Текст книги "Корректор. Назад в СССР. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Влад Радин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

В таком вот, трепе, мы провели остаток вечера. Понемногу я совершенно успокоился, придя к выводу, что время покажет. Единственно, что не давал мне покоя это мысль об опасности незримо нависающей над Викой Потоцкой. Но и здесь мы пока ничего не могли сделать. Оставалось только ждать и надеяться на то, что сами обстоятельства сложатся так, что в самый последний момент удастся вмешаться в события и предотвратить трагедию. Ведь в конце концов это уже удавалось сделать дважды.

Глава 13

Когда я в конце большой перемены шел, по коридору учебного корпуса, торопясь в аудиторию в которой у моего курса должна была состоятся лекция по Истории СССР, мой взгляд выхватил стоящего у окна Дениса. Он был не один. Рядом с ним находился мажористого вида, модно одетый старшекурсник, лицо которого показалось мне очень знакомым.

Я напряг память и вспомнил, что это, обучавшийся на нашем факультете Алик Терентьев, сын первого секретаря одного из городских райкомов КПСС. В данный момент, если мне не изменяла память, он учился на четвертом курсе.

Честно говоря я очень удивился увидев, что Денис и Алик о чем-то оживленно беседуют. Что могло быть общего у стопроцентного мажора (по местным конечно меркам) и номенклатурного отпрыска Терентьева с Денисом, который по своему социальному статусу явно не был ровней ему? На моей памяти Денис вроде бы никогда не проявлял стремления обзавестись связями и знакомствами в среде местной золотой молодежи, не горел он энтузиазмом и на поприще общественно– политической работы (Терентьев был членом Комитета комсомола института и кажется комсоргом курса). И тем не менее, я обратил внимание, что они разговаривают так, будто бы знакомы уже не один день, причем у них явно имеются какие-то общие интересы. Одним словом это очень заинтересовало меня и я решил притормозить на своем пути в аудиторию, чтобы подольше понаблюдать за Денисом и Аликом. Причем при виде их, у меня сразу возникло какое -то подспудное ощущение, что их беседа носит совершенно не случайный характер.

Однако, только у меня возникло такое намерение, как все и завершилось. Денис и Алик попрощались за руку и разошлись, каждый по своим делам. Впрочем я заметил, что Алик успел передать Денису, некий предмет, похожий на завернутую в несколько слоев газетной бумаги книгу.

Несколько озадаченный увиденным, я зашел наконец в аудиторию и уселся на свое место. Мною овладела вдруг глубокая задумчивость. Я не мог понять, что могло быть общего между Денисом и Аликом, который в общем держался достаточно высокомерно и насколько я помнил, из своей прошлой жизни, не отличался большой общительностью c представителями «простонародья».

Прозвенел звонок на третью пару, в аудиторию, зашли последние студенты, за ними преподаватель, который поздоровавшись с нами, приступил к лекции, но увиденное все не шло из моей головы. Сидевший рядом Юрик Мирошниченко, что-то сказал мне полушепотом, затем толкнул меня в бок, но я лишь отмахнулся от него как от назойливой мухи. Однако Юрик оказался очень упорен и продолжал толкать меня. В конце концов, я повернулся к нему и спросил очень не довольным тоном:

– Что тебе? Чего толкаешься? Заколебал уже!

Тетрадь, тетрадь достань, раскрой и записывай, а то Самойлов уже на тебя смотрит,– сказал шепотом Юрик.

Я последовал его совету, достал тетрадь, принял глубокомысленный вид, начав водить ручкой по странице, но тем не менее мои мысли в этот момент, были далеко от аудитории в которой находились все мы и от всей этой исторической премудрости, которую пытался донести до нас доцент Самойлов.

Честно говоря я не мог понять, что меня так заинтересовало и даже встревожило в увиденной мной встрече Дениса и Алика. Но я явно чувствовал, что это не совсем простая встреча и, что она указывает на нечто такое, что безусловно может иметь большое значение для многих людей, причем в самое ближайшее время.

Я долго мучительно напрягал свои извилины в бесплодных размышлениях, как вдруг совершенно неожиданно понял, что меня почему меня так заинтересовал и даже встревожил этот казалось бы совершенно пустяковый эпизод.

Дело в том, что на первомайской демонстрации 1983 года произошел очень неприятный инцидент, во -первых, связанный со студентом нашего факультета, а во– вторых, имевший большие последствия как для нашего исторического факультета, так и для всего педагогического института в целом.

Обычное, можно сказать рутинное течение демонстрации, в этом году было прервано совершенно диким и неожиданным образом. В тот момент, когда колонна сотрудников и учащихся Краснознаменского Педагогического института, как обычно проходила мимо расположенной на Центральной городской площади ( носившей естественно имя Ленина) трибуне, на которой размещались высшие чины местной партийной и советской власти из нее выбежал человек. Он приближаясь к трибуне, попытался ( но к счастью неудачно) привести в действие самодельное взрывное устройство.

Человека этого быстро схватили и обезвредили, обнаружив, в бывшей при нем сумке, заряженный обрез винтовки Мосина, и письмо в котором как стало известно чуть позже содержались «клеветнические нападки на внутреннюю и внешнюю политику КПСС, а также недвусмысленно выражались террористические намерения, в адрес партийных и советских руководителей города Краснознаменска и всей Краснознаменской области». Так во всяком случае поведал нам пришедший на факультет толстомордый капитан из местного ГБ, на встречу с которым нас всех согнали в актовый зал на втором этаже.

Человеком этим оказался Виталий Петров, студент четвертого курса нашего исторического факультета. Одно время, как я помнил, он проживал в общежитии, но затем не объясняя причин, съехал на постой к каким то свои дальним родственникам.

Надо сказать, что лично я довольно смутно помнил этого самого незадачливого террориста. В моей памяти он остался этакой «вещью в себе». Вечно неопрятный, плохо выбритый, чуравшийся выпивки и женщин ( из вредных привычек у него была только одна– Петров являлся заядлым курильщиком, предпочитавшим один только «Беломор»), крайне не общительный субъект, таким я помнил его.

Однако не смотря на все вышеперечисленное Петров числился одним из первых студентов факультета. Он обладал по истине энциклопедическими познаниями причем не только историческими. Это был настоящий ходячий справочник, беззаветно любивший историческую науку и служивший ей с истовостью самого настоящего подвижника. В этом отношении и внешне и внутренне, насколько я мог, он напоминал собой великого российского математика из двадцать первого века Григория Перельмана.

Сферой его интересов была история СССР, в предреволюционный период. Его без преувеличения сказать блестящая курсовая по истории народовольческого движения, буквально стала притчей во языцех. Я до сих пор помнил, как расхваливал эту работу, его научный руководитель профессор Шульман. Петров безусловно был завсегдатаем студенческого научного общества и постоянным докладчиком на обще институтских научных конференциях. Имел он и кажется публикации, причем в каких-то солидных изданиях, чуть ли не в журнале «Вопросы Истории СССР», за давностью лет я уже не мог вспомнить точно, тем более, что вся эта научная деятельность прошла мимо меня. Во время своей учебы в институте я был совершенно равнодушен к ней.

Короче говоря, Петрову прочили самую блестящую научную карьеру. Шульман по слухам, клятвенно обещал выхлопотать, своему самому любимому ученику место в аспирантуре МГУ или как минимум, МГПИ.

Естественно то, что произошло на демонстрации 1 мая 1983 года, было подобно эффекту разорвавшейся бомбы. Местные бравые чекисты, вцепились в несчастного Петрова, как бультерьеры. И уже через самое короткое время изумленной общественности стало известно о том, что в недрах исторического факультета существовала оказывается, глубоко законспирированная антисоветская студенческая организация, вынашивавшая самые черные замыслы по отношению ко всеми нами любимыми руководителям города и области и замышлявшая (о ужас!) чуть ли не контр революционный переворот в отдельно взятой области РСФСР. Во всяком случае именно такие слухи ходили по взбудораженному историческому факультету в те дни. О том, что самый настоящий контр революционный переворот всего через несколько лет осуществят именно те самые «любимые руководители», причем даже не в масштабе отдельно взятой области, а в масштабе всей страны, тогда естественно никто и подумать не мог. Включая главного борца с коммунизмом в глобальном масштабе президента США Рональда Рейгана.

Вот тут то, в ходе этого поиска коварных антисоветских заговорщиков, и всплыла фигура Альберта Терентьева.

Очень быстро ищейки из местного ГБ выяснили, что ужасная подпольная антисоветская группа негодяев – заговорщиков, в состав которой входил и «террорист» Петров собиралась преимущественно на квартире Терентьева, либо на даче, которая принадлежала его отцу первому секретарю райкома КПСС. В состав группы входили несколько парней и девушек– студентов Краснознаменского Педагогического института, обучавшихся на историческом факультете и факультете иностранных языков. Впрочем была еще и пара – тройка приятелей Альберта, таких же как и он номенклатурных отпрысков.

Честно говоря, когда я узнал об этом то вначале не поверил услышанному. Нет то, что молодые парни и девушки собирались у кого-то на квартире, слушали не рекомендованную в СССР западную музыку, фарцевали по мелочи и вели между собой крамольные разговоры на разные темы, включая и политические, в этом как раз не было на мой взгляд ничего необычного. В позднем СССР таких групп и группочек было великое множество, их как правило никто не трогал, если конечно они в своих забавах не переступали некую незримую границу дозволенного. Не обошло стороной это диссидентское ( а еще вернее псевдо диссидентское) поветрие и среду так называемой «золотой молодежи», причем я бы даже сказал, что именно среди них, критическое отношение ко многим сторонам советской действительности было распространено значительно шире и обильнее чем среди всего остального населения СССР.

Я никак не мог взять в толк, что оказалось общего между явным мажором, каковым являлся Альберт и Петровым, который во всем, и внешне, да и пожалуй внутренне являлся его полной противоположностью. Я еще мог представить Петрова, в роли этакого террориста одиночки, «борца за свободу», повредившегося умом на почве своего интереса к истории народовольцев, которые как известно были одними из зачинателей политического терроризма в Российской империи и вообразившем себя, на этой почве, новым Желябовым или Халтуриным, но у меня никак не укладывалось в голове то, что к этой дичи хоть как то, пусть даже в самой малейшей степени был причастен Терентьев.

Тогда в 1983 году эта загадка так и осталась не разгаданная мною. Лишь значительно позже, спустя много времени, уже в двадцать первом веке, случайно наткнувшись в интернете на материал посвященный Краснознаменскому делу 1983 года я сумел найти ответы на свои вопросы и разрешить свои недоумения.

Оказалось, что все начиналось действительно так, как я и думал.

Альберт и несколько его приятелей, происходящие преимущественно из той же среды, что и он сам, по началу действительно собирались для того, чтобы послушать свежие записи западной музыки, выпить алкогольных напитков и потрепаться о том и о сем. Никаких разговоров на политические темы, кроме пересказа друг другу анекдотов «про Брежнева», которые и так рассказывала вся страна по началу во время их встреч не велось.

Все погубило непомерное тщеславие Терентьева.

Неизвестно почему этот мажор, вдруг вообразил себя выдающимся политическим деятелем, призванным не больше не меньше, как «изменить систему». В его довольно таки пустой и глупой голове зародился, как он считал, дерзкий план создания подпольной молодежной организации, которая по его замыслам должна была стать не больше и не меньше как «кузницей будущих политических кадров», чьим призванием должно было стать радикальное и революционное переустройство страны. В общем глупый и самодовольный индюк решил немного по диссиденствовать, будучи полностью уверенным в своей полной безнаказанности. Кажется в своих мечтаниях, он зашел настолько далеко, что вообразил себя не кем иным, как создателем подпольной оппозиционной политической партии.

Каким то образом Терентьев сумел выйти на около диссидентские круги в Москве, состоящие преимущественно из таких же мажоров как он сам. Из Москвы Альберт стал привозить в Краснознаменск разного рода «самиздат» и «тамиздат» смущая им не окрепшие молодые души. Причем там были вещи по круче чем широко известный роман Пастернака «Доктор Живаго» запрещенный к публикации в СССР лишь по личной прихоти малограмотного Хрущева. Насколько я помню в числе изъятых при обысках у незадачливых революционеров крамольных изданий фигурировали книги Солженицына, Бродского, Зиновьева и даже если мне не изменяет память машинописная копия «Преданой революции» Троцкого ( ее кажется нашли как раз у Петрова и поля страниц были густо покрыты, сделанным им собственноручно пометками и галочками). О таких мелочах как запрещенная повесть Стругацких «Гадкие лебеди» или текст знаменитого секретного доклада Хрущева на двадцатом съезде КПСС и говорить не приходится. В общем за весьма недолгое время Терентьев сумел собрать весьма солидную библиотечку литературы, которая оценивалась в то время, как однозначно и люто антисоветская.

Однако книги книгами для будущей «молодежной оппозиционной партии» необходимы и кадры, так сказать «рекруты будущей политической революции в СССР» К тому же Терентьев собственноручно избрал самого себя на пост Генерального Секретаря этой пока еще вполне виртуальной партии. Его неуемные амбиции, разжигали в нем жгучее желание повелевать и властвовать.

Поскольку подавляющее большинство его номенклатурных дружков, хором проклинавших «проклятый совок», но не желавших тем не менее погрузится в пучину подпольной политической деятельности, слишком явно не подходило на роль новых декабристов, Терентьев решил вербовать кадры для своей «партии» в другой среде. А именно первоначально среди своих однокурсников. Так ему в конце концов удалось соблазнить прелестями нелегальной политической деятельности парочку своих знакомых, обучавшихся на одном с ним факультете, тем более, что беседы на политические темы сопровождались, как правило обильными возлияниями и поеданием дефицитных продуктов. Некоторое время дело «партийного строительства» так и шло, что называется ни шатко и не валко.

Все изменилось вскоре после того, как Терентьеву удалось привлечь к работе своей «организации» Петрова.

Естественно, что между лощенным мажором, каким был Альберт и неухоженным, диковатым Петровым, всецело и полностью погруженным в историческую науку не было ничего общего. Однако Терентьев вбил себе в голову, что его нарождающейся 'партии’по зарез необходим свой штатный аналитик и идеолог. А поскольку он сам явно не тянул на эту должность то его взгляд остановился на Петрове, тем более, что тот занимался российским революционным движением конца девятнадцатого и начала двадцатого столетий.

Альберт начал обхаживать Петрова, который так же был его однокурсником. Тот вначале шарахался от него, поскольку вообще избегал общения с людьми, да к тому же не мог взять в толк, что понадобилось от него лощенному мажору Терентьеву, подозревая в тех знаках внимания, которые он стал оказывать ему, какой-то скрытый подвох.

Однако Альберт, проявил терпение и настойчивость, решив в конце концов, привлечь внимание своего однокурсника запрещенной литературой. Все началось с пресловутого «Доктора Живаго» и в конце концов Петров мало помалу стал нечто вроде завсегдатая у Терентьева привлеченный имеющимся у него собранием «запретных плодов». На следствии выяснилось, что Альберт даже сумел добыть для Петрова трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ» причем оригинальное издание ИМКА– ПРЕСС, а не какую то там третью или четвертую машинописную копию, с которым тот желал непременно ознакомится.

Таким образом не мытьем, так катаньем Терентьеву удалось таки заполучить в ряды своей «партии», аналитика и идеолога.

Петров вошел в работу подпольного кружка и даже зачитал на его собраниях, парочку подготовленных им лично рефератов. Как выяснилось он так же был недоволен сложившейся ситуацией, как в стране, так и в отечественной исторической науке, поскольку занимаясь историей революционной деятельности народовольцев и эсеров, постоянно по его собственному выражению «спотыкался о замшелые партийные догмы». Тут я конечно мог понять его поскольку вся история советского периода, и прилегающего к нему периода в начале восьмидесятых годов представляло из себя «сказки тетушки КПСС» ( как выражалась героиня нашумевшей в перестройку повести Юрия Полякова «Апофигей»). Естественно, что Петрова грызли не утоленные научные амбиции, он испытывал самую настоящую тихую ненависть по отношению, как к замшелым догматикам от науки, так и к партократам, которые по его мнению, ради сохранения своей власти и привилегий препятствовали честному и объективному научному исследованию.

Однако участие в деятельности подпольного кружка возглавляемого Терентьевым быстро ему наскучило. Пьянки которыми, как правило, заканчивалось очередное заседание самозваного «ЦК» ему были не интересны, напыщенный и не особенно умный мажор коим являлся Альберт очень быстро начал его раздражать. Петров начал требовать перехода от слов к делу и в качестве такового предложил для начала изготовить и расклеить в видных местах города партию листовок с соответствующим содержанием.

Альберт очень любил поговорить и покрасоваться, но на этом вся его «революционность» и заканчивалась. Настойчивые призывы своего однокурсника о переходе к практической деятельности по свержению «антинародной власти» в конце концов надоели ему и в итоге он изгнал Петрова из рядов своей «партии».

Нечего и говорить, что Петров был возмущен и взбешен случившемся. В глубине своей души он был тщеславен и честолюбив не менее Терентьева. В его голове зародилась идея громкой акции, подобной покушению Каракозова на Александра Второго, которая должна была стать провозвестником новой народной революции, а он ее первым мучеником. В этом его поддержала его подруга, с которой он познакомился в кружке Альберта.

Девушка эта была дочерью какого-то партийного начальника, приятеля отца Альберта. На фотографии размещенной в интернете, я увидел очень некрасивую, рыжеватую девицу, с плоской грудью и ярко выраженными семитскими чертами. Кажется ее дед по матери происходил из когорты «пламенных революционеров» еврейского происхождения. Училась она на факультете иностранных языков.

Девица беззаветно влюбилась в Петрова и стала во всем поддерживать его в том числе, и когда он начал высказывать «террористические намерения». Видимо в глубине души она вообразила себе новой Софьей Перовской или Гесей Гельфман. В довершении всего она была очень озабочена темой советского антисемитизма.

В конце концов парочка разработала план совместной акции, которую она приурочила к 1 мая 1983 года. По их замыслу Петров должен был отделится от колонны демонстрантов, когда она должна была проходить по Центральной площади, мимо трибуны с областным и городским начальством и взорвать самодельное устройство изготовленное лично им и при возможности, если получится обстрелять трибуны из обреза. Его же подруга ( ее звали кажется Октябрина Парфенова) должна была в это время разбрасывать в толпе самодельные листовки соответствующего содержания.

Что и говорить план был дурацкий и по дурацки он был и исполнен. Начнем с того, что Парфенова с листовками не явилась на демонстрацию, испугавшись в последний момент. Одно дело воображать себя пламенной героиней– народоволкой, другое дело решится принять участие в реальной акции, да еще и с риском для своей жизни.

Тем не менее Петров, даже не дождавшись своей подружки, решился следовать своему плану до конца. И в конце концов произошло то, что произошло.

Скандал произошел конечно страшный. Я сам помню передачу по «Радио Свобода» в которой рассказывалось о молодежной террористической, антисоветской организации в городе Краснознаменске. КГБ мигом расколол неудавшегося камикадзе Петрова и начались аресты и задержания не только не посредственных членов подпольного кружка возглавляемого Терентьевым, но даже и тех, кто хотя бы чуть-чуть знал о его существовании, а таких оказалось довольно много. Естественно, что схвачено было и несколько номенклатурных отпрысков.

Альберт оказавшись в ИВС местной ГБ, страшно струсил, и немедленно признался во всем, что он совершил и даже еще не успел совершить. С самого начала высокопоставленные родители, стали стараться вывести из под удара своих нашкодивших чад, стараясь представить все произошедшее как «шалость, произошедшую из-за излишнего юношеского максимализма». В конце концов Комитет пошел им навстречу. Видимо на самом верху было принято решение не раздувать чрезмерно это дело и потихоньку замять его.

От «террориста» Петрова открестились все кто его знал, и таким образом в этой истории он стал самым крайним. Его в конце концов признали невменяемым ( что на мой взгляд было не далеко от истины)и отправили на принудительное лечение в Казань, в знаменитую специальную психиатрическую больницу интенсивного наблюдения.

Самое интересное, что Парфенова оказалась единственным человеком, оставшимся верным своему незадачливому жениху и единомышленнику. Хотя она и струсила, не явившись на совместно запланированную акцию, но будучи арестованной и уже потом на предварительном следствии, вела себя крайне вызывающе и дерзко. Вину свою она отрицала категорически, и постоянно «произносила речи антисоветского содержания». В общем как я понял, она была неким подобием незабвенной Валерии Ильиничны Новодворской. В итоге по решению суда она последовала в ту же самую больницу, в какую определили и ее жениха, только в женское отделение.

Остальные «государственные преступники» отделались малой кровью, в виде отчисления из института и исключения из рядов ВЛКСМ. Альберт после вылета из ВУЗА был призван в армию, отец по блату сумел пристроить его на службу в роту обеспечения местного военного училища, где он и прослужил два года, не отсвечивая и ведя себя тише воды и ниже травы. Вернувшись на гражданку он по тихому восстановился на заочном отделении института, закончил его, тем более, что времена уже быстро менялись, а скоро и вообще оказаться в роли «невинно пострадавшего от советской власти» стало очень почетным делом. В начале девяностых годов Терентьев мелькал в местном филиале «Мемориала» и кажется даже избирался депутатом местной областной думы. Так же по тихому пристроились в жизни его подельники и соратники.

Хуже всего пришлось Петрову. Его видимо лечили так интенсивно, что он не выдержал и в конце концов, наложил на себя руки. Его невеста, выйдя на свободу года через три, уже в начале девяностых годов перебралась на ПМЖ в Израиль. Так и закончилось это, на мой взгляд во многом нелепое дело, в котором один психопат и один тщеславный подонок подставили под удар многих людей не сделавших им никакого зла.

Но вот теперь я заметил факт общения своего соседа по общежитию Дениса с Альбертом Терентьевым. И этот факт внушал мне большую тревогу.