Текст книги "«Полоцкий» цикл"

Автор книги: Виталий Пенской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Однако не была ли вся эта история с миссией Ивашки Козлова «операцией прикрытия», за которой разворачивалась более серьёзная и опасная интрига – боярский заговор, имевший своей целью свержение Ивана Грозного с трона и возведение на него Владимира Старицкого, двоюродного брата царя?

Заговор?

История с королевским посланиями видным московским вельможам имела неожиданное продолжение. По свидетельствам с «той» стороны и более поздним рассказам иностранных наблюдателей, миссия Козлова была лишь частью интриги, замешанной в Москве и почти испечённой в Вильно. В случае успеха она привела бы к победе Сигизмунда II над его наследственным неприятелем.

Приведём некоторые свидетельства существования обширного заговора среди московского боярства. Начнём с рассказа польского хрониста Мартина Бельского. По его словам, задача, которую должен был решить королевский посланец, заключалась в том, чтобы склонить видных московских бояр к переходу на сторону короля. Как только Сигизмунд со своей ратью выступил бы в поход против московского, перебежчики должны были арестовать Ивана и передать его в литовские руки. Однако Козлов был схвачен и посажен на кол, поэтому интрига не получила продолжения. Сигизмунд распустил большую часть войска и уехал в Гродно.

В изложении немецкого авантюриста Г. Штадена история с боярским заговором выглядела следующим образом. После введения опричнины очень скоро «у земских лопнуло терпение! Они начали совещаться, чтобы избрать великим князем князя Володимира Андреевича, на дочери которого был женат герцог Магнус; а великого князя с его опричниками убить и извести. Договор (Contract) был уже подписан». И тут «великий князь ушёл с большим нарядом (mit grossen Geschuze); он не знал ничего об этом сговоре (consilio) и шёл к литовской границе в Порхов. План его был таков: забрать Вильну в Литве, а если нет, так Ригу в Лифляндии». Бояре решили, что настал тот самый долгожданный момент, чтобы претворить свой изменный замысел в жизнь. Но не тут-то было. По словам Штадена, «князь Володимир Андреевич открыл великому князю договор и всё, что замышляли и готовили земские. Тогда великий князь распустил слух, что он вовсе не хотел идти в Литву или под Ригу, а что он ездил «прохладиться» (spaziren geritten) и осмотреть прародительскую вотчину (Vaterland und Erbe). На ямских вернулся он обратно в Александрову слободу и приказал переписать земских бояр, которых он хотел убить и истребить при первой же казни».

Другой немецкий авантюрист, Альберт Шлихтинг, попавший в плен при взятии Озерища, в 1570 году, бежав из Москвы в Литву, в своих кратких «Новостях из Московии» дополнил версию Штадена новыми подробностями. По его описанию, «три года назад (то есть осенью 1567 года – прим. авт.) в.к.в. (Сигизмунд – прим. авт.) был в походе, то много знатных лиц, приблизительно 30 человек, с князем Иваном Петровичем (традиционно под ним понимают князя И.П. Шуйского, но скорее всего речь шла о конюшем И.П. Фёдорове – прим. авт.) во главе, вместе со своими слугами и подвластными, письменно обязались, что передали бы великого князя вместе с его опричниками в руки в.к. в, если бы только в.к.в. двинулся на страну». Однако Сигизмунд медлил. Тогда «многие (заговорщики – прим. авт.) пали духом; один остерегался другого, и все боялись, что кто-нибудь их предаст. Так и случилось».

Впрочем, это-то как раз и неудивительно. Как говорил французский политик Шарль-Морис Талейран, «предательство – это вопрос даты. Вовремя предать – это значит предвидеть». В общем, продолжал Шлихтинг, «три князя, а именно: князь Владимир, двоюродный брат великого князя, на дочери которого должен был жениться герцог Магнус, князь Бельский и князь Мстиславский отправились к Ивану Петровичу и взяли у него список заговорщиков (der vorbitnus) под тем предлогом, что якобы имелись ещё другие, которые хотят записаться». Получив же этот список на руки, «предвидевшие» поспешили отправить его Ивану Грозному «с наказом, что если он не хочет быть предан и попасться в руки своих врагов, то должен немедленно вернуться в город Москву». Царь последовал их совету.

Ливонский хронист С. Хеннинг в свою хронику также вставил небольшой рассказ о заговоре московских бояр против Ивана Грозного. Учитывая близость к королю и связи среди литовской аристократии, он изложил ту версию событий, которая была в ходу при дворе Сигизмунда II. По его словам, польский король собрал в Радошковичах большое войско для того, чтобы «оказать поддержку и ободрить многих видных господ в Москве, и в особенности некоторых из самых близких родственников Великого Герцога, которые пришли к согласию промеж себя и решили оставить Великого Герцога из-за его ужасной тирании и перейти к королю Польши». «К сожалению, [их] план дал осечку из-за того, – продолжал ливонец свой рассказ, – что один из заговорщиков (он, как говорили, был единокровным братом Великого Герцога) выдал план [заговорщиков]». Результат доноса был весьма печален, подвёл итог Хенниг:

«Великий Герцог, который уже был ужасным чудовищем, стал ещё более безжалостным, подобно фараону Египта, и отправил своих опричников с приказом убить, изрубить и полностью уничтожить и истребить всех тех заговорщиков, наряду с их всеми родственниками и семьями, их жёнами, детьми, слугами, скотом, собаками, кошками и даже рыбой в прудах – со всем, что они имели, так, чтобы вся память и сведениях о них фактически исчезли от лица земли».

Так что же случилось поздней осенью 1567 года?

Итак, иностранные свидетели, которые считаются достаточно надёжными (во всяком случае, отечественные и зарубежные историки обычно ссылаются именно на них, живописуя ужасы тирании Ивана Грозного), были уверены в том, что при дворе московского государя созрел обширный заговор. Правда, русская версия событий, изложенная в составленном уже после Смуты Пискаревском летописце, выглядела несколько иначе. По словам составителя, после учреждения опричнины «бысть в людех ненависть на царя от всех людей», и «присташа ту лихия люди ненавистники добру сташа вадити великому князю на всех людей, а иныя по грехом словесы своими погибоша. Стали уклонятися [к] князю Володимеру Андреевичю. И потом большая беда зачалася».

Таким образом, русский книжник считал, что заговора не было, но глухое недовольство и разговоры вокруг извечных русских вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?» были. Этим и воспользовались некие «лихие люди», оговорившие старицкого князя и его единомышленников.

Старицкий князь отнюдь не случайно оказался в центре интриги. Любопытные сведения, правда, без ссылки на их источник, приводит российский историк Р.Г. Скрынников:

«Летом 1567 г. в земщине широко распространились слухи о посещении царём Кириллова (Кирилло-Белозерского монастыря – прим. авт.). Неосторожными и двусмысленными речами насчёт намерения постричься в монахи Иван дал богатую пищу для всевозможных нежелательных толков в земщине, ободривших оппозицию (…) Толки эти поддерживались также слухами, будто царь и его ближайшее окружение ведут в слободе (Александровской слободе, опричной резиденции царя – прим. авт.) монашеское житьё, как бы примеряясь к монастырской жизни».

В результате в земщине стали обсуждать больной вопрос: кто займёт трон в случае, если Иван действительно отречётся от власти и уйдёт в монастырь? Недовольные царской опричниной полагали, что наиболее достойным кандидатом на освободившееся место был Владимир Старицкий – не потому, что он отличался каким-то особыми талантами и харизмой, но по той причине, что в силу близкого родства с царём и по бесцветности был удобной альтернативой царевичу Ивану Ивановичу, слывшему достойным преемником своего отца.

^{Иван Грозный в монастыре. Художник В.Г. Шварц}

Так кто же прав: Бельский, Хенниг, Шлихтен со Штаденом и другие, или же неизвестный автор Пискаревского летописца? И как относиться к разговору Ивана Грозного с английским посланником А. Дженкинсоном, в котором царь упомянул о взятых у королевского эмиссара Ивашки Козлова грамотах, адресованных к английским купцам в России с просьбой пособить боярам-заговорщикам деньгами «и всякими другими способами»? Иван, правда, потом заявил, что он не верит показаниям Козлова и этим грамотам и полагает, что всё это хитрая интрига Сигизмунда, имеющая своей целью поссорить его с англичанами. Однако это не отменяет того факта, что грамоты были.

А ведь заговоры в придворной среде, имевшие своей целью осуществить перемены на троне, были в то время отнюдь не редкостью. Той же Елизавете I пришлось иметь дело с несколькими подобными крамолами. В организации некоторых из них активное участие приняла даже Испания. Заговорами сопровождалась и ожесточённая политическая борьба во Франции между католиками и гугенотами. И в этой борьбе также не обошлось без иностранного вмешательства – хоть бы и той же Испании, открыто поддерживавшей Католическую лигу. В результате заговора лишился власти и был объявлен сумасшедшим шведский король Эрик XIV, причём свергли его родные братья, действовавшие не без поддержки Сигизмунда II. Да и в Испании сын Филиппа II, наследник престола дон Карлос, вознамерился было бежать в мятежные Нидерланды, но был арестован и отправлен под стражу, где и умер через несколько месяцев. Почему, в таком случае, Русское государство, где вокруг трона в конце 1530 – начале 1550-х годов кипели нешуточные страсти, должно было спустя полтора десятка лет стать островком тишины и благолепия?

В том, что часть недовольного политикой Ивана Грозного боярства могла попробовать (и ведь не в первый раз!) переменить сидящую на московском троне персону, нет ничего невозможного и исключительного, равно как и в том, что свой замысел бояре рассчитывали осуществить при помощи Сигизмунда II и литовских магнатов. Естественно, полное представление о заговоре и его масштабах могло бы дать следственное дело, но оно, равно как и материалы сыска относительно новгородской измены, не сохранилось. Тем не менее слишком большое количество имеющихся в нашем распоряжении прямых и косвенных свидетельств не позволяют отмахнуться от версии о существовании боярского заговора как не заслуживающей доверия.

^{Аллегория тиранического правления Ивана Грозного. Иллюстрация из немецкого альманаха Давида Фассмана «Разговоры в царстве мёртвых». Германия. Первая половина XVIII века}

Ну а если заговор, направленный на свержение Ивана Грозного и возведение на престол Владимира Старицкого, действительно существовал, то многие странности и загадки осенней кампании 1567 года как с русской, так и с литовской стороны перестают быть таковыми. Нет, официальные причины прекращения государева похода в Ливонию никуда не исчезают. Но назвать их принципиально нерешаемыми вряд ли возможно. Ведь тот же Полоцкий поход 1562–1563 годов начинался в схожих условиях: по осенней распутице ратные люди, посоха и наряд стягивались к местам, откуда им надлежало идти в поход. Ещё две-три недели, и наступающая зима сделала бы выступление собравшихся на прежней русско-ливонской границе полков вполне возможным, да и отставшие обозы и наряд за это время подтянулись бы к назначенным местам. А вот известие о зреющем заговоре, да ещё в войске, находящемся в походе, – причина более чем веская для того, чтобы остановить военные приготовления и спешно вернуться в столицу.

Точно так же более или менее понятным становится поведение Сигизмунда. Он не любил войну и старался добиваться своих целей хитроумными интригами. Конечно, король предпочёл бы одержать верх в противостоянии со своим прямолинейным и горячим московским оппонентом не в «прямом деле» (в котором ещё неизвестно, кому улыбнётся удача), а посредством закулисных махинаций. Если московские бояре предлагали ему выдать Ивана Грозного в обмен на помощь и содействие, вплоть до интервенции, то почему бы и нет. А если при этом ещё можно было попутно решить и внутренние проблемы, ускорить заключение унии? Ради этого стоило задержать московское посольство в пути, а потом вести игру на обострение – благо сами послы отнюдь не демонстрировали склонности к компромиссу – и, собрав войско в военном лагере, ждать вестей из Московии от заговорщиков.

Когда же стало ясно, что заговор провалился, а перелом в настроениях относительно унии достигнут, можно было распустить большую часть войска и вернуться домой. Журавля в небе поймать не удалось, но синица точно оказалась в королевских руках. Вот только война на этом не завершилась, продолжившись в следующем, 1568 году. Однако это уже другая история.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. – Сб. III. – М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. – 2006. – № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / А.А. Зимин. – М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. – М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. – СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. – СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. / Б.Н. Флоря. – М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. – М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. – М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. – Т. 15. Сш. 1–2. – 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. – R. 7. Z. 3–4. – Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. IV. Z. 13. – Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. V. Z. 14. – Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. – T. II. Lata 1548–1575. – Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. – Источники XV–XVII вв. – Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. – Т. I. (с 1545 по 1572 год). – СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. – Т. XIII. – М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. – Т. III (1560–1571) // СбРИО. – Вып. 71. – СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. – Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. – Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. – М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. – Т. II. Ч. I. – М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. – Т. I. – М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. – Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. – Т. 1. – М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. – T. II. – Sanok, 1856.

Ульская история

Обменявшись ударами в 1563–1564 годах, в ходе Полоцкой войны, Иван Грозный и Сигизмунд II Август на время отказались от серьёзных военных предприятий. Причины унять «бранную лютость» у обоих государей были разными. Московский царь добился главной цели в войне – взял Полоцк, свою отчину и дедину. Великий же литовский князь и король польский хотя и не вернул утрату, однако сумел воспрепятствовать осуществлению задуманного его «братом» масштабного вторжения московских войск в пределы его владений. Оба государя – один в большей, другой в меньшей степени – испытывали проблемы с финансированием крупномасштабных боевых действий. Да и во внутренних делах было неспокойно: далеко не все «силные во Израиле» и по одну, и по другую сторону границы одобряли и поддерживали политику, которую проводили их «господари».

Однако временный отказ враждующих сторон от активных боевых действий вовсе не означал, что война прекратилась. Нет, она продолжилась, но приняла иную форму: и Москва, и Вильно теперь перешли к войне крепостей, стремясь посредством возведения замков-фортов на оспариваемой территории Полоччины, где находился эпицентр войны, обеспечить себе лучшие условия на случай начала мирных переговоров.

На полоцком «фронтире»

Позицию Москвы по вопросу размежевания на Полоччине чётко и недвусмысленно озвучили «лутчие» московские люди, собравшиеся на «земский» собор 1566 года.

«А что королевы послы дают к Полотцку земли по сей стороне вверх по Двине реке на пятнатцать верст, а вниз по Двине реке от Полотцка на пять верст, а за Двину земли не дают, а рубеж чинят Двину реку – и тому ся сстати мочно ли, что городу быти без уезда? Ано и село или деревня без поль и без угодей не живут, а городу как быти без уезда?», —

заявили они царю в ответ на вопрос о том, стоит мириться с королём на его условиях или же воевать дальше до победного конца. Вдобавок, продолжали «лутчие» люди,

«коли у Полотцка заречья поступитися, ино и посады заречные полотцкие будут в королеве стороне, а на сей стороне Двины Полотцкой повет – все худые места, а лутчие места Полотцкого повета все за Двиною».

Наконец, подвели они итог своим рассуждениям,

«толко в перемирные лета литовские люди город за Двиною поставят, и как перемирье выйдет, ино тогды и неволею Полотцку не простояти».

Следовательно, не мытьём, так катаньем, но нужно было застолбить за собою спорные волости, чтобы потом на переговорах вести торг о разграничении земель: какие останутся за королём, а какие отойдут царю.

Примерно в том же духе рассуждали, очевидно, и литовские паны-рада. Они тоже хорошо понимали, что неподкреплённые реальными действиями и реальной силой претензии на обладание той или иной территорией останутся беспочвенными, тем более если неприятель свои претензии обозначит явственно, поставив на Полоччине зримые знаки своего присутствия и господства – замки. Следовательно, надлежало опередить московитов в гонке крепостей, а те, что они успели возвести, следовало отбить, разрушить или же оборотить против их бывших хозяев.

Итак, когда попытки договориться о замирении очевидным образом провалились, обе стороны примерно представляли, чем они займутся, когда дипломаты смолкнут, а пушки вновь заговорят. Похоже, Москва к новому этапу войны подготовилась лучше и основательнее, чем Вильно. Дальнейший ход событий показал преимущество жёсткой «вертикали власти» на московской стороне над «вольностью» с другой. Московиты действовали более продуманно и последовательно, к тому же у них было меньше проблем с мобилизацией ресурсов и согласованием действий различных властных структур. Это обеспечило им перевес в последовавшей «войне крепостей».

Основные события

В Москве, похоже, имели на руках несколько вариантов действий. Когда мирные переговоры зашли в тупик, из ларя в Разрядном приказе был вынут столбец с планом строительства «фронтирных» замков-фортов.

Почему именно «фронтирных»? Здесь напрашивается прямая аналогия с постепенным выдвижением рубежей Русского государства в Дикое Поле в те же годы. Правобережная Полоччина, именно та её часть, которая оказалась под русским контролем, была территорией слабо заселённой, покрытой густыми лесами и болотами. Съехавшиеся на «земский» собор 1566 года потому и писали, что негоже отдавать за просто так Левобережье – уж больно лакомым был этот кусок по сравнению с тем, что достался Москве по итогам зимней кампании 1562–1563 годов. В каком-то смысле эта территория была похожа на Поле, и сходство ещё больше усиливалось из-за постоянной угрозы со стороны летучих литовских отрядов, развязавших на полоцком «фронтире», подобно татарам в Поле, «малую войну». Иван Грозный выговаривал по этому поводу своему «брату» Сигизмунду:

«Твои брата нашего люди в наш Полотцкой повет приходят и людей наших Полотцкого повета убивают, а иных с собой сводят и животы их грабят и места Полотцкого повета на тебя брата нашего заседают…».

^{Сигизмунд II Август. Гравюра конца XVI века}

Особенно уязвимыми оказались русские коммуникации на Правобережье. Опять же процитируем слова Ивана Грозного, адресованные Сигизмунду:

«А казаки твои Дрыского города и Кобецкого приходят под дорогу невелскую, которая к Полотцку, людей служебных и гостей на дорогах убивают и животы их грабят».

Малонаселённость этих земель создавала проблемы в снабжении размещённых здесь московских войск: детей боярских с их послужильцами, стрельцов и казаков с пушкарями и воротниками. Полагаться на местные ресурсы было сложно, отсюда и необходимость организовать снабжение из коренных русских земель. Как писал по этому поводу А.И. Филюшкин,

«снабжение войск, стоявших в Полоцке, ещё долго шло в основном из России – местная инфраструктура налаживалась медленно».

Защита коммуникаций, связывавших Полоцк с Русской землёй, становилась в этих условиях первостепенной задачей, и именно её в первую очередь и решали стремительно возводимые русскими мастерами замки. Ну и само собой, эти замки-форты должны были стать зримыми знаками русского присутствия здесь всерьёз и надолго, заодно обеспечивая условия для дальнейшего продвижения вглубь спорных территорий.

Итак, решение было принято, а технологию быстрого возведения такого рода крепостцей московские градодельцы отработали до мелочей и едва ли не поставили на конвейер. Папский легат в Польше Ф. Руджиери писал в 1568 году со слов своих литовских и польских информаторов, что московиты,

«обследовав предварительно место, пригодное для возведения крепости, рубят в далёких лесах множество деревьев, пригодных для этого строительства, которые после обработки и разметки спускают на воду, а когда они доплывут до этого места, вытягивают их на берег и в соответствии со знаками на каждом дереве одно за другим вбивают в землю, и таким способом в мгновение ока ставят замки, в которые тут же являются собранные неподалёку гарнизоны, так что король получает известие о том, что они построены, прежде того, как ему станет известно о том, что они возводится или замышляются».

Дальше он писал о том, что в его нунциатуру в Польше московиты возвели на Полоччине четыре таких «скорострельных» замка.

Три из названных итальянцем крепостей составили первую «очередь» Полоцкого укрепрайона. Поначалу московские посошные люди срубили летом 1566 года замок Усвят. В декабре того же года «в Полотцском повете на реке на Дрыси усть-Нищевского устья» в 30 верстах (32 км) к северо-западу от Полоцка появилась ещё одна русская крепость, названная Соколом. Третьей стала героиня нашего рассказа – Ула. Её строительство началось 12 октября 1566 года «повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии»

«в вотчине его, в Полотцком повете, на Двине-реке, на Виленской стороне, усть-Улы реки, выше Полоцка сорок верст».

О судьбе Улы, которую, согласно письму Сигизмунда II витебскому воеводе Станиславу Пацу, ставили служилые люди новгородские и псковские, и пойдёт дальше речь.

Бельмо на глазу

Стремительно возведённые русскими мастерами крепости на спорной территории вызвали чрезвычайное беспокойство в Вильно. На литовской стороне не могли не понимать, что со строительством стен шансы вернуть Правобережье стремительно уменьшались, потому и поспешили принять все возможные меры, чтобы воспрепятствовать русскому «крепостному» наступлению.

^{Иван Грозный на гравюре XVI века}

Увы, дипломатические усилия не принесли успеха. Москва на все обвинения в том, что постройкой этих крепостей она нарушает условия установившегося де-факто на время переговоров перемирия, отвечала прямо и недвусмысленно:

«А город на Усвяте воеводы наши поставили в нашей отчине в Озерищском повете, а город Улу и город Сокол воеводы наши поставили в нашей отчине в Полотцком повете, и мы в своей вотчине городы, где хотим, тут ставим, что нам Бог дал, а войною наши воинские люди к брата нашего землю нигде не ходят».

Попытки силой помешать русским завершить начатое были столь же безуспешны, как и дипломатические. По приказу витебского воеводы Станислава Паца отряд тамошних казаков в октябре 1566 года совершил рейд на недостроенную Улу. Атаковавший крепость литовский отряд отбили московские войска, охранявшие посошных людей от подобного рода неприятельских набегов. При этом литовцы претерпели, по их собственным словам, «немалую шкоду» и потеряли три пушки. Несколько позднее Иван Грозный отписывал Сигизмунду, что

«которые места наши воеводы в нашей отчине в Полотцком повете пристраивают на нас, и твои люди брата нашего на те места и на наших людей приходят войною с пушками и с пищалми и нашим людем многие убытки делают».

Очевидно, что он имел в виду именно этот рейд литовцев на недостроенную Улу.

^{Ула сегодня}

Заметим в этой связи, что подобного рода операции московским войскам удавались лучше, чем их противникам. Та же Ула возводилась на месте, намеченном литовцами, где под руководством итальянского инженера уже начались работы над великокняжеским замком. Однако прибывший туда московский отряд разогнал строителей и обеспечил условия для работы государевых градодельцев и посошных людей.

Стремительность, с которой русские возвели новые крепости на спорных территориях, не оставила литовцам времени, чтобы их разрушить. Теперь литовским властям, от великого князя до гетмана и пограничных державцев, оставалось только организовать полноценную войсковую операцию по овладению одной из этих крепостей. Ну или на худой случай рассчитывать на удачу, на «искрад», то есть на оплошку русских воевод и гарнизонов крепостей, которая позволила бы литовским войскам взять такой пограничный «форт» «изгоном», не прибегая к дорогостоящей правильной осаде, на которую вечно не хватало то людей, то денег, то артиллерии, а то и всего этого вместе взятого. Забегая вперёд, отметим, что в ульском случае были опробованы оба варианта, и успех принес второй – «изгон».

Жмудский староста в поход собрался

Осенью 1567 года оба враждующих монарха едва не сошлись на поле брани. Оба решили, что эта осень – самое подходящее время, чтобы организовать большой поход против своего «брата», переломить наконец ход изрядно затянувшейся и поднадоевшей обеим сторонам войны и вынудить «партнёра» подписать мир на своих условиях.

До «прямого дела» так и не дошло. Проблемы со снабжением и стягиванием войск, в особенности обозов и наряда, вкупе с тайными интригами Сигизмунда сорвали планы Ивана Грозного. Не получив из русского лагеря известия о начавшейся смуте, и сам Сигизмунд не решился выступить. Чтобы хоть частично оправдать те усилия, которые были предприняты им и «партией войны» по сбору неслыханного доселе в литовской истории воинства (говорят, что в распоряжении Сигизмунда оказалось чуть ли не 35 000 или даже больше пехоты и конницы), великий князь решил отправить часть сил в экспедиции против окраинных московских замков и уездов.

Ула должна была стать целью одной из таких экспедиций. Расположенная рядом с местом впадения реки Ула в Западную Двину, почти на полпути между Полоцком и Витебском, крепость прикрывала с юго-востока подступы к Полоцку и одновременно создавала угрозу литовским крепостям Кривино и Сорица, с большим трудом воздвигнутых на Двине юго-восточнее Улы. Литовские «шпегки» внимательно следили за тем, что происходит в Уле и в её окрестностях, сообщая литовским воеводам о перемещениях русских войск в этом районе и вероятных планах русского командования. К примеру, 1 апреля 1567 года великий гетман литовский Григорий Ходкевич отписывал своему коллеге, брацлавскому воеводе и исполняющему обязанности дворного гетмана князю Роману Сангушко, что московиты собираются возобновить постройку замков на землях его королевской милости и для того собрали в Полоцке великое множество посошных людей. Спустя три недели он уточнил в новом письме детали готовящейся операции. По словам гетмана, неприятель намеревался построить замок в Чашниках, ещё один – «на Сорице, у пяти милях от Витебска», третий – на реке Саре, «у миле от Дрысы», и четвёртый – «на устьи реки Сволны, где впадывает у Дрису реку, в трех милях от замку Дрисы». Для этого оный неприятель московский «люд немалый, ездный, пеший и посоха на Нищи и на Уле зобрана», и та посошная рать уже «дерево вжо от килка недель готует, хотячи замки свои на кгрунте короля Его Милости». Сам собой напрашивался ответный ход: предпринять экспедицию к Уле, чтобы «срезать» эту больную «мозоль», столь беспокоившую своим присутствием и литовское командование, и местных литовских державцев, а заодно расшевелить обленившуюся шляхту, не изъявлявшую особого желания воевать настоящим образом, в поле, а не в шинках и корчмах.

^{Князь Роман Сангушко. Портрет XVIII век}

Для похода на Улу из собравшихся под знамёнами Сигизмунда II войск был выделен отдельный корпус, начало над которым получил жмудский староста и великий маршалок литовский Ян Ходкевич. По словам польского историка М. Плевчиньского, он имел 12 000 конницы и 6000 пехоты. Правда, белорусский историк А.Н. Янушкевич, ссылаясь на переписку Сигизмунда II с Григорием Ходкевичем, пишет о 2000 конницы и 6000 пехоты, и с учётом той задачи, которую предстояло решить пану старосте, эти цифры представляются более правдоподобными. Если наряд войск был по меркам того времени достаточно внушительным, то с артиллерией вышла незадача. Пытаясь заполучить в своё распоряжение сколь-нибудь приличный артиллерийский парк, жмудский староста и великий маршалок разругался с великим гетманом, так как

«наряд большой имал из Борисова у Григория Ходкевича сильно и пушку большую Витовтову».

Во всех этих хлопотах и дрязгах прошла бо́льшая часть января 1568 года, и только в конце месяца Ян Ходкевич, а также «ходившие» под ним Роман Сангушко и минский воевода и староста Гавриил Горностай вместе со всем своим воинством наконец-то были готовы к выступлению. В начале февраля литовская рать тронулась с места и начала свой марш к Уле.