Текст книги "«Полоцкий» цикл"

Автор книги: Виталий Пенской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Сборы литовские

А что происходило в это время по ту сторону рубежа? Как собиралось на войну литовское воинство? Сигизмунд II Август, король польский и великий князь литовский, 14 апреля 1567 года писал киевскому каштеляну Павлу Сапеге:

«Тот неприятель (Иван Грозный – прим. авт.) и послов свои до нас шлет, але замков на кгрунте нашом от него побудованных не отступил, и еще к посягненью от панства нашого таковых же замков люди немалые отправил».

По этой причине, продолжал король, «чого же болше терпети не хотечи, складаем збранье войска местцо певное у Молодечно». Сапега должен был «сам, особою своею, конно и збройно, с почтом своим ездным и пешим, ничим не отступаючи от постановленья и ухвалы соймовой и во всем водлуг того заховываючися, у войско на тое местцо назначоное тягнул…».

Аналогичные «военные листы» были разосланы другим магнатам и по поветам для объявления тамошней шляхте. Всем обязанным службою надлежало явиться «конно и збройно, с почтом своим ездным и пешим» на военные сборы в Молодечно к 17 мая 1567 года. Однако по устоявшейся традиции магнаты со своими почтами и поветовая шляхта съезжались ни шатко ни валко. И то правда: если король не спешил выполнять данное на сейме обещание возглавить посполитое рушение, то и шляхта не видела веских причин торопиться на сборы. Великий гетман Григорий Ходкевич в письме Роману Сангушко от 15 августа 1567 года с горечью констатировал:

«Без еханья королевского, кгдыж то им было рецесом соймовым (…) жадным обычаем так с панов, яко и с поветников не рушитися хотели, што се снать по них и дознало, же мешкаючи мне час немалый у Красном Селе, не был на пописе нихто, одно толко з горсть калек приехало было и тые ся зась по утеханью моем здеся, до короля Его Милости, проч розехали».

Лишь когда в сентябре стало известно, что король вот-вот покажется в военном лагере, начали съезжаться магнаты и шляхта. Среди прочих панов 20 сентября 1567 года явился на сборы и князь Курбский. С пожалованных ему королём имений он выставил в поход 80 «коней», снаряжённых «по гусарску», то есть имевших в качестве основного вооружения копья и щиты-тарчи, а также 100 «коней», экипированных «по казацку», с саадаками и саблями, и 58 пехотинцев с ручницами. Основная масса шляхтичей съехалась в войско лишь во второй половине сентября и октябре того же года.

^{Польский всадник XVI века. Гравюра Юлиуша Коссака}

Относительно численности литовской рати оценки исследователей расходятся. Белорусский историк А.Н. Янушкевич полагал, что только посполитого рушения собралось 27 000–28 000 человек. К ним следует прибавить наёмников (если верить цифрам в частной литовской переписке того времени, их было около 4000 всадников и около 5000 пехотинцев) и более сотни артиллерийских орудий: 95 осадных, полевых и «огнеметательных» в самом войске и некоторое количество в панских почтах. Польский историк М. Плевчиньский приводит ещё бо́льшие цифры. По его подсчётам, посполитого рушения было 30 000, ещё 12 000 состояло в королевской наёмной коннице и пехоте, в том числе почти 2500 польской надворной конницы, а также 5000 наёмной литовской конницы и пехоты – итого 47 000 конных и пеших воинов.

В любом случае, в распоряжении Сигизмунда осенью 1567 года было никак не меньшее войско – а скорее всего, и большее (причём существенно больше, чуть ли не вдвое, если принять на веру данные М. Плевчиньского, которые, впрочем, на наш взгляд, существенно завышены), чем у Ивана Грозного. И это войско, видя в полевом лагере короля собственной персоной, было настроено по-боевому и жаждало реванша.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. – Сб. III. —М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. – 2006. – № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / АА. Зимин. – М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. – М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. – СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. – СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. / Б.Н. Флоря. – М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. – М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. – М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. – Т. 15. Сш. 1–2. – 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. – R. 7. Z. 3–4. – Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. IV. Z. 13. – Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. V. Z. 14. – Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. – T. II. Lata 1548–1575. – Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. – Источники XV–XVII вв. – Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. – Т. I. (с 1545 по 1572 год). – СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. – Т. XIII. – М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. – Т. III (1560–1571) // СбРИО. – Вып. 71. – СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. – Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. – Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. – М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. – Т. II. Ч. I. – М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. – Т. I. – М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. – Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. – Т. 1. – М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. – T. II. – Sanok, 1856.

Четыре причины повернуть назад

Характеризуя личность последнего Ягеллона, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда II Августа, русский исследователь Г.В. Форстен писал, что «при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость». К этому стоит добавить мнение белорусского историка А.Н. Янушкевича, который отмечал, что для Сигизмунда война была не самоцелью, а лишь одним из политических инструментов, средством дипломатической и политической, внешней и внутренней, интриги. В этом отношении Иван Грозный и его литовский «брат» расходились – и существенно. Более прямолинейный русский царь был не столь искушённым интриганом, как Сигизмунд, и больше полагался на силу меча, тогда как король делал ставку на интригу, на «искрад». Исход осенней кампании 1567 года показал, кто из них был прав, а кто ошибался в своих расчётах.

Приём в Медном

Иван Грозный со свитой и полком покинул Москву 20 сентября 1567 года, через несколько дней после того, как «брат Жигимонт» собственной персоной отъехал к войску. Путь царя лежал к Твери. Подойдя к городу, он разбил свой стан в пригородном селе Медное. Здесь 5 октября, извещённый о том, каким образом принимали и чествовали его послов в Гродно и по пути туда и обратно, царь принял литовского гонца Ю. Быковского.

^{Иван Грозный. Художник К.В. Лебедев}

Обстановка, в которой Иван встретил сигизмундова посланца, была более чем символичной. «И был посланник у государя на стану на Медне, – сообщал неизвестный подьячий Посольского приказа, составивший «Выписку из посольских книг», – а стоял государь в шатрех», то есть по-походному. «А в кое поры был посланник у государя, – продолжал подьячий, – и в те поры государь был вооружен». Царь принимал гостя не один. Его окружала большая свита, также одоспешенная, «царевич Иван Иванович, и князь Володимер Ондреевич, и все бояре, и дворяне были в шатре в доспесех». По пути к царскому шатру Быковскому пришлось пройти через строй детей боярских и их людей, стоявших «перед шатром и по полем в доспесех».

Удивлённого, надо полагать, таким приёмом королевского посланца Иван «приветил» следующими словами:

«Ты Юрья тому ся не диви, что мы сидим в воинской приправе во оружии; пришел еси к нам от брата нашего от Жигимонта-Августа короля со стрелами, и мы потому так и сидим».

И на то были серьёзные основания. В королевской грамоте, что доставил Быковский царю, Сигизмунд всю вину за срыв переговорного процесса и возобновление боевых действий возлагал на своего московского «брата» и заявлял, что теперь он, «имя Божие на помочь взямши, ту кривду (которую, по мнению Сигизмунда, творил по отношению к нему Иван – прим. авт.) оборонь чинить хочет». «А своих рук невинная кровь взочнетца, и на том Бог взыщет», – подытожил свои слова король, де-факто объявляя Ивану Грозному войну.

Памятуя, как привечали его послов в Гродно (долг платежом красен), и имея общее представление о том, какое послание привёз королевский гонец, Иван обошёлся с Быковским более чем холодно. Сама обстановка недвусмысленно говорила о воинственном настрое царя и его окружения. Да и после столь «горячего» приёма сигизмундову посланцу не давали забыть о том, что здесь ему, мягко говоря, не рады. Иван пригласил гонца к столу, не допустив однако к своей руке, как это бывало прежде. На обеде Быковский сидел перед пустым столом, ибо «в столе ему от государя подачи ести и пити не было», равно как и в отведённой для него избе, куда его отвели приставы после встречи, против прежнего обычая «посылка к нему с меды не была».

Тем временем, пока проголодавшийся Юрий Быковский, сидючи в холодной избе, размышлял над тем, что его ожидает, царь совещался с боярами и со своим двоюродным братом о том, что делать дальше. 6 октября они решили, что «посланника литовского Юрья Быковского позадержати, потому что писал король в своей грамоте супротивные слова, и сам король на свое дело идет», у гонца «рухлядь его всю и товары и кони все переписати, и то все велел государь взяти на себя, а посланника послати в Москву и посадити его на литовском дворе, избы две-три огородити и велети его беречь». Под репрессии попали и те литовские гости, которые решили рискнуть и с товарами отправились в свите Быковского искать торговых прибытков в Москве. Их товары также были описаны и конфискованы в пользу царя.

^{Большая государственная печать Ивана Грозного последней трети XVI века из Гербовника П.П. фон Винклера}

Вот так аудиенция в Медном ознаменовала разрыв (уже в который раз за эту войну!) между Иваном Грозным и Сигизмундом Августом. Впрочем, жёсткий приём, который ожидал Быковского в царском стане, стал лишь логическим завершением непримиримых споров, начавшихся больше года назад. В обеих столицах вопрос о возобновлении военных действий был уже давно решен, и обмен дипломатическими миссиями служил лишь ширмой, за которой и Москва, и Литва заканчивали военные приготовления. Итак, несчастный Быковский отправился в заточение, а Иван Грозный спустя несколько дней пошёл «на свое дело к Торшку и к Великому Новугороду».

Государев поход

В Новгород Иван Грозный прибыл 24 октября 1567 года. Через неделю он выступил дальше, двигаясь на ливонские городки и замки Резицу и Лужу (Розиттен и Лудзен соответственно, современные Резекне и Лудза в Латвии). По дороге к царю должны были присоединиться земская рать и наряд, которые выступили из Великих Лук навстречу. 12 ноября на Ршанском яме (возможно, это был так называемый Велильский ям, учреждённый в 1540 году в полутораста верстах к юго-востоку от Новгорода, в Деревской пятине, ныне деревня Ям) состоялось совещание царя с прибывшими к нему земскими воеводами. Помимо самого царя, его сына, Владимира Старицкого и ближних бояр присутствовали великолуцкие воеводы бояре и князья И.Ф. Мстиславский, И.И. Пронский, П.С. Серебряный, а также И.В. Шереметев Меньшой, И.П. Яковлев, Л.А. Салтыков и М.И. Вороной. На этом без преувеличения историческом военном совете обсуждался один, но чрезвычайно важный вопрос: стоит ли царю продолжать поход в Ливонию, к «неметцким городом или поход свой отставить», отменить прежде сделанные распоряжения и повернуть обратно, распустив большую часть войска по домам?

Посовещавшись с воеводами, Иван решил поход отменить. Сам царь со своим старшим сыном и с князем Владимиром должен был через Великие Луки идти к Москве. «Большим» же воеводам с собравшейся к тому времени ратью «для береженья» от нечаянного нападения литовцев совет велел остаться на время в Великих Луках и в Торопце. Наряд же, с превеликими трудами двигавшийся из Великого Новгорода на соединение с войском, решено было оставить пока в Порхове.

^{Копейка Ивана Грозного}

Почему же Иван Грозный пошёл на такой шаг? Какими причинами было обусловлено его решение отменить начатый большой государев поход? В посольской книге (официальная московская летопись за осень 1567 года не сохранилась), в которой приведён достаточно полный отчёт о развитии событий в эти месяцы, указано несколько основных причин, по которым поход был отменён. Прежде всего к концу октября стало очевидно, что сосредоточение наряда серьёзно запаздывало, а без него идти походом на Ливонию не имело смысла – очередной набег, не более того. «Посошные люди многие к наряду не поспели, – говорилось в книге, – а которые пришли, и те многие розбежались, а которые остались, и у тех лошади под нарядом не идут».

Любопытные подробности относительно сбора посохи и доставки наряда сообщают псковский книжник и немецкий авантюрист А. Шлихтинг. Первый писал, что царь Иван «повеле правити посоху под наряд и мосты мостити в Ливонскую землю и Вифлянскую, и зелейную руду збирати; и от того налогу и правежу вси людие новгородцы и псковичи обнищаша и в посоху поидоша сами, а давать стало нечево, и тамо зле скончашася нужно от глада и мраза и от мостов и от наряду». «А во Пскове байдаки и лодьи большии посохой тянули под ливонские городы, – писал дальше летописец, – под Улех, и, немного тянув, покинули по лесом, и тут згнили, и людеи погубили». И хотя в летописи эти события отнесены к 7078 (1569–1570) году, но из описания следует, что книжник ошибся и сместил их на пару лет вперёд.

Немец же сообщал, что, вернувшись домой, царь приказал арестовать и казнить «канцлера» Казарина Дубровского (дьяка Казённого приказа К.Ю. Дубровского). Его обвиняли «в том, что он обычно брал подарки и равным образом устраивал так, что перевозка пушек выпадала на долю возчиков самого великого князя, а не воинов или графов». В составленном в начале 1580-х годов «Синодике опальных», в который царь приказал внести всех, кто был казнён по его приказу, вместе с Дубровским в одну статью было вписано ещё несколько земских дьяков и подьячих, очевидно, проходивших с ним по одному «делу». Гнев царя вполне объясним. Корыстолюбие Дубровского и его подельников поспособствовало срыву важной военной экспедиции, которая если и не закончила бы войну, то, во всяком случае, существенно приблизила бы её конец.

Другая причина, по которой было решено отменить поход и повернуть назад, была связана с тем, что «многим людем, которые со государем и которые с Лук с воеводами идут, в украинных городех прокормитись не мочно», как было записано в посольской книге. И тут нет ничего удивительного. Не только пятая русская стихия, «генерал Грязь», препятствовала подвозу фуража и провианта. Местные власти также не в силах были обеспечить сбор пропитания для ратных людей и их коней. Во-первых, из-за неурожая: в «Соловецком летописце» под 7076, то есть 1567–1568 годом, было записано, что «глад был на Руси велик». Во-вторых, из-за многолетней войны, опустошившей северо-западные уезды. Неоднократные прохождения ратных и свирепость сборщиков налогов разоряли местных крестьян и посадских не хуже неприятельского войска.

Наконец, позднее, отправляя выпущенного из узилища Быковского к Сигизмунду с грамотой, Иван писал своему «брату», что был вынужден отложить поход свой «затем, что по той дороге поветреи». Мор, начавшийся минувшей осенью, продолжал опустошать русский Северо-Запад и не думал заканчиваться. Само собой, это обстоятельство не самым лучшим образом сказывалось на военных приготовлениях Ивана Грозного.

Но была ещё одна причина, которую озвучили на совете воеводы. «Которых языков литовских из Копья из иных порубежных городов и выходцов литовских ко царю и великому князю воеводы присылают, – говорили царю воеводы, – и те языки и выходцы сказывают, что король с людми сбирается в Менску, а иные сказывают в Городне, а бытии ему в Борисове к Николину дни, или как путь станет». Кроме того, продолжали они, по сведениям разведчиков, «гетманы и рохмистры многие со многими людми в Борисове, и в Чашниках, и в Лукомле, и в других местех стоят». «И быти королю со всеми людми в Полотцку, или к Уле, или х Копью, – подытоживали царские стратилаты, – а иные говорили, что королю посылати рать своя на Лутцкие места».

Выходит, что на этот раз, вопреки установившейся традиции, литовцы не опоздали с мобилизацией. Напротив, они даже опережали Ивана и его воевод – и это настораживало. Не в московских правилах ведения войны было ввязываться очертя голову в «прямое дело» с неприятелем. Воеводы старались, насколько это возможно, не вступать в правильное полевое сражение с вражеским войском, предпочитая добиваться своих целей посредством «малой» войны. Прежде регулярные срывы военных сборов в Великом княжестве Литовском способствовали этому. Нынче же, как показывали собранные разведкой сведения, ситуация развивалась иначе.

Поначалу шляхтичи и паны не особенно торопились выступать на земскую службу «конно, збройно и людно». Однако с прибытием на «передовую» короля процесс ускорился. А.Н. Янушкевич приводит следующие цифры, демонстрирующие динамику сбора посполитого рушения осенью 1567 года. К примеру, с конца июня до середины сентября из Виленского повета в лагерь под Молодечно прибыло 65 шляхтичей, за вторую половину сентября – уже 156, за первые две недели октября – ещё 198, а в течение следующего месяца явился оставшийся 71 шляхтич из 490. Лидский повет во второй половине сентября выставил 94 человека и 589 – в первой половине октября. В течение следующего месяца съехалось ещё больше сотни. Более дисциплинированным оказался Ошмянский повет, от которого в военный лагерь до середины сентября прибыло 318 шляхтичей из общего числа 676, отметившихся в гетманских реестровых списках. Все прочие поветы только подтверждали общую закономерность. В целом же, если исходить из данных А.Н. Янушкевича, из внесённых в гетманские списки 27 588 явившихся на военные сборы осенью 1567 года лишь 5053 (18,3 %) прибыли в военный лагерь до середины сентября. Во второй половине месяца съехалось уже 11 500 человек, обязанных службой, или 41,7 %, а в первой половине октября к ним добавилось ещё 8720 человек, или 31,6 %. Вместе с наёмниками и панскими почтами к середине октября Сигизмунд, прибывший к тому времени в военный лагерь, имел людей больше, чем Иван, причём они были собраны в одном месте, тогда как русское войско ещё находилось на марше к месту окончательного сбора.

Сбор посполитого рушения был назначен на 17 мая 1567 года. Напомним, он мотивировался тем, что московиты, мол, намерены возобновить строительство замков на Полоччине и что московское посольство все ещё не явилось. Правда, подписывая «военные листы», в которых указывался означенный срок, Сигизмунд не мог не знать, что московские послы уже пересекли границу и в конце марта прибыли в Оршу. Выходит, король лукавил. Впрочем, это ему было не впервой.

По словам А.Н. Янушкевича, сбор под Молодечно был наибольшим сбором посполитого рушения не только за время Ливонской войны, но и вообще за весь XVI век. Имея в своём распоряжении такие невиданные доселе силы, король уже мог выступить в поход и застать русских врасплох, нарушить планы Ивана Грозного и его воевод и заставить их импровизировать. Импровизация же никогда не была сильной стороной русского командования. Однако Сигизмунд не торопился принимать решение и выступать в поход во главе своего несметного воинства.

Из Молодечно король с ратью в середине октября 1567 года перешёл в Лебедево. «Около месяца, с 20 октября до 21 ноября, – писал русский историк М.К. Любавский, – простоял он (Сигизмунд – прим. авт.) с войском в Лебедево (Иван Грозный с воеводами порешил отменить поход ещё 12 ноября – прим. авт.), а затем передвинулся далее на юго-восток, в Радошковичи, где пробыл до половины декабря, после чего, передвинув войско в Борисов, сам остановился в Койданове». Здесь король пробыл до 18 января 1568 года, а затем покинул расположение войск и отбыл в Кнышин. С его отъездом и шляхта начала разбегаться по домам, мотивируя своё решение нехваткой провианта, фуража и зимними холодами. «Так разбилась попытка «потужной» наступательной «валки» с Москвою», – подытожил результаты осенней кампании 1567 года М.К. Любавский.

Вслед за Иваном Грозным и Сигизмунд свернул военные приготовлении, так и не доведя их до логического завершения. Ещё одна военная кампания закончилась безрезультатно – если не считать результатом убытки, которые понесли обе стороны из-за мобилизации войск и прохождения ратей по собственным землям к местам сосредоточения, да потери в людях и лошадях от болезней, распутицы и холодов.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. – Сб. III. —М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. – 2006. – № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / А.А. Зимин. – М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. – М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. – СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. – СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. / Б.Н. Флоря. – М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. – М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. – М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. – Т. 15. Сш. 1–2. – 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. – R. 7. Z. 3–4. – Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. IV. Z. 13. – Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. – R. V. Z. 14. – Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. – T. II. Lata 1548–1575. – Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. – Источники XV–XVII вв. – Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. – Т. I. (с 1545 по 1572 год). – СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. – Т. XIII. – М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. – Т. III (1560–1571) // СбРИО. – Вып. 71. – СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. – Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. – Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. – М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. – Т. II. Ч. I. – М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. – Т. I. – М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. – Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. – Т. 1. – М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. – T. II. – Sanok, 1856.

Синица в руках польского короля

Осенью 1567 года Иван Московский и Сигизмунд Польский так и не довели начатое до конца, свернув военные сборы и разойдясь в разные стороны. Официальная московская версия объясняла решение царя осенними дождями и распутицей. Добавим к этому проблемы со снабжением, мор, пресловутый «человеческий» фактор – и всё, картинка сложилась. Мотивы Сигизмунда, по мнению исследователей, лежали в области политической интриги: король хотел повлиять на литовскую магнатерию в попытке «продавить» польский вариант унии двух государств, польского и литовского. А особую силу столь необходимые ему голоса шляхты имели в военном лагере. Выходит, всё дело, с одной стороны, заключалось в «обстоятельствах непреодолимой силы», а с другой – в хитро закрученной политической интриге. Однако есть и иные версии, объясняющие столь странный исход осенней кампании 1567 года.

История с подметными письмами

Отмотаем ленту времени назад, в начало лета 1567 года. Пока литовские приставы кружным путём, с долгими остановками доставляли московское посольство в Гродно, в Полоцк из Литвы прибыл человек князей Воротынских, некто Ивашка Козлов. С собой он привёз тайные королевские послания, адресованные наиболее влиятельным и «дородным» московским боярам, «столпам царства» – князьям И.Д. Бельскому, И.Ф. Мстиславскому, И.М. Воротынскому и наместничавшему в то время в Полоцке боярину И.П. Фёдорову.

^{Жмудский староста Ян Ходкевич. Гравюра XIX века}

Грамоты составлялись по инициативе жмудского старосты и великого маршалка Великого княжества Литовского Яна Ходкевича. Выбор их адресатов вряд ли был случайным. Князь И.Д. Бельский накануне Полоцкой войны пытался было бежать в Литву, заручившись «опасной» грамотой от Сигизмунда, но по дороге был перехвачен, арестован и некоторое время провёл под стражей. М.И. Воротынский за упущения по службе (в 1562 году он не слишком удачно действовал против крымцев) попал в опалу и тоже оказался под стражей. В опале у юного Ивана Грозного побывал и Фёдоров: в 1546 году он едва не лишился головы вместе с князем И.И. Кубенским, боярином Ф.С. Воронцовым и дмитровским дворецким В.М. Воронцовым. Пока его подельникам рубили головы, «боярина и конюшего Ивана Петровича Федоровича в те же поры ободрана нага дръжали, – писал составитель Постниковского летописца, – но Бог его помиловал, государь его не велел казнити за то, что он против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил». Можно было рассчитывать на то, что у кого-нибудь из московских аристократов взыграют старые обиды и получится повторить историю с князем Андреем Курбским, который, кстати, был в те времена не единственным высокопоставленным эмигрантом из Московии в Литву.

По словам отечественного историка А.А. Зимина, в письмах польского короля выражалось лицемерное сожаление, что в России «нужа творится над «великим людми, так середними и меньшими». Продолжая рассказ об этой странице тайной войны между Москвой и Вильно, исследователь отмечал, что «пытаясь сыграть на феодальной спеси московских вельмож, Сигизмунд II удивлялся, как это так Иван Грозный «унизил» И.Д. Бельского, сделав его всего-навсего владимирским наместником, а И.Ф. Мстиславского – новгородским». «Льстя М.И. Воротынскому, – продолжал историк, – король писал, что его род по своей знатности не уступает великим князьям московским». Наконец, «не забыл король и того, что Иван IV хотел «кровопроливство вчинити» над И.П. Фёдоровым». В общем, перечислив все унижения и обиды, которые нанёс Иван своим вельможам, король вместе со жмудским старостой «всем этим вельможам за измену московскому царю сулили почести и даже «уделы» в Литве, а гарантией исполнения обещаний являлся пример Курбского».

Другой отечественный историк, Р.Г. Скрынников, подробно разобравший историю с тайной миссией Ивашки Козлова, добавлял к сказанному:

«Планы вооружённого мятежа в земщине (во главе которого предлагалось встать адресатам королевских писем – прим. авт.) были разработаны до мельчайших деталей. В частности, предусматривалось, что финансировать заговор против Грозного будут известные своими пролитовскими симпатиями английские купцы, ездившие по торговым делам в Вильну, Нарву и Москву».

Поездка королевского эмиссара закончилась провалом. Козлов был схвачен – по предположению Р.Г. Скрынникова, самим Фёдоровым, – пытан и затем посажен на кол. Четыре боярина отписались королю и гетману Григорию Ходкевичу (по мнению историков, едва ли не под диктовку самого Ивана Грозного) и в резкой форме отвергли щедрые литовские предложения. Сам Иван Грозный в разговоре с английским послом А. Дженкинсоном заявил, что, отправляя Козлова с подметными письмами, король пытался рассорить его с боярами и внушить ему подозрения относительно их верности.