Текст книги "«Полоцкий» цикл"

Автор книги: Виталий Пенской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

^{Прибытие литовского гонца с королевской грамотой в Москву. Миниатюра из Лицевого летописного свода}

Русские воеводы, чьи головы кружились от успехов, изрядно тому поспособствовали, подставившись под удар литовцев на Уле зимой 1564 года. Однако моральный эффект от этой распиаренной победы очень скоро оказался смазан провальной попыткой великого литовского гетмана Миколая Радзивилла Рыжего вернуть Полоцк осенью 1564 года. Бесцельно простояв под полоцкими валами и стенами три недели в ожидании, что московиты, ничтоже сумняшеся, выйдут в поле искать себе чести, а князю славы (а они взяли да и не вышли), приев взятые с собою припасы и попутно разорив и загадив полоцкую округу, гетманово воинство повернуло обратно.

Война зашла в тупик. И даже «помощь» со стороны крымского хана не дала ожидаемого успеха. Разгневанный тем, что его «брат» в очередной раз навёл на Русскую землю злых татаровей, Иван Грозный отыгрался на Сигизмунде. Отправив своих воевод на пограничную литовскую крепость Озерище, он вскоре получил от них весть, что 6 ноября 1564 года крепость взята решительным штурмом и «никаков человек из города не утек».

Не принёс ожидаемого облегчения и следующий, 1565 год. Список набегов и контрнабегов, предпринятых обеими сторонами в эту кампанию, на бумаге выглядел внушительно. Однако комариные укусы и взятые с бою «зипуны», которые приносила «малая» война на линии соприкосновения, отнюдь не вели к победе. Набрала силу эпидемия, которая в предыдущем году помешала, если верить польским хронистам, гетману Радзивиллу взять Полоцк. Под знаком то усиливавшегося, то слабевшего, но не прекращавшегося полностью мора, который опустошал владения обоих государей, прошла вся вторая половина войны. В общем, хотя Сигизмунд ох как не хотел возобновлять мирные переговоры, однако вернуться за стол переговоров всё же пришлось.

В августе 1565 года в Москву с посланием от панов-рады прибыл некий Ленарт Узловский. В доставленной им грамоте паны предлагали московским боярам ходатайствовать перед государем о «доброй смолве» между Иваном и Сигизмундом и о возобновлении дипломатических контактов. «Добро» от Ивана Грозного было получено. Пересылки меж двумя дворами, московским и виленским, возобновились, и в конце мая следующего года в русскую столицу прибыли долгожданные «великие» литовские послы. Начались переговоры.

^{Моровое поветрие в городах русского Северо-Запада. Миниатюра из Лицевого летописного свода}

Увы, как и прежде, они проходили по ставшему традиционным сценарию. Обе стороны, на словах ратуя за «добрую смолву» и выказывая желание замириться, на деле, как это повелось с давних пор, задрали ставки до небес и нехотя, мало-помалу сбавляли свои требования. В конце концов литовские переговорщики предложили московским партнёрам заключить мир на условиях размена: Литва признаёт Смоленск русским городом в обмен на возврат Полоцка и Озерища и раздела Ливонии по принципу uti possidentis – «чем владеете, тем и владейте».

Цена «вечного мира»

Вот тут и встал в полный рост вопрос о целях Полоцкой войны. Готовы ли были Иван Грозный и его бояре удовольствоваться разменом Полоцка и Озерища на Смоленск, северские города и Нарву с Дерптом в придачу с одновременным признанием большей части Ливонии за «братом» Сигизмундом? На прямой вопрос царя: «Что делать?» бояре дали прямой и недвусмысленный ответ:

«Смоленск от давных лет во государской стороне, и поступаетца король государю того, что за государем готово; а Полтеск и Озерища как королю поступитца и Вифлянские земли писати на перемирье?».

Следовательно, продолжали бояре,

«с королем на докончанье не делати, а извечные бы вотчины государю в королеву сторону не описывати, а говорити бы с послы о перемирье».

Отвечая так на царский вопрос, бояре руководствовались простой логикой. В московской дипломатии давно сложилась традиция подходить к переговорам чрезвычайно ответственно, вооружившись бумагами (договорами, выписками из летописей и т. д.), в которых документально обосновывалась позиция московской стороны – равно как и неправота притязаний противной стороны. И если бы в условиях «вечного мира» было сказано, что, к примеру, Полоцк или Рига принадлежат Литве, то как тогда в будущем претендовать на спорные территории, города и земли, если их принадлежность раз и навсегда была прописана в условиях этого самого «окончанья»? Логичным было оставить всё в «подвешенном» состоянии – до лучших времён, не связывая себя долговременными обязательствами и прецедентами. Отсюда и отказ московитов принять литовские предложения, ведь в ином случае восточные границы Литвы и её приобретений в Прибалтике могли быть надолго гарантированы. Да и то сказать – упорство, с которым литовские дипломаты стремились закрепить за своим государем права на ливонские земли, наводило московскую сторону на мысль, что эта настойчивость – явно неспроста. Стоит ли в таком случае идти на уступки литовцам?

^{Переговоры с литовским посланником. Миниатюра из Лицевого летописного свода}

Позицию бояр поддержали и делегаты спешно собранного в Москве «земского собора». Как общий результат, на новом совещании царя с боярами было решено, что раз уж переговоры с литовцами в очередной раз зашли в тупик, то стоит пустить в дело «последний довод королей». Но предварительно отправить к Сигизмунду «великих послов»:

«Проведати бы послом в Литве про все литовские вести, как король с цесарем и с Ляхи в еднаньи ли, и что его вперед умышлением, как ему со царем и великим князем быти».

Ну а пока посольство будет ездить туда-обратно,

«государь к своему походу к болшему на Ливонскую землю в то время велит готовити всякие запасы и наряду прибавити».

Так 5 июля 1566 года было принято решение готовить большой поход в Ливонию. Этот поход должен был если и не поставить жирную точку в затянувшейся сверх меры войне с Литвой, то, во всяком случае, сделать «партнёров» более сговорчивыми и восприимчивыми к русским предложениям и обеспечить русским переговорщикам лучшие позиции при возобновлении дипломатического торга в будущем.

По ту сторону холма

Пока в Москве судили да рядили, выбирая варианты действий на будущее, в Вильно тоже не сидели сложа руки. В очередной раз там начали готовиться к «войне настоящим образом». В конце 1566 года в Гродно собрался вальный, то есть всеобщий, сейм. Проработав до начала января следующего года, он принял ряд важных решений, касавшихся подготовки к новой кампании.

Прежде всего делегаты сейма постановили просить короля явиться в Великое княжество Литовское и, по примеру предков, лично возглавить войско, чтобы отправиться воевать владения Московита. На это предложение король ответил согласием, изъявив желание «воевати того неприятеля нашого в земли его, там, где того час и потреба вкажет». Также сеймовая «ухвала» предусматривала прибавление «почтов земских ездных», выставив в наступающем году для «службы земской» с десяти служб и волок, а где их нет, то с 20 дымов одного «коня». Выставляемый «збройный» и «цветный» всадник должен был сидеть на годном коне стоимостью не меньше 10 коп грошей и иметь при себе

«з живностью воз один двемя конми особливыми, кром почтового коня (то есть не считая коня ратника – прим. авт.), прикрытый сукном черленым, также и возница, а при возе мает мети рыдль железный (то есть лопату – прим. авт.), мотыку, сокиру, рогатину».

Поскольку кампания явно предполагала осаду русских «замков», то сеймовая «ухвала» включала также и прибавку пехотинцев-драбов. Каждый крупный землевладелец должен был выставить на войну при своём почте на двух конных воинов «двух драбов (…) з ручницою, а третее з рогатиною и з сокерою». Прочая же шляхта, за исключением «убогих» шляхтичей, должна была выставить одного пешего ратника с 20 служб или волок или с 40 дымов. Дальше в сеймовом приговоре говорилось, что пехотинцы-драбы

«мают быти при панех своих в тягненью и на местцу у войску, лечь от часу шиху войска до битвы и ку штуръму и до потреб шанцовых мают быть даваны под справою и послушеньством пана гетмана великого».

Правда, эти дополнительные драбы должны были выставляться лишь в том случае, если король действительно явится на войну и самолично встанет во главе своего воинства.

Столь обширные военные приготовления необходимо было соответствующим образом финансировать. «Для большогу способу и войска потужного ку валце и про лепшее убеспеченье особы нашое господаръское у войску» сейм постановил «на люд служебный, жолънеров на шесть тисечей ездных а на чотыри тисечи пеших драбов» собрать с каждой службы и волоки по 30 грошей, а с каждого дыма – по 15 грошей. В довершение сейм решил отправить в Польшу послов, чтобы убедить «панов поляков, яко братья свое милое и суседов ласкавых», принять более активное участие в войне, оказав своим литовским «братьям и суседам» помощь деньгами на покрытие военных расходов.

Одним словом, сейм, закончивший свою работу ещё до того, как московское великое посольство двинулось в путь, продемонстрировал решимость литовской магнатерии и шляхты довести войну до победного конца. В этом смысле он может быть приравнен к московскому «земскому собору» 1566 года. И с той, и с другой стороны общественное мнение было настроено на продолжение войны. Каковы могли быть перспективы дальнейших дипломатических контактов?

Провальная миссия Колычева

Московское великое посольство во главе с боярином Ф.И. Умным Колычевым покинуло русскую столицу лишь в марте 1567 года, с большой задержкой, которую объясняли мором, поразившим Смоленск и сделавшим посольскую миссию небезопасной. Путь был долог и непрост. Колычев потом писал царю:

«Из-под Орши пошли есмя апреля 4 день, на Святой неделе в четверг, а вели, государь, нас приставы тою дорогою, куда преж сего твои государевы послы не хаживали, тесными месты, и держали, государь, нас по многим местом: в Борисове три дни, в Менску десят ден, а пол Новым городком десять недель в поле, а дворов нам стояти в Новом городке не дали; а в Волковыйску, государь нас держали девять ден, и недодачи в кормех были многие, и кормов нам приставы продавати не велели, и безчестья, государь, и убытки нам и твоим государским дворяном от приставов были многие, и людем нашим задоры и бои от литовских людей и от приставовых людей многие были, и людей у нас, государь, литовские люди многих скрали, а сысков, государь, приставы о тех о всех делех нам не учинили».

Только 24 июля послы наконец прибыли в Гродно.

^{Иван Грозный отпускает в Литву своего посла Ф.И. Умного Колычева со товарищи. Миниатюра из Лицевого летописного свода}

Колычев и его товарищи имели подробнейшие инструкции относительно того, что и как говорить и чего добиваться на переговорах. Послы должны были вести речь только о перемирии «на колко лет пригоже», делая упор на то, что для «вечного мира» нужны дополнительные консультации и обмен великими послами. Но и перемирие должно было быть заключено на русских условиях – Полоцкий повет должно было целиком «написати х Полоцку». В инструкциях содержался подробный перечень всех городков и сёл вместе с «тянувшими» к ним волостями, которые, по мнению Москвы, входили в состав повета. На предложение ради замирения отдать Полоцк Колычеву со товарищи было наказано ответствовать следующим образом:

«Где рати ходят и что где возмут, и где то ведетца, что рати воюют, и то бы отдавати назад?»

Ливонский вопрос послам должно было разрешить таким образом, чтобы граница зон русского и литовского влияния проходила по Западной Двине: всё, что находилось южнее, считалось бы литовскими владениями, а к северу – московскими. Однако Рига должна была отойти на «государеву сторону».

Отдельно ставился вопрос о титуловании Ивана Грозного царём. Вдобавок ко всему послы должны были потребовать от Сигизмунда выдачи государевых изменников, в первую очередь князя Курбского.

Если вчитаться в инструкции и проанализировать их содержание, то нетрудно прийти к выводу, что, переписывая их, Иван Грозный вовсе не стремился к успешному завершению очередного раунда переговоров. Похоже, он преднамеренно ужесточил свои требования к условиям замирения с тем, чтобы в Вильно их отвергли. Впрочем, учитывая настроения, царившие на вальном литовском сейме, вряд ли такая политика Ивана может считаться случайной, равно как и задержка с отправкой посольства Колычева. Московские «доброхоты» в литовской правящей элите, несомненно, очень скоро известили царя и бояр о принятых сеймом решениях. Зная о намерении литовской элиты продолжить войну, Иван с чистым сердцем мог переписать текст своих инструкций: всё равно толку от посольства не было бы никакого.

Ход переговоров только подтверждал ожидания Москвы. Долгий путь послов в Гродно уже сам по себе наглядно демонстрировал, насколько сильно в Вильно хотят мира. Проблемы начались ещё с приема послов. По словам российского историка А.Л. Хорошкевич, «конфликты возникали по разным поводам – из-за церемонии приветствия (послы настаивали, чтобы приставы первыми сходили с коней), отказа послов идти на приём к королю после крымского посла, употребления царского титула» и т. д. Дальше больше. Московские послы жёстко придерживались линии царских инструкций. Литовская же сторона вела себя так, как будто её рати одержали грандиозную победу над московитскими полчищами и ждали от партнёров по переговорам, чтобы те подписали капитуляцию – отнюдь не почётную. Если Колычев пытался держать себя в рамках приличий, то литовская сторона чем дальше, тем меньше стеснялась в выборе выражений.

^{Прения московских и литовских дипломатов. Миниатюра из Лицевого летописного свода}

Дело дошло до того, что 2 августа литовцы заявили, что если Колычев и его товарищи не переменят тона, то они могут и головы лишиться, благо на то есть и соответствующий пример:

«Государь бы наш за многие причины мог над вами учинить так, как цысарь християнский над угорского короля послы учинил: в кою пору пришли угорского короля к цесарю послы, а в те же поры угорского люди взяли за рубежем в цесареве области жита для корму, а войны и не было (…) И цесарь за то угорского короля послом головы посек и к угорскому королю головы их послал».

Напомним, что «малая» война с обеих сторон на границе не прекращалась ни на минуту.

В общем, изначально обречённые на неуспех переговоры к середине августа 1567 года окончательно зашли в тупик. Небольшая деталь. 12 августа приглашённые на торжественный обед русские послы увидели, что среди окружавших Сигизмунда II литовских магнатов и шляхтичей, восседавших за обеденным столом, присутствовал князь Андрей Курбский – тот самый государев изменник, которого должно было выдать Ивану Грозному в случае заключения перемирия. Спустя четыре дня, 16 августа, Сигизмунд в последний раз принял послов, выговорил им своё неудовольствие и, вернув присланные из Москвы подарки-«поминки», отослал Колычева со товарищи обратно на их подворье. 19 августа русские дипломаты покинули Гродно. Их время прошло, настало время воевод.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. – Сб. III. —М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. – 2006. – № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / АА. Зимин. – М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. – М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. – СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. – СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. / Б.Н. Флоря. – М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. – М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. – М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. – Т. 15. Сш. 1–2. – 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. – R. 7. Z. 3–4. – Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. IV. Z. 13. – Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. V. Z. 14. – Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. – T. II. Lata 1548–1575. – Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. – Источники XV–XVII вв. – Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. – Т. I. (с 1545 по 1572 год). – СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. – Т. XIII. – М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. – Т. III (1560–1571) // СбРИО. – Вып. 71. – СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. – Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. – Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. – М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. – Т. II. Ч. I. – М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. – Т. I. – М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. – Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. – Т. 1. – М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. – T. II. – Sanok, 1856.

«Большии слухи» из-за рубежа

Переговоры о мире между Москвой и Вильно, проходившие в 1566–1567 годах, не принесли ожидаемых результатов. Ни перемирия, ни тем более «вечного мира» подписать не удалось: стороны выдвигали заведомо неприемлемые для «партнёра» требования и, естественно, найти компромиссное решение, которое удовлетворило бы всех участников, оказалось невозможным. Впрочем, а хотели ли Москва и Вильно действительно заключить мир? Идти на уступки тогда, когда перевес в войне (хотя бы по очкам) был на твоей стороне – нет, на такой мир в Москве были решительно не согласны. Но и в Вильно отнюдь не считали, что всё пропало и надо сдаваться на милость победителя. Отдельные частные победы, которые порой одерживали в «малой» войне на линии соприкосновения литовцы и помогавшие им поляки, питали надежды Литвы на реванш. Один удачный поход мог всё изменить.

На границе тучи ходят хмуро

Работа о тайной войне в годы войны Полоцкой (1562–1570) ещё не написана, да и вряд ли появится в обозримом будущем. Однако эта страница истории русско-литовского противостояния весьма и весьма любопытна. Дошедшие до нас отрывочные сведения позволяют утверждать, что пограничным литовским старостам и державцам (не всем, конечно, но некоторым совершенно точно: например, Филону Кмите, сидевшему в Орше, и Станиславу Пацу из Витебска) удалось организовать достаточно эффективную разведывательную сеть по ту сторону границы. Агенты исправно снабжали их сведениями о намерениях московитов и передвижениях царских ратей.

По весне 1567 года от наводнивших русское пограничье литовских «шпегков» всё нараставшим потоком стали поступать известия о военных приготовлениях московитов. Если верить донесениям, приготовления эти приобретали всё более и более угрожающий характер. 1 апреля великий литовский гетман Григорий Ходкевич отписывал брацлавскому воеводе князю Роману Сангушко, исполнявшему обязанности польного гетмана, что неприятель намерен поставить новые замки в ряде спорных мест.

«Тот неприятель подлуг звыклости свое зрадливе панство Его Кролевское Милости поседати и замки на отчизне Его Кролевское Милости будовати змыслил и росказал, то есть в Лукомли, а на Саре», —

сообщал гетман князю и добавлял, что для этих работ в Полоцк нагнали видимо-невидимо посохи.

Прошло три недели. В новом письме великий гетман извещал всё того же адресата:

«Тые новины около умыслу того неприятеля не только не отменяют, але еще што и день слухи большии оттоль там з окраины доходят».

А что это были за «большии слухи», Ходкевич писал дальше. По его словам, с московской стороны «люд немалый, ездный, пеший и посоха на Нищи и на Уле зобрана», и этот собранный посошный люд «дерево вжо от килка недель готует, хотячи замки свои на кгрунте короля Его Милости». А замки эти, продолжал гетман, неприятель намерен поставить в Чашниках, «на Сорице, у пяти милях от Витебска», на реке Саре, «у миле от Дрысы» и «на устьи реки Сволны, где впадывает у Дрису реку, в трех милях от замку Дрисы».

23 июня Ходкевич писал всё тому же Сангушко, что, со слов витебского воевода Станислава Паца, «люди Московские, яко пешие, так ездные на тых часех выходили з Озерищ, огледаючи границою Озерицкою от Витебска городище врочищом на Болицку и на Тесте» и, по слухам, хотят ставить там свои крепости. Кроме того, засланные Пацем «шпегки» сообщали, что московиты «огледали конца врочищом Городка, который Городок ест село на границе Витебской и Озерицской и в борзде замок будовати хочут».

Однако все эти известия о намерениях московитов закрепить за собой спорные территории, построив на них свои замки, спустя месяц померкли на фоне новых вестей с востока. 26 июля 1567 года оршанский староста Филон Кмита сообщал Роману Сангушко, опираясь на слова своих «шпегков»:

«В тых часех до Полоцка тридцать тисеч войска князя великого потегнуло з делы, а до Улы девять тисеч и к тому дей в Можайских полях собрал и положил люд великий, сам (великий князь – прим. авт.) поготову есть и тые дей дела (то есть артиллерию – прим. авт.), которыя по взятю Полоцком заставил на Холмце (в Холме – прим. авт.), выпровадити и вже к поли поготову казал».

Так что же задумал московский великий князь? На этот вопрос Кмита отвечал, что неприятель ждёт вестей от своих послов, которые вот-вот должны были приехать в Гродно. Если переговоры не увенчаются успехом, великий князь намерен со всей ратью и нарядом двинуться прямым ходом на Ригу.

^{Брацлавский воевода Роман Сангушко. Портрет XVII века}

Не прошло и недели, как Кмита поспешил «обрадовать» князя Романа новой вестью. Служебный человек бывшего полоцкого воеводы Станислава Довойны, некий Торгоня, ездил в Москву и вернулся оттуда с четырьмя письмами Ивана Грозного к Сигизмунду II. Вместе с теми письмами Торгоня, писал дальше Кмита, привёз вести о военных приготовлениях царя.

«Сам дей князь великий есть на Москве, люд збирает и отсылает весь до Лук Великих», – сообщал служебный. А ещё великий князь, продолжал он, «наряд увесь, стрелбу выслал з Холмца до Дмитрова, и казал дей всего в двое готовить, куль и порохов, ниж под Полоцком было». Но и это не всё. По словам Торгони, Иван приказал доставить к нему бывшего ливонского магистра Фюрстенберга, захваченного в плен в 1560 году во время взятия Феллина, и «показует дей ему великую ласку; которого за присегою его з иншими Немцами мает слать до Рыги, а сам за ним зов сим нарядом тегнути хочет». Если же поход на Ригу не получится, завершал своё сообщение Довойнов человек, то Иван намеревался предпринять поход на Витебск.

С началом осени грозные признаки готовящегося московского наступления стали обретать всё более явственные очертания. 14 сентября 1567 году диснянский староста Б. Корсак сообщал польному гетману, что взятый в плен московский служилый человек на допросе показал: государь пока находится в Москве, но приказал войску собираться в Полоцке на день святого Николая зимнего, то есть 6 декабря. Кроме того, продолжал староста, Иван велел собрать посошных людей под наряд общим числом 40 000 человек.

Прошло ещё полторы недели, и великий гетман сообщил Сангушко:

«Неприятель Его Кролевской Милости, князь великий Московский, насадивши злый умысл свой на панство господаря Его Милости, никоторого перемиря через послов свои з Его Кролевскою Милостью не постановил, але зо всими силами своими при границах есть готов, о чом нам по достатку есть ведомо».

Предвидя угрозу с востока, Ходкевич наказывал Сангушко, чтобы тот

«у великой осторожности будучи, уставичную, а певную сторожу на местцах небезпечных, порозумеваючи и откуль бы се приходу неприятелского сподеваючи, мети казать рачил и теж беручи от шпегков ведомость, где и куды и в которую сторону войска неприятелские окорочати ся будут, ведомость певную, в скок без кождого мешканя давать бы Ваша Милость до Его Кролевской Милости и до мене к войску казать рачил, постерегаючи того, якобы за каким несплошенством люд неприятелский в панство Его Милости господарьское не вторгнул и шкоды, а плену не учинил».

Московские сборы

Беспокойство литовских воевод и должностных лиц на линии соприкосновения отнюдь не было случайным. Официальное московское летописание сохранилось лишь до осени 1567 года, а разрядные записи за конец того же года отличаются немногословием, однако кое-что нам всё же известно.

Разряды сообщают:

«Лета 7076-го сентября в 3 день приговорил государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии поход свой и сына своего царевича князя Ивана Ивановича против своево недруга литовсково короля».

Этот «приговор» запустил в действие московскую военную машину. Передвижения войск, наряда и обозов, сбор посошных людей, своз запасов провианта и фуража в приграничные города и крепости не могли не заметить литовские «шпегки» и прочие «доброхоты», в немалом числе находившиеся в приграничной зоне и на русско-литовской линии соприкосновения на Полоччине и в Ливонии. В агентурной разведке литовцы, пожалуй, превосходили русских на протяжении всей войны. Собранная информация поступала к старостам и державцам восточных и северо-восточных замков и городов, а от них ложилась на стол великому гетману, его помощникам и коллегам. К примеру, 28 сентября уже известный нам оршанский староста Филон Кмита доносил польному гетману, что отправленные им на порубежье заставы сообщали о прибытии в Смоленск немалого числа московских ратных людей. Правда, продолжал он, установить, куда они двинутся дальше, пока не удалось, но он над этим работал.

^{Царь Иван IV Грозный. Миниатюра из Титулярника XVII века}

Спустя несколько дней у старосты появились новые сведения, которыми он поспешил поделиться с князем Романом. По словам Кмиты, в Оршу явились беженцы из пограничного села Любавичи. Они сообщили, что их приятели в Смоленске поведали им: московские служилые люди, дети боярские, стрельцы и казаки, на Покров, то есть 1 октября, собираются выступить в поход в литовские пределы, но куда именно – об этом их знакомцы не сказали. Чтобы разузнать доподлинно, что и как, писал дальше Кмита, он намерен послать на границу своих людей с заданием взять «языка». Великий же гетман тем временем сообщал Сангушко, что по сведениям московского перебежчика, некоего сына боярского Фёдора Дмитриевича,

«дела (то есть пушки – прим. авт.) тые вси, которые были под Полоцком, болший весь наряд, з Старое Руси рушил ся сезде ку нам и на самого дей князя великого везде житницы записуют (московские воеводы немалое значение придавали организации и правильному снабжению своих полков, и сбор провианта и фуража в больших количествах служил надёжным признаком подготовки большого похода – прим. авт.) а сам князь великий з войском до Лук будет».

Из этих сообщений видно, что, вскрыв военные приготовления Москвы, литовская разведка всё никак не могла получить точные сведения о том, куда намеревается идти войной московский государь. Более подробно об этом говорят русские источники.

Согласно разрядным записям, русские служилые люди собирались в нескольких местах: в Боровске (куда съезжались ратники, собравшиеся перед тем в Коломне и Серпухове), Дорогобуже, Смоленске и Ржеве. Из этих пунктов сбора воеводы, которым было поручено встречать здесь съезжавшихся «на дело государево и земское» служилых, должны были вместе с ними выступить в Великие Луки – город и крепость, где по уже установившейся традиции сосредотачивались полки, готовые выступить в поход против литовцев. Руководить ратью должны были именитые и «дородные» воеводы, первые лица в русской военной иерархии: князья И.Ф. Мстиславский, один из трёх «столпов государства», и И.А. Шуйский, «принц крови». Из Великих Лук И.Ф. Мстиславский с собранными ратными людьми должен был двинуться во Дворцы на Новгородчине, где его ожидал Иван Грозный.

Сам Иван во главе блестящей свиты выступил из Москвы 20 сентября и сперва отправился к Троице-Сергиеву монастырю, а оттуда 23 сентября пошёл на Тверь. Здесь к нему должен был присоединиться его двоюродный брат – удельный старицкий князь Владимир Андреевич со своими людьми. Царя сопровождал его полк во главе с князем М.Т. Черкасским, с тремя дворовыми воеводами и восемнадцатью сотенными головами. Видимо, вместе с государем в Тверь и далее ко Дворцам должно было выступить и опричное воинство. Разделённое на три полка, оно с Троицына дня (в 7075, или, по нашему летосчислению, в 1566–1567, году он пришёлся на 18 мая) стояло в Вязьме и Ржеве. Теперь настал его черёд поучаствовать в походе против государева недруга.

Оценить численность московского войска сложно, поскольку подробной росписи полков с указанием их числа и количества сотенных голов не сохранилось. Однако по аналогии с другими походами того времени можно предположить, что опричная рать вместе с Государевым полком, с учётом примерно 1000–1500 стрельцов, насчитывала 8000–9500 конницы и пехоты. Ещё порядка 10 000–12 000 «сабель» и «пищалей» должен был привести князь Мстиславский. С артиллерией, служилыми татарами и прочими инородцами численность царского войска в этом походе могла достичь, по нашим оценкам, примерно 25 000 ратных людей (без учёта кошевых и посошных) и до 100 артиллерийских орудий «болшого», «середнего» и «малого» наряда.