Текст книги "Мурена (СИ)"

Автор книги: Влада Багрянцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– У вас две Луны?

– У нас две Луны. Луна М и Луна Зет, это слезы Нанайи. Когда они приближаются, приливы беспокоят рыбацкие селения… Вы должны жениться, увы.

Лойд встал, прошёлся до окна и остановился, стоя спиной к шуту:

– Если я женюсь, то стану вроде как… пешкой? Король часто что-то требует от своих подданных?

– В редких случаях.

– Значит, я женюсь. Потеря памяти не помеха, раз уже все было заранее решено, – Лойд повернулся и улыбнулся незнакомо, с несвойственной ему мягкостью. – А ты мне поможешь её вернуть и сохранить независимость имения. Ты, вроде, сообразительный.

– Предлагаете надуть Его Величество? – отозвался Мурена. – И дочку его прибрать к рукам, и свои земли сохранить?

– У кого ещё мне просить помощи, как ни у шута Его Величества? У тебя же есть свои соображения по этому поводу, и наверняка нет желания всю жизнь ползать у его ног и смешить гостей кривляньем.

Лойд присел на край столика и замер. Наверное, разглядывал в открытое окно вторую Луну, выплывшую из-за макушек деревьев. Конечно, у шута были свои планы на дальнейшую жизнь, но отчего-то он о них сейчас не думал. Думалось исключительно о том, как жесткому лицу герцога идёт эта взявшаяся из ниоткуда мягкость.

Перед сном в комнату постучалась Веста:

– С тобой точно все в порядке?

К такому вниманию Леон не привык: друзей у него не имелось, с соседями он не общался, родители жили далеко. И выяснилось, что «С тобой все в порядке?», произнесенное раз в час, раздражало не меньше, чем вообще отсутствие собеседников.

– Все отлично! – откликнулся он, укладываясь в постель.

Веста, пожелав спокойной ночи, ушла, а Леон, отбросив в сторону принесенную служанкой свежевыглаженную, совершенно бабскую ночную сорочку с тесемочками на рукавах, улегся под одеяло голым. Ощущение присутствия под кроватью расписного горшка уснуть не давало. Бесило. Бесил даже не сам горшок, а то, что Леон не смог в него помочиться, пришлось спускаться вниз и прокрадываться в сад, чтобы осквернить дерево. С этим определенно нужно было разобраться, планов у него, к слову, на весь завтрашний день набралось столько, сколько не скопилось за полжизни, но это все завтра. А сейчас…

Дверь тихонько скрипнула – он ее снова забыл запереть, когда шут уходил. Лежащий к ней спиной Леон весь вытянулся в струну.

– Заждался меня? – прошептали на ухо соблазнительно и по бедру скользнули пальцы.

Руки были женские.

3

У Мурены имелась своя комната в башне особняка – по прихоти архитектора их было четыре, по одной на каждую сторону света, и обычно все держали закрытыми. Тут было холоднее, чем во всем доме, даже летом, ветер уносил в бойницы ощущение уюта, а на винтовой лестнице, ведущей в одно большое, оборудованное под жилую комнату помещение можно было в темноте сломать ноги. Но Мурене все было нипочем: он любил прохладу и видел в темноте, хотя родился слепым. Однако для некромагов, кем был весь его род, не существовало никаких границ, природные уродства они превращали в достоинства, потому малыша сразу отнесли к жрецу. Тот, посмотрев на него, слабого и недоношенного, приказал поймать в море любую тварь и принести в жертву Чернобогам. В сети тем же вечером угодила мурена – подводный гад, пожирающий уловы рыбаков, а иногда и их самих, если везло. У мурены зубы-лезвия росли в несколько рядов, кожа источала ядовитую слизь, а ярко-бирюзовые глаза гипнотизировали любого зазевавшегося неудачника, превращая его в легкую и безвольную добычу. Эти глаза и достались шуту, вросли в его плоть вместе с заклинанием, наделяя не только преимуществами перед людьми обычными, но и делая уязвимым в редких вспышках агрессии. Чудовище будто не умерло, а продолжало жить в нем, иногда просясь на свободу. И Мурена готов был поклясться, что это оно тогда, сразу после его совершеннолетия, разодрало горло одному из верховных магов. Это был его первый мужчина, болезненный и постыдный опыт, не принёсший радости. Он бы пережил. А вот чудовище – нет, оно посчитало подобное отношение прямым оскорблением, точно им… воспользовались.

Мурену чудом самого не принесли в дар богам за то, что он выпустил кишки любовнику, ограничились изгнанием. Он шёл через Пески, через песчаную пустошь, ведомый привязавшимися в пути скучающими духами, пока не упал без сознания под палящим солнцем. Ещё немного, и те же самые духи, воплотившись в стервятников, содрали бы с него скальп, обклевав мясо до косточек, но мимо проходил караван, двигающийся к побережью с товаром для перекупщиков – специями, тканями, а также живым товаром, проданными в рабство девушками из земель далеких и диких. Мурену нашли, отпоили водой и взяли с собой до ближайшего порта на «Волчьей тропе», как называли путь работорговцев, пролегающий вдоль всего побережья.

– Ты собой хорош, – сказала одна из девушек, шагая рядом с ним по раскаленному песку, только имелось отличие – Мурена был все ещё свободен, а она шла в ручных кандалах. – Только тебя из этого мира никто не полюбит.

– Ой ли? – поднял бровь он. – Ты провидица или просто любишь язык почесать?

Девушка хмыкнула и отвернулась, а спустя годы Мурена понял, насколько эта ободранная дикарка была права – его никто не любил. Подобравший его на рынке, в грязи сточных канав, сам Король всегда жалел, немного побаивался его острого языка, но не любил. Придворные дамы сохли по его гибкому телу, таяли от сладких речей, но презирали, как и любого из черни. Придворные мужи считали его досадной помехой в делах государственных, ибо Его Величество всегда брал его на встречи с лицами высокопоставленными и на плановые советы, а Мурена язык за зубами никогда не держал, высказывая все, что успел заметить. То есть многое, употребляя в качестве аргумента как то, что было получено в результате наблюдений, так и то, что было добыто не совсем честным путём. Сбором сплетен, интрижками, подслушиваниями, лестью. За то его Король и брал, чтоб ему говорили правду, а врать мог любой, кто садился за стол переговоров. Мурену никто не считал ровней себе и никто не любил. Даже немногочисленные любовники, с кем он делил иногда постель, находили его забавной игрушкой с ртутными шариками внутри – красиво и необычно, но стоить неосторожно уронить, как вытекшая ртуть отравит хозяина. Потому старались после недолгих встреч незаметно исчезнуть из его жизни. Мурена видел такие игрушки с послушной ртутью в передвижных лавках, они были похожи на полупрозрачные гематитовые шары с жидким волшебством, кто-то давным-давно придумал смешивать ртуть с магическими, полученными искусственно элементами, чтобы она становилась похожа то на звездное небо, то на морские глубины, то на облака. Завораживало это зрелище, но любая трещина могла стоить обладателю чудесного шара львиной части здоровья.

Мурена привык идти в одиночку по своему пути, и тот был слишком узок, чтобы пригласить в спутники кого-то ещё.

Придумывать ерунду он с детства умел, рифмовать ее он научился меньше чем за пару дней. Пришлось быстро приспособиться, ведь когда Его Величество, проходя с охраной по городу, заметил его, жить ему оставалось возможно пару часов – от колотой раны в боку не спасала даже нечеловеческая живучесть. Король, направляющийся в церковь, был в подходящем расположении духа, потому приказал подобрать оборванца и приставить к нему лекаря, а уже во дворце Мурена понял, что судьба даёт ему ещё один шанс, возможно, последний, и он вцепился в него зубами и ногтями, узнав, что любимый шут его, карлик-уродец, попал под телегу, и тот теперь грустен и задумчив, как никогда.

– Не печальтесь, Ваша Сладость,

Не сдвигайте хмуро брови.

Если выпить браги малость,

То пройдут любые хвори.

Мурена, явившись в тронный зал, юркнув между опешившими стражниками, перекатился через голову и протянул сидящему на возвышении Его Величеству кубок с не разлившимся при этом вином. В шуты его взяли тем же днём.

Мурена чаще всего прикидывался взбалмошным идиотом, напрашивающимся на неприятности, страшилищем с раздвоенным языком и светящимися в темноте зрачками, безобидной смешной тварью и ручной зверушкой Его Величества, дрожащей при виде столового ножа. Мало кто знал, – может, и никто, – что эти самые столовые ножи он метал не хуже сбалансированных кинжалов и умел взбираться по почти вертикальным поверхностям на поражающую воображение высоту без верёвок и «кошек». Да и многими умениями он обладал не потому, что был рождён в Некроземлях, а потому, что много где бывал и много чему научился. Даже роды у коровы принять мог при надобности и сварить суп из того, что росло под ногами. На службе у Короля он привык к хорошей еде, чистым простыням и относительной свободе, это, после долгих лет одиночества, ночлежек со сбродом, голода и побоев, было заслуженным раем. Поэтому отказать Королю в его просьбе-приказе проследить за ушлым герцогом он не мог. И находился теперь в задумчивости, осознавая, что герцог внезапно рехнулся окончательно, предложив обдурить Его Величество. Конечно, он знал, что Король уже стар – умрет ли тот сам, отравят ли его, но вместе с ним отправят на тот свет и всех приближённых, включая беднягу шута. Никто из тех, кто займёт трон, в здравом уме не оставит в живых тех, кто был близок к предыдущему правителю. Это распространённая практика, что уж там… Король был обидно стар, а Мурена прекрасно молод и хотел иметь обходной путь на случай любой подобной неприятности. Хотя бы кусок своей земли подальше от Гредагона или небольшое состояние, позволившее начать новую жизнь, которых у него, как у кошки, было все девять. Но большую часть он уже истратил, и эта, скорее всего, грозила стать заключительной.

Мурена, поднявшись в свою башню, захлопнул за собой дверь, бросил длиннохвостую шапку-колпак в угол – звякнули бубенцы – и рухнул на кровать, закидывая затем руки за голову. Почти сразу же пальцы защекотало.

– Кори, я же говорил, чтобы ты не забиралась в постель, я могу тебя не заметить, – он нащупал над головой увесистое гладкое тельце красноглазой белой крысы и пересадил её на грудь, приглаживая длинный голый хвост. Крыса, обнюхав рубашку, залезла под воротник, поднырнула под спутанную прядь волос и деловито побежала дальше, явно намереваясь переместиться на стол с яблочным огрызком.

– Я совсем забыл про твой ужин, – произнёс Мурена, садясь с неохотой. – Сейчас спущусь в кухню, найду тебе в кладовке кукурузу.

Перехватив волосы шнурком, он встал. Нужно было подумать, что делать с герцогом и как выгадать пользу от его предложения для себя, но с юга наплывала дождевая туча и хотелось спать. Однако Кори не стала бы ждать до утра, отважившись куснуть его за пятку ночью, потому ему приходилось сейчас тащиться вниз. Отказать себе в удовольствии пройти мимо покоев Лойда он не смог и порадовался этому, поскольку зрелище перед ним явилось заслуживающее внимания.

Леон никогда не спал с женщинами. Даже не трогал их, поэтому прижавшиеся к его спине мягкие упругие холмы были для него так же чужеродны и удивительны, как если бы его обвили тентаклями инопланетные организмы.

– Это подарок для меня – что ты наконец разделся?

Маленькая ручка нащупала между ног онемевший от ужаса член, и Леон сел, вместе с этим быстро отодвигаясь. Лежащая рядом девушка поразила его сразу двумя вещами: во-первых, на ней был забавный чепчик, как у младенца, и глухая, затянутая под горло, белая ночная рубашка, какие прежде Леон видел только в фильмах на леди из домов престарелых; во-вторых, она была далека даже от понятия «симпатичная» – чересчур пухлые губы и щеки, курносость, толстая шея и покатые плечи. Зато под тканью рубахи проступали груди размера эдак пятого, предполагая наличие не менее пышного зада, и Леон подумал, что герцог в постели предпочитал явно не таких худышек, как его будущая жена. Только вот самому Леону от этого проблем прибавилось.

– Прости, я… – он поморщился, изображая замешательство, и девушка капризно надула губы:

– А я не верила, когда мне сказали, что ты головой так сильно приложился! Думала, горбатого лепишь.

Леон, услышав понятие из блатного жаргона, переспросил, кого именно он лепит.

– Придуряешься, – пояснила девушка. – Так что, теперь совсем никак?

Леон, у которого не встало бы на эти телеса в горе рюшей ни при каких обстоятельствах, сказал:

– Никак. И лучше вообще забудь сюда дорогу.

– То есть, ты меня бросаешь? – оскорбилась девица. – Тогда прощальный секс.

– Нет, нет, какой ещё секс? Какой прощальный?

– Давай, пупсик мой, я сама все сделаю, как обычно, ты уж во мне не сумневайся…

Леон крякнул, прижатый к кровати пышным, пахнущим коровьим маслом и жареным луком, телом.

– Ты кухарка, что ли? – поинтересовался он задушенно.

– Да, – пробасила вдруг девица. – Ты и это забыл?

Дать себя изнасиловать Леон не собирался, поэтому дёрнулся под тушей, отворачивая лицо от накрывающих его мясистых губ. Преимущество в весе у пассии герцога было явное, попытка успехом не увенчалась, и пришлось упираться в девицу коленом и локтями.

– Хотя бы язычком мне приятно сделай, пупсик, ты же умеешь, ну, – возбужденно пропыхтела та, и Леон по-настоящему испугался. Собрал все силы, скинул с себя тушу и ломанулся к выходу, дотянувшись до ручки и приоткрыв дверь. Проходящий по коридору вездесущий шут сначала поднял брови, рассматривая его распластанное на ковре тело, затем перевёл взгляд на испуганно вскочившую кухарку и, откинув голову, беззвучно рассмеялся. Девица, поправляя чепчик, выскочила пробкой из комнаты, а Леон сел на полу и ощупал руку, за которую хваталась настойчивая пассия.

– Вы времени зря не теряете, – сказал Мурена, нависая над ним. – Только напрасно обидели Сойну. Обиженная женщина страшнее смерча.

– Ты знал, что мы были любовниками? – спросил Леон.

– Все знали. Весь дом. Кроме Весты, конечно. Вы всегда любили таких… – шут широко раскинул руки, будто оглаживая огромный шар. – Таких по-деревенски простых и сочных женщин.

Провёл языком по нижней губе, раздумывая, и добавил:

– Творожники и плюшки не нужны,

Унесите сдобы горы.

Герцогу груди мясистые важны

Да складок телесных волны.

Любит наш герцог спелых баб,

Чтоб схватиться за мощный сосец.

Горячих ущелий он вечный раб и…

– Пожалуйста! – взмолился Леон, чувствуя подкатывающую тошноту – запах жареного лука точно впитался в воздух. – Замолчи.

Он поднялся, смахнул с задницы приставшую к ней неясного происхождения пушинку и резко выпрямился, успевая поймать на себе откровенно оценивающий, тот самый «трахающий» взгляд, который в свою сторону не ловил никогда. Потому что на его прежнее, рыхлое и слабое тело, никто так не смотрел. Захотелось вжать голову в плечи и ссутулиться, как он это делал всегда, когда к нему обращались, и только усилием воли этот порыв подавил. Мурена своих умозаключений и не скрывал:

– Однако задница у тебя, ублюдка, рабочая.

Леон открыл рот, теряясь между «спасибо» и «пошёл ты», снова засомневался в правильности обоих ответов и потому сказал:

– Спокойной ночи.

Закрыл дверь, рухнул в постель и коснулся стремительно увеличивающегося от внезапно подкатившего возбуждения органа. Все таки он впервые ощутил себя сексуальным, а либидо у нового тела было на редкость высокое и игривое – возбуждался он теперь чуть ли не по щелчку пальцев.

– Святые угодники! – богохульствовал он, проводя по твёрдому и красивому, как литой сахарный леденец, стволу. – Вот это даааааа…

Кончая, он готов был разреветься от осознания, что хотя бы в этом ему точно повезло.

– Просыпайтесь, Ваше Превосходительство, – ставни стукались о стену, раскрываясь. – Уже семь.

Леон с неохотой открыл глаза, разглядывая снующую по комнате служанку.

– Через час завтрак, а вы ещё не одеты, – продолжала она, подбирая с пола брошенные вчера вещи.

– Семь утра, – Леон зевнул, почёсывая живот. – Включите, пожалуйста, воду в ванной.

Служанка округлила глаза:

– Принести нагретую воду, вы хотели сказать? С утра?

– Да, да, нагреть, я про это. А что с утра… не моются?

– Лекарь не советуют совершать водные процедуры чаще одного раза в пять дней, от воды стареет кожа, – пояснила девушка. – Только бедняки моются часто, чтобы не смердеть, поскольку у них нет душистых вод для благоухания. Ну и наш шут, но он почти блаженный, ему простительно.

Ну да, как же он мог забыть – о гигиене тут свои понятия. Леон потрогал заросшую щетиной челюсть.

– Наберите воду, – сказал он, с трудом не завершая просьбу привычным для себя, но противоестественным для герцога «пожалуйста». – И принесите бритву.

– Позвать брадобрея? – уточнила служанка.

Леон поёрзал, переживая неприятные флешбеки, когда понял, что завитки в паху слиплись от результата его вчерашних исследований.

– Нет, просто бритву принесите, – сказал он. – Или тут, типа, только опасные лезвия есть?

– Только лезвия, – проговорила служанка. – Но многие пользуются новинкой – магическими растирками, они удаляют волосы, наш лекарь привёз недавно с ярмарки в Мирамисе. Только вы отказались им пользоваться, не по-мужски это, сказали…

Не по-мужски – ходить с заросшим очком и потерявшимся в зарослях членом, хотелось сказать Леону, но вместо этого он просто попросил принести ему чудесные порошки и потом объяснить ещё, как с ними справляться.

С Риной шут столкнулся на лестнице – та тащила в подоле склянки, а через плечо у неё было перекинуто чистое полотенце. Мурена прошёл было мимо, спускаясь к завтраку, который кухарка накрывала для прислуги раньше, чем господам, но приметил содержимое склянок и, ухмыльнувшись, зажал служанку между собой и перилами.

– Пусти меня, идиот! – шикнула та, гремя склянками в подоле. – Не видишь, тороплюсь!

– Потому и хочу спросить, кому ты это несёшь, – не давая ей шелохнуться, проговорил он. – Леди Веста решила оголить лобок перед свадьбой? Так ещё две недели до торжества, рановато она о брачной ночи печётся.

– Это для герцога, – призналась Рина. – Он сделался какой-то совсем чудной. Ванну попросил с утра.

– Ванну? – Мурена присвистнул. – Эва как. Давай сюда свою ерунду, я сам ему отнесу. Расскажу, как пользоваться, он поди, глупенький, и не знает.

– Его Превосходительство!.. – Рина стиснула в горстях край передника, но Мурена все равно отвоевал добычу. – Он уже в ванне!

– Так и хорошо! Спинку потру.

Качнувшись вперёд, он лизнул пискнувшую служанку в нос, подмигнул и взлетел по лестнице так быстро, что ей только и оставалось спуститься обратно вниз.

– Скоро там Лойд? – поправляя выбившийся из прически локон, спросила идущая навстречу Веста.

– Боюсь, что нет, – присела в реверансе Рина. – Он принимает ванну.

Веста поперхнулась словами и случайно ударила себя по губам веером. Отлетевшая с щеки мушка упала на натёртый воском паркет.

4

– Велик и светел образ чудный,

Но где найти немного сил,

Не передернуть —

На вид, что герцог сотворил?

Леон, стоящий голым посреди ванной, наконец нашарил упавшую с бортика бадьи щетку и залез в воду.

– Вы не подумайте напрасно —

Я не стремлюсь к вам подкатить.

Но ваша задница прекрасна,

И вот дилемма —

Дрочить иль не дрочить?

Шут, как всегда развязно, прошелся до табурета у зеркала, сел и вытянул ноги в остроносых туфлях. Надеты они были на полосатые гетры.

– За это разве не вешают? – осторожно спросил Леон, намыливаясь душистым желе из банки. Пахло оно замечательно, хотя на консистенцию… Вспомнилось отчего-то, как вообще появилось мыло: само слово образовалось от названия горы Сапон, где древние римляне приносили жертвы богам, приводили на эту гору диких животных, домашний скот, птиц и сжигали их, а боги принимали дары через огонь. Смесь из несгоревших остатков животного жира и древесной золы стекала с глиной в реку Тибр, и женщины, стиравшие там белье, заметили, что с этой смесью грязь отстирывается легче. «Дар богов» стали использовать для стирки одежды и для мытья, потому вполне возможно, что это желе тоже состояло из жира и золы. Ботаном был, ботаном останусь, – подумал он на забавное, не к месту воспоминание, и решил, что лучше не знать, из чего это мыло.

– За дрочку? – фыркнул шут. – Вроде нет. Только если ты не начнешь наяривать Его Величеству.

– Я имел в виду однополые отношения.

– До самых лесов, где начинаются Великаньи земли – можно все. Недаром в Мирамисе самый большой рабовладельческий рынок. А дальше никто не заходит, там живут такие дикари, что и за косой взгляд брюхо вспорят.

От Леона не укрылось, как Мурена скользнул пальцами по шраму на запястье – он определенно знал, о чем говорил. И определенно проявлял интерес нетривиальный, раз появлялся так часто и с такой настойчивостью.

– Зачем ты пришел? – спросил Леон, растирая плечи щеткой.

– Помочь вам с деликатными процедурами, – тонкие губы растянулись от уха до уха. – Что смыслят эти женщины, правда, Ваше Превосходительство?

– Оставь, пожалуйста, все, и иди, – замялся Леон, наблюдая, как музыкальные пальцы – шут наверняка играл на чем-то – отвинчивают крышку стеклянной ёмкости.

– А вдруг вы не выполните указания, и у вас на мошонке вырастет бородавка, как у вашей маменьки на лице? С такой кучерявой длинной волосиной. Или Ваш хрен сделается зеленого цвета.

– Так, – Леон отнял склянку и развернул ее, читая буквы на бумажке – он не мог объяснить, как мозг оперировал новой информацией, просто читал на незнакомом языке и сразу понимал смысл слов. Так же, как и говорил. – Побочные действия: сыпь, зуд, покраснение. Никаких бородавок. Спасибо, что хотел помочь, но я справлюсь и сам.

Шут поджал губы и удалился, хотя Леон ожидал возмущений по этому поводу. Подцепив из банки горсть сверкающего, как единорожья конча, взбитого мусса, он размазал его по щекам и подбородку, затем встал и мазнул между ног, ведя рукой до лобка.

– Я бы вас так и нарисовал, если б умел, – произнесли со стороны двери, и Леон выругался под нос. – Сама грация.

Леон, пригорюнившись, сел на бортик, ожидая, когда чудесный порошок, оказавшийся мазью, подействует. Мурена его больше не беспокоил, закрыв дверь, поэтому он подождал необходимые минуты в относительном спокойствии, даже не заметив, что волосы, остающиеся на мочалке, были уже рыжими. Только встав перед зеркалом, он вновь, второй раз за и так недолгое свое пребывание в новом теле, уставился на себя с удивлением. Короткие волосы на голове, уцелевшие в борьбе с общей растительностью, блестели темной мокрой медью. Ему, конечно, шло – морда стала выглядеть в разы аристократичнее и моложе, и теперь герцог походил на ирландца. Очень горячего ирландца.

Мурена, развалившийся на кровати, приподнялся на локтях и протянул, увидев, как он входит:

– Ка-а-ак вас, а! Вот вам и побочный эффект.

– Надолго это? – спросил Леон, растерянно приглаживая сохнущие пряди.

– Может, на час, может на день, а может и навсегда. Как у меня, – Мурена накрутил на палец волосы, дернул, и бубенец на чудной шапке звякнул. Что касается одежды, то напялено на него сегодня было всего так много, что и не разобрать: рубашка, жилет, короткое нечто, напоминающее пиджак и куртку одновременно, все пестрое, латаное, разноцветное. Под плотной тканью штанов просматривались, впрочем, крепкие бедра и икры – стало быть, на месте почти не сидел. Леон, одеваясь, – боком, как привык, чтоб не было видно несуществующих уже складок – сам искоса рассматривая разглядывающего его шута, краснел и не мог понять, как вообще сумел находиться в его присутствии голым. Осознавание, где он и кто он, наконец распустилось в сознании роскошной пышной хризантемой – он теперь в теле лощеного красавца, неизвестно на какой планете и в каком мире, и что будет дальше. Здесь нет ни развитой науки, ни медицины, зато присутствует магия, которую Леон всегда считал недоступным пока разделом физики. Либо эти люди научились использовать ее законы в своих целях, либо у них был развит мозг больше, либо присутствовал орган или что-то эдакое в строении тела, помогающее использовать магию – как тапетум у животных, позволяющий им видеть в темноте. Одеваясь, Леон напряженно думал обо всем сразу и путался в кружевных манжетах. Продолговатая штука, похожая на камею, осталась лежать на столике рядом, куда служанка изначально положила отутюженные вещи.

– Это горловая брошь, – заметил Мурена, оказываясь рядом и поднимая ее. – Ее крепят между первой и второй пуговичной петлей. – Отвел в сторону иглу, вонзая затем в накрахмаленные складки рубашки Леона. В уголках глаз черные ресницы были длиннее и отливали сизым, как вороново перо. Когда он поднял глаза, Леон заметил, как зрачки в этих глазах сужаются в щелку. – Рыжим ты мне больше нравишься.

– Ты подумал над моим предложением? – снова не зная, что отвечать на прямой подкат, спросил Леон.

– Думаю. У меня слабый мозг, я же блаженный! – ответил тот, не торопясь убирать руки с его груди. Невесомо погладил, поправил брошь, чтобы висела ровно, улыбнулся и отошел. Леон не догадывался, что улыбался он своим мыслям и тому, что удалось подсунуть вместо порошка средство, не только удаляющее нежелательную растительность, но и окрашивающее всю желательную в самые различные оттенки. В данном случае попался рыжий, который обещал продержаться не один год.

Веста была красива и на одно лицо с братом – белокура, тонконоса и с томным взглядом светлых глаз. За столом она сидела напротив Леона, рядом с Вилли, который, как и она, тоже не снял головного убора, почти цепляя фазаньим пером с берета куриные ножки на блюде. Радовало, что еда была знакомая, то же мясо, тушеные овощи, свежие салаты и румяные булки, кроме, разве что, неизвестных шариков белого цвета на веточках укропа. К ним Леон пока опасался прикасаться. Напрягало однако сразу две вещи: стоящие позади слуги, хватающиеся за опустевшие тарелки и подливающие в стаканы воду, и Веста, которая больше говорила, чем ела.

– Как ты себя чувствуешь, дорогой? Нет ли головокружений, слабости?

Леон, то и дело покушающийся на отбивную, начал жевать быстрее, чтобы ответить:

– Все в порядке. Только ногу немного тянет в стопе.

– А память? Хоть немного удалось вспомнить? Ах, как это ужасно! Нужно заказать отцу Брундо молебен за тебя. И этот цвет так идет тебе! Правда же, Вилли?

Вилли замотал кудрявой головой:

– Весьма и весьма! Очень изысканный оттенок. Давно пора было шагать в ногу вместе с общественными вкусами. В этом году вводят мужские юбки, как у горцев – вы знали? Темно-зеленые, надеваются поверх специальных штанов. Я подумываю обзавестись такими, но опасаюсь, что в этой глубинке новинку не поймут. Кстати, Лойд, сегодня по расписанию у тебя объезд владений. Сказать казначею, чтобы не запрягал лошадей?

Леон опять заработал челюстями интенсивнее, прожевывая булку. От слов «казначей» и «лошади» повеяло проблемами.

– Нет, раз стоит в расписании, значит, поедем. Только я, пожалуй, отправлюсь в карете. Не уверен, что нога позволит держаться в седле без опасений, – произнес он, стараясь подстроиться под витиеватый способ изложения мысли. Вроде получалось, но пока плохо.

– Что ж, – проговорил жеманно Вилли, снимая салфетку с колен. – Тогда пососем кулюбисов и отправимся в путь.

Леон испытал желание покинуть стол, дом и эту страну в принципе, только бы его не заставляли сосать какие-то кулюбисы. Он ждал проявления любого варварского обычая, но к его счастью, Вилли взял с блюда тот самый белый шарик, сунул его в рот и покатал языком. Оказалось – для улучшения выделения желудочных соков и освежения дыхания. Последовав его примеру, Леон тоже подцепил шарик и вышел из-за стола.

Для поездки в карете его переодели, облачив в дорожный костюм и высокие начищенные сапоги. К костюму предполагалась шляпа, но Леон «забыл» ее в комнате. Проходя по заднему двору, он ловил на себе восхищенные взгляды слуг и не мог поверить, что смотрят на него. На нового него, образу которого теперь нужно было соответствовать. Он поспешно выпрямил спину и расправил плечи. Карета, в которую он сел, была та же, с золотыми завитушками, и громилы в портупеях те же – один залез к кучеру, второй вскочил на ступеньку сзади. Вместе с Лойдом сел Вилли и маленький лысый человечек с моноклем. Казначей.

– Простите, я совершенно ничего не помню, – предупредил его Леон. – С какой целью мы едем осматривать владения?

– Ваше Превосходительство проводит осмотр раз в календарный месяц, на сорок первый день, с целью выселения черни за неуплату налога, – гнусаво пояснил человечек, спектром эмоций способный конкурировать с куском рыбного филе. – Тем, кто не выплатил в срок семьдесят процентов от продажи урожая и скота, выносится строгое предупреждение, повторение коего грозит полным выселением.

Леону потребовалось немного времени, чтобы прикинуть, как устроены здесь хозяйственно-торговые отношения, наверное, какая-то устаревшая феодальная модель – крестьяне живут на землях герцога, выращивают зерно, овощи, держат скот, ловят рыбу, но большая часть все равно достается хозяину земель.

Карета неслась по кочкам, скрипя рессорами, Вилли обмахивался платочком, казначей смотрел в окно на верхушки деревьев, а Леон все думал и думал, вспоминая таблицы в экономическом учебнике.

Чернь, живущая за чертой городка, встречала герцога с нескрываемым презрением и даже ненавистью. Это были обычные семьи со множеством детей, шныряющими по дворам собаками, с орущей за плетеной оградой птицей, так похожей на обычных кур. У многих имелась скотина, но Леон отметил сразу, что свиньи были тощими, а у коров проступали под шкурой ребра.

– Пастбища вроде зеленые, а скот полудохлый, – произнес Леон негромко, адресуя замечание казначею, но достигло оно ушей женщины, притащившей мешочек с монетами:

– Так вы и дерете с нас! – заявила она со смелостью, которая граничила с отчаянием. – Оставляете нам меньше трети дохода, а нам на них не только скотину кормить, но и детей! А казначеи ваши жируют, тащат уже с наворованного!

– Тебя кто рожать просил? – вспучился вдруг, как пивная шапка, казначей. – Сама ноги раздвигаешь перед кем ни попадя, а потом ноешь!

– Государство должно поддерживать демографический рост, – негромко сказал Леон, но его никто не услышал, и пришлось повысить голос: – Многодетность – это хорошо! Церковь же поощряет?

– Это одна из священных обязанностей настоящей нанайянки, – кивнул Вилли, отбрасывая носком блестящего щегольского сапожка козий катышек. – Сколько богиня пошлет во имя плодородия!

– Или сколько раз придет мой Михель пьяным, – вздохнула женщина. – Ваше Превосходительство, нет ли возможности как-то уменьшить нашу плату?

– Земли не выкупаются вами? – поинтересовался Леон, понемногу вникая в ситуацию.

– Земли – это ваша неотделимая собственность, их можно получить только за выслугу лет в армии, – кисло пояснил казначей.