставляя её выгибаться и вцепляться пальцами в его плечи. Его язык работает медленно, чувственно, выписывая круги вокруг сосков, и Жанна тает, её дыхание становится чаще, а пальцы сами собой скользят по его груди, нащупывая пуговицы рубашки. Он не даёт ей расстегнуть их – перехватывает её запястья и заводит за спину, прижимая к себе так, что её груди упираются в его грудь.

– Не торопись, – рычит он и отстраняется, подталкивая её на кушетку, стоящую у стены.

Жанна ложится на спину, раскидывает ноги, и Потап садится рядом и начинает гладить её бедро – медленно, от колена до паха, и обратно, каждый раз сокращая расстояние, но не касаясь самого чувствительного места. Его пальцы скользят по её коже, оставляя горячие дорожки, и Жанна выгибается, пытается направить его руку туда, где всё пульсирует и ноет, но он убирает ладонь и усмехается.

– Что, хочешь?

– Да, – шепчет она. – Пожалуйста…

– Проси громче.

– Пожалуйста, Потап, – кричит она, и он наконец проводит пальцами по её промежности – один раз, легонько, просто касаясь влажных складок, и от этого прикосновения её подбрасывает на кушетке, как от удара током.

Он ложится на спину, притягивает её за бёдра к себе и говорит: «Садись на меня. Сверху». Жанна седлает его, опираясь на колени, и он смотрит на неё снизу вверх – на дрожащие бёдра, на мокрую промежность, которая нависает прямо над его ртом. Он берёт её за ягодицы, притягивает ближе, отодвигает пальцами влажные складки и начинает ласкать языком – но не клитор, как она ожидала, а всё вокруг, обводя каждую складочку, каждый миллиметр, не касаясь самого главного. Жанна стонет, пытается опуститься ниже, насадиться на его язык, но он держит её за бёдра и не даёт.

– Терпи, – рычит он, и в его голосе уже прорезается звериное рычание.

Она не видит его лица – только чувствует его язык, который становится шире, длиннее. Потап выпускает медвежью сущность медленно, постепенно: сначала шерсть проступает на груди, на руках, и его язык, огромный, шершавый, как у настоящего зверя, высовывается изо рта. Его глаза уже не серые, а жёлтые, горят в полумраке процедурной.

Он отодвигает стринги и вводит язык в неё – глубоко, на всю длину, и Жанна вскрикивает, потому что этот язык достаёт до того самого плотного бугорка внутри, о который разбиваются все её оргазмы, и начинает трахать её языком – ритмично, жёстко, входя и выходя, входя и выходя, и от каждого движения её клитор пульсирует, а внутренние мышцы сжимаются.

– Ох… Потап… – шепчет она, теряя способность говорить связно.

– Ты чувствуешь, какой у меня язык? – рычит он снизу. – Больше, чем обычно?

– Да… – выдыхает она. – Что с тобой?

– Голодный, – отвечает он и вводит язык глубоко. – Не кормили сегодня.

Она тянется к его ширинке дрожащими пальцами, расстёгивает пуговицы, и член вываливается из трусов – огромный, налитый кровью, уже не человеческий, но ещё и не медвежий. Жанна берёт его в руку, чувствует, как пульсирует под её пальцами, как горячая, почти обжигающая кожа скользит под ладонью. Она облизывает головку губами – она едва помещается в её рту, такой он широкий, – и водит языком по кругу. Потап рычит, и от этого рычания его язык внутри неё вибрирует, принося новую волну удовольствия.

– Глубже, – командует он, и Жанна опускается ниже, беря его член в рот на половину, но дальше не лезет, потому что он упирается в нёбо. Она водит по стволу рукой, нащупывает у основания дорожку шерсти, которая становится всё гуще.

Потап чувствует, как её мышцы сжимают его язык, и рычит довольно, продолжая двигаться, пока её судороги не затихают. Потап снимает её с себя, сажает на кушетку и стягивает с неё стринги – они уже насквозь мокрые, липкие, с них капает на пол, когда он бросает их в угол.

– На четвереньки, – рычит он и сам становится на колени у неё за спиной.

Жанна послушно встаёт на четвереньки, выгибает спину, отставляя таз, и Потап смотрит на её промежность – красную, распухшую. Сок течёт по внутренней стороне бёдер, собираясь каплями на коленях. Он пристраивает свой член у входа, проводит головкой по влажным складкам, гладит им клитор, дразня, надавливая, отводя в сторону, и не входит. Жанна скулит, пытается податься назад, но он держит её за бёдра, и она не может двинуться с места.

– Потап, пожалуйста, – просит она, и в её голосе слышны слёзы. – Войди.

– Сама, – отвечает он, и она начинает медленно насаживаться на его член, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он растягивает её, заполняет, становится частью её. Он помогает ей, гладя клитор пальцами – круговыми движениями, в ритме её толчков, и когда она полностью принимает его, до самого основания, он наклоняется, кусает её за плечо и шепчет: «Умница».

Жанна кончает второй раз – без движений, просто от того, что он внутри, и его пальцы на клиторе делают своё дело, и её влагалище пульсирует, сжимает его член, и ей кажется, что она сейчас умрёт от этого удовольствия.

Потап не даёт ей остановиться – он начинает двигаться сам, жёстко, глубоко, вбиваясь в неё с такой силой, что кушетка скрипит и сдвигается к стене. Каждый его толчок приходится ровно в ту точку, которую его язык нащупал раньше, и теперь его член – огромный, твёрдый, пульсирующий – бьёт прямо в неё, заставляя Жанну вскрикивать и хвататься за края кушетки, потому что её тело уже не слушается, его просто носит по волнам удовольствия, которые накатывают одна за другой.

Он входит резко, до упора, и на секунду замирает внутри, давая ей почувствовать, как он заполняет её всю, а потом выходит почти полностью и снова вколачивается, и от этого движения её внутренние мышцы сжимаются, пытаясь удержать его, не отпустить, и это сжатие вызывает у него низкий, довольный рык.

– Ты кончаешь? – рычит он, ускоряясь. – Я чувствую, как сжимаешься.

– Да… – кричит она, сжимая край кушетки. – Ещё… сильнее…

– Попроси.

– Сильнее, Потап! Убей меня своей елдой!

Потап наклоняется, кусает её за ключицу, и от этой смеси боли и удовольствия Жанна кончает в третий раз, но не резко, а волной, которая нарастает, нарастает, нарастает и накрывает её с головой, заставляя выгнуться дугой и замереть на несколько секунд, не дыша, не двигаясь, только чувствуя, как по телу разливается горячая, сладкая истома, текучая, как мёд.

Её сок выплёскивается на его член, на её бёдра, на кушетку, и она дышит, открыв рот, не в силах даже застонать. Ее грудь вздымается и опускается, вздымается и опускается, и с каждым выдохом она чувствует, как внутри неё пульсирует его член, который даже не думает останавливаться. Потап смотрит на неё сверху вниз, и внутри него разгорается удовлетворение хищника, который завалил добычу и теперь добивает её своим ритмом. Он продолжает двигаться, теперь уже не так жёстко, а плавно, глубоко, входя и выходя с размеренностью прибоя, и Жанна чувствует, как её тело медленно приходит в себя, как мышцы расслабляются, как дыхание выравнивается, и только пульсирующая пустота внутри, которую он снова и снова заполняет, напоминает ей о том, что она ещё жива.

Одной рукой Потап берет ее грудь, второй опускается вниз и начинает теребить её клитор – жёстко, быстро, в одном ритме. Потап хватает её за волосы, запрокидывая голову так, что она смотрит в потолок и не видит его лица – его жёлтых глаз, его оскала, его шерсти, которая уже покрыла всё тело. Жанна чувствует, как внутри нарастает что-то невероятное, что-то, что вот-вот разорвёт её изнутри, и она пытается предупредить его, крикнуть, но не успевает – её накрывает сквирт, горячий, обильный, который выплёскивается из неё прямо на кушетку.

Потап смотрит, как она бьётся в конвульсиях, и продолжает двигаться, пока её последняя судорога не затихает.

Потап выходит из неё резко, одним движением, и Жанна чувствует, как внутри становится пусто и холодно, как из неё вытекают остатки сока.

– Ты, кажется, всё вылила, – он проводит рукой по её животу, собирая сок. – Сладкая. Даже слишком сладкая.

– А ты… ты не кончил? – шепчет она.

– Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрела, как я делаю это сам. Перевернись и смотри на меня.

Он уже берёт себя в руку и начинает дрочить прямо над её животом. Его член – теперь уже полностью медвежий, огромный, с набухшей тёмно-розовой головкой и толстым стволом, у основания покрытый густой жёсткой шерстью, которая щекочет её кожу живота, – пульсирует у него в кулаке, и Жанна смотрит на это заворожённо, не в силах отвести взгляд. Она видит, как его рука двигается быстро, ритмично, как головка наливается кровью, становится багровой, и как из узкой щели на кончике вытекает прозрачная, липкая капля, повисает на секунду и падает ей на кожу.

Потап рычит низко, протяжно, его жёлтые глаза горят, когда он кончает – обильно, жёсткими толчками, заливая её живот белыми, густыми струями. Сперма попадает на ложбинку между грудей, на сосок, на рёбра, стекает вниз по бокам, собираясь в лужицы на кушетке, и Жанна чувствует, как кожу покалывает и жжёт от этого липкого дождя. Потап не останавливается, продолжает дрочить, выжимая из себя последние капли, и только когда член начинает опадать, убирает руку и облизывает пальцы, смакуя свой собственный вкус, смешанный с её соком, который до сих пор остался на его ладони.

Жанна лежит неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как сперма стекает по её груди и животу, и ей кажется, что это никогда не кончится, что она сейчас растворится в этой горячей, липкой тяжести. Но Потап наклоняется и медленно, с нарочитой неторопливостью, проводит языком по её груди – сначала вокруг соска, собирая капли спермы, смешивая их со своей слюной, потом втягивает сосок в рот и вылизывает его круговыми движениями, нежно, почти ласково, в отличие от всего, что было до этого. Жанна стонет, выгибается, и в тот же момент его рука скользит вниз, пальцы находят клитор, набухший, твёрдый, пульсирующий, и он надавливает на него подушечкой указательного пальца – не теребит, не трёт, а просто давит, накрывая ладонью весь лобок и создавая глубокое, пульсирующее давление, которое разливается по всему низу живота.

– Вот так, – он проводит языком по соску, собирая свою сперму, и надавливает пальцем на клитор. – Теперь ты моя на сегодня. Вся в моём вкусе.

– Я не могу больше… – она стонет через последний, тихий оргазм.

Она не может кончить в четвёртый раз – сил нет, мышцы отказываются сокращаться, но тело реагирует само: из нее вытекает последняя, скупая струйка сока, и Жанна издаёт тихий, почти беззвучный вздох, закрывает глаза и чувствует, как короткая, слабая судорога проходит по бёдрам и затихает, оставляя после себя только пустоту и усталость. Потап убирает руку, поднимается, застёгивает ширинку, и его шерсть медленно исчезает, глаза становятся серыми. Он не смотрит на неё, не говорит ни слова, просто выходит в коридор, оставляя дверь открытой, и Жанна остаётся лежать на кушетке, залитая его спермой, с дрожащими коленями и мутным взглядом, пока Зина из соседнего кабинета не заглядывает проверить, почему не закрыта дверь, и не ахает, увидев этот разгром.

Глава 10. Шуба из чернобурой лисицы

Зина не подходит к нему, не приносит кофе, не трогает за плечо, даже не смотрит в его сторону. Она сидит на посту, злая, обиженная, с красными глазами, и коллеги шёпотом спрашивают, что случилось, но она отмахивается и делает вид, что заполняет журналы. Потап чувствует её взгляд – тяжёлый, прожигающий, – но не обращает внимания. В конце концов, он ей ничего не должен. Он решает забыть и об Алисе. Навсегда. Стереть её из памяти, как стирают с доски ненужные формулы. Она ушла – и хватит. У него есть работа, есть бабы, есть его берлога, где никто не требует любви и не смотрит с упрёком. Он снова начинает трахать Жанну – жёстко, с полной самоотдачей, так, что она после сквирта теряет сознание и потом отходит с полчаса. Он трахает Катюху – ту самую, кругленькую, вышедшую из декрета, – и она скулит и благодарит, а он смотрит в потолок и думает о своём.

Но Зина не унимается. На четвёртый день она ловит его в коридоре, когда он выходит из операционной, и, не стесняясь медсестёр, преграждает путь.

– Илья Потапович, – говорит она громко, чтобы все слышали. – Мы с вами не закончили.

Потап усмехается, снимает перчатки и бросает их в утилизатор.

– Что значит «не закончили»? – спрашивает он, не глядя на неё. – Ты получила, что хотела. Или нет?

– Я получила унижение, – Зина шагает ближе, и её голос дрожит. – Ты меня выгнал, даже не кончив. Ты сказал, что я пахну иначе. А я пахну так же, как и всегда. Просто ты сравниваешь меня с ней.

Потап медленно поворачивается, и Зина видит его глаза – холодные, серые, без намёка на жёлтый огонь. Он не злится, не рычит, он смотрит на неё как на пустое место.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он устало.

– Компенсации, – выпаливает Зина. – Ты меня опозорил. Перед интерном, перед всем отделением. Я требую, чтобы ты купил мне шубу.

Потап усмехается – не зло, а скорее обречённо. Ему всё равно. Абсолютно всё равно на эту бабу, на её претензии, на её шубу. И если нужно откупиться от Зины, он откупится. Он устал, вымотался, и внутри только пустота, которую он затыкает работой и сексом, но она всё равно просачивается, как вода сквозь дуршлаг.

– Хорошо, – говорит он. – Завтра после смены поедем. Выбирай любую.

Зина не верит своим ушам. Она ожидает отказа, грубости, даже удара, но не этого – спокойного, равнодушного согласия. Она теряется, приоткрывает рот, кивает и быстро уходит, пока он не передумал.

На следующий день, после работы, Потап ждёт её у выхода. Он в чёрной куртке, джинсах, с видом человека, который едет на казнь. Зина выходит нарядная – в коротком пальто, на высоких каблуках, с идеальным макияжем, будто собралась на премьеру в театр. Она садится в его джип, устраивается на пассажирском сиденье и включает музыку – какую-то попсу, от которой у Потапа занывают зубы. Он молча выруливает на проспект и едет в сторону торгового центра, где, как он выясняет через интернет, пока ждёт, есть хороший меховой салон.

В салоне их встречает молодой продавец – парень лет двадцати пяти, с бородкой эспаньолкой, в дорогом костюме и с бейджиком «Консультант». Он окидывает взглядом Потапа – его куртку, его плечи, его хищную посадку головы – и сразу понимает, кто здесь главный и кто будет платить.

– Добрый вечер, – говорит парень с отрепетированной улыбкой. – Что вас интересует? Норка, песец, соболь, чернобурка?

– Обслужи даму, – отвечает Потап, махнув рукой в сторону Зины. – Сделай так, чтобы мне не пришлось везти её в другой магазин.

– Бюджет? – вежливо уточняет продавец, поглядывая на Зину, которая уже начинает ходить между вешалками, трогая мех.

– Цена не важна, – говорит Потап. – Пусть выбирает, что хочет.

Он отходит к дивану у входа, садится, закидывает ногу на ногу и уставляется в телефон. Зина примеряет одну шубу за другой – длинную норку, короткую песцовую, серебристую лису, – вертится перед зеркалом, поправляет воротник, спрашивает у продавца, идёт ли ей цвет. Потап смотрит на неё и вдруг ловит себя на мысли, что ни разу за десять лет не покупал шубу Алисе. Ни разу. Она никогда не просила, никогда не намекала, носила старое пальто, которое перешила из маминого, и грелась в нём, даже когда трещали морозы. Он мог позволить себе любую шубу, любую цену, но ему даже в голову не приходило, что она мёрзнет. Она не жаловалась. Он усмехается своей мысли – какая ирония: он покупает шубу бабе, которая требует компенсации за унижение, а той, кого он действительно потерял, не купил ничего.

Зина наконец выбирает. Это шуба из чернобурой лисицы – длинная, пушистая, с серебристым отливом, воротник из хвостов, рукава три четверти. Она подходит к Потапу, встаёт перед ним, вертится, и мех шуршит, как живой.

– Ну как тебе? – спрашивает она, и в её голосе слышится торжество.

Потап поднимает голову и смотрит на неё. Зина улыбается – той самой улыбкой, которую он видел у неё, когда она сплетничала о других или подставляла коллег.

– А почему не норку? – отвечает Потап.

– Потому что я хочу лисью, – говорит она, и её рука гладит мех. – Знаешь, есть в этом что-то символическое. Лиса – она хитрая, красивая, и всегда добивается своего.

Потап понимает, к чему она клонит. Он усмехается, достаёт карту и протягивает продавцу.

– Упакуй, – говорит он.

Зина стоит рядом, сияющая, и Потапу кажется, что она сейчас замурлычет от удовольствия. Продавец выбивает чек, и когда Потап видит сумму, он даже не морщится – ему всё равно. Внутри поселилась пустота, и он пытается заполнить её хоть чем-то – хотя бы этой дурацкой шубой, которая стоит как его операция у частного клиента.

Они выходят из магазина, Зина несёт пакет с шубой, прижимая его к груди, как ребёнка. Потап садится в машину, заводит двигатель и спрашивает:

– Куда тебя отвезти? Домой?

– Ко мне, – отвечает Зина и называет адрес.

По пути она молчит, только иногда поглядывает на него и улыбается. Потап не смотрит на неё, он смотрит на дорогу, на огни встречных машин, на серое небо, в котором нет ни одной звезды. Он думает о том, что если бы он купил такую шубу Алисе, она бы, наверное, расплакалась и сказала, что это слишком дорого, и что она не заслужила, и что он не должен тратить на неё деньги. А Зина не плачет. Она просто берёт – и требует, и добивается своего, как та самая лиса, чью шкуру она выбрала.

У неё дома – в хрущёвке на окраине, с тесной прихожей и пахнущей капустой кухней – Зина сразу же скидывает пальто, снимает сапоги и, не дожидаясь приглашения, расстёгивает на нём ширинку.

– Ты мне должен, – говорит она, глядя ему в глаза. – За унижение. Ты купил мне шубу, но это не всё. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Прямо сейчас. И чтобы ты кончил. Не как в прошлый раз.

Потап молчит. Он смотрит на неё – на её накрашенные ресницы, на её губы, на её грудь, которая вываливается из выреза блузки, – и чувствует только усталость. Ему не хочется её. Ни её, ни Жанны, ни Катюхи, никого. Но внутри ноет, и он знает: если не разрядится сейчас, потом будет хуже.

– Раздевайся, – говорит он, и Зина, не стесняясь, стягивает блузку, лифчик, юбку, остаётся в одних чулках и трусах.

Она разворачивается к нему спиной, наклоняется, опираясь руками на диван, и замирает в ожидании. Потап подходит, отодвигает её трусы, проводит пальцами по влажным складкам – она уже течёт, готовая, мокрая, предвкушающая.

– Надень шубу, – говорит он.

Зина замирает, потом усмехается, достаёт из пакета чёрнобурку, накидывает на плечи и снова наклоняется, теперь уже накрытая пушистым, дорогим мехом.

Потап не спешит входить. Он вынимает член, уже твёрдый, набухший, и медленно проводит головкой по её ягодице, оставляя влажный блестящий след. Зина вздрагивает, пытается обернуться, но он не даёт, придерживая её за поясницу свободной рукой. Тогда он отводит член чуть назад и с размаху опускает его на её промежность – раздаётся звонкий, влажный шлепок, и Зина вскрикивает, но не от боли, а от неожиданности и острого, почти болезненного возбуждения. Потап повторяет, головка щекочет клитор, и от каждого удара её тело содрогается, а сок течёт всё обильнее. Она уже не просто мокрая, она течёт, заливая его член и свои бёдра, и когда он в очередной раз заносит руку для шлепка, Зина сама подаётся назад, подставляясь под удар, и стонет: «Ещё». Потап усмехается, шлёпает ещё раз, потом проводит членом по её набухшим половым губам, дразня, не давая войти, и только когда она начинает скулить и всхлипывать, пристраивается у входа и входит – резко, глубоко, одним толчком, заставляя её вцепиться в диван и закричать от удовольствия.

Потап закрывает глаза и представляет, что это не Зина, а кто-то другой – та, кого он потерял, та, чей запах преследует его даже здесь, в этой чужой, пахнущей дешёвыми духами квартире. Он трахает её жёстко, быстро, не глядя, и Зина кончает – громко, победно, чувствуя себя королевой, и он кончает следом, уткнувшись лицом в мех чернобурой лисицы, который пахнет так же, как шуба, которую он не купил Алисе.

Потом он выходит, застёгивает ширинку и, не глядя на неё, говорит:

– Всё. Мы квиты.

Он выходит в коридор, надевает куртку, не слушая, что она кричит ему вслед. Выходит на улицу, садится в джип и долго сидит, глядя в тёмное небо, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую он пытается заполнить другими женщинами, другими телами, другими запахами, но ничего не помогает. Он вспоминает, как сегодня, в магазине, продавец спросил про бюджет, а он ответил, что цена не важна. Но это неправда – цена была важна. Важна для той, кто не получила ни шубы, ни кольца, ни даже простого извинения. Он заводит двигатель и едет домой – в свою пустую берлогу, где на полке в холодильнике стоит новая банка с малиновым вареньем, которое он в одиночестве съест.