Текст книги "Тень террасы кипарисов (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 4

Глава 4

Плывущий по поверхности воды деревянный поднос с фарфоровой бутылью и тремя чашками – толкнул меня в плечо. Пар, поднимающийся от горячей воды, мешал во всех деталях разглядеть сидящую у края купальни Госпожу Сидзуку, но даже так было видно, что она уже красная как вареный рак, скорее всего и я такая же. Бай Лин спеклась, не выдержав жара, постоянного возлияния и светской беседы и поспешно удалилась остывать, а мы, я и императорская любовница – остались вдвоем. К этому моменту все остальные дамы уже удалились из купален, то ли уже намылись, то ли мы им мешали… но внешне они это никак не показали. Вели себя достаточно отстраненно и их можно понять, что я, что Госпожа Сидзука – личности скандальные и как аукнется связь с такими как мы – поди еще узнай. В смутные времена никому не хотелось к себе излишнего внимания привлекать.

– … и почему же ты решила в паломничество удалиться? – задаю я мучавший меня вопрос. – Разве не лучше быть в гуще событий, чтобы гарантировать свою безопасность? Пока ты будешь паломничать – всякое может случиться… – я не договариваю, но и так понятно, что будет. Власть сейчас упала прямиком в руки рода Тайра, а род Тайра – это Господин Киемории и Госпожа Кагуя, подружка Императрицы. Третьей там – сама Императрица, которая Сидзуку терпеть не может. Конечно, впрямую ее удавить она не решится, до тех пор, пока Император к ней привязан, но стоит тому отвернуться – и готово, уже придавили где-то у стенки. Это контринтуитивно, но самое безопасное место в стране для Сидзуки сейчас во дворце, под боком у Императора, заглядывая ему в глазки и часто-часто кивая головой «ты же не дашь меня голодом уморить, или там шнурок шелковый на шею набросить, правда же, любимый?». А если она в паломничество ударится, то с глаз долой из сердца вон, не знаю бабник он или нет, но забудет через годик-другой и новую фаворитку заведет. Вот тогда Госпоже Сидзуке лучше будет на континент перебираться… что опять-таки на кораблях Тайра надо делать. Куда не кинь, везде клин.

– Гарантировать? – тонко выщипанная бровь Сидзуки приподнялась вверх. – Никто не сможет тут ничего гарантировать, Аяко-доно. За тобой – род Такэда, славный и древний род воителей, твой муж едва не умер за тебя, получив две стрелы, одну в грудь, другую в голову, ты – ученица самой Фудзино, Старшая Фрейлина сводной сестры Императрицы, благословенная ее клинком… тебе не понять. Я – обычная девочка с окраин, я выросла в танцевальной труппе, спала на куче тряпья и частенько не могла заснуть из-за мучающего меня голода. Чтобы что-то себе гарантировать – нужно быть игроком, Аяко-доно, а для этого нужны связи. Свои люди. У меня есть деньги, но… – она развела руками. – Ты слишком прямолинейна, Маленькая Буковка… помнишь, что тебе подарила Госпожа Кагуя за твое стихотворение на турнире?

– Помню. – киваю я головой. Боевой пояс рода Такжэда, с которого все и началось. Подарок, призванный одновременно унизить меня, так как он застегивался спереди, намекая на мою легкодоступность, а с другой стороны – унизить и Сидзуку, потому что она такого подарка себе позволить не могла.

– Ну так вот. – она пожимает плечами. – Я бы не смогла достать что-то настолько ценное, сколько бы у меня ни было денег. Ты же это понимаешь? Дело не в деньгах. Дело в том, какого ты рода. С кем дружили твои предки и предки твоих предков – с потомками тех потомков будешь дружить и ты. Ты дитя этой системы, Такэда Аяко-доно, а я просто девочка с окраин… как я могу играть в такие игры?

– Ой, вот не надо. – говорю я. Конечно же я понимаю, о чем она. О том, что она выбирает устраниться из игры, выйти, так сказать, при своих. А пока тут страсти Мадридского двора будут кипеть и в лучших традициях Медичи все будут друг друга травить, резать и душить – она в деревню тихонечко свалит, коров пасти или что там здесь в деревне делают? Карпов на рисовых полях выращивают? За два года «либо шах умрет, либо осел», в конце концов в пылу политической борьбы у Рэнки появятся новые враги и она может и забыть о ней. Хотя я бы на это не ставила, Рэнка умеет быть злопамятной.

– Вот не надо сейчас карту бесприданницы разыгрывать. – продолжаю я, отталкивая от себя плавающий поднос. – Я между прочим – Кодама в девичестве, у моего рода все капиталы – три козы и томик поэзии, работает мой отец архивариусом в провинции до сих пор. Такэда я только сейчас стала, с легкой руки Госпожи Кагуя.

– Вот видишь. – приподнимает чашку с сакэ Сидзука. – Даже козни твоих неприятелей идут тебе на пользу. Ты как кошка, Сан-сан, всегда падаешь на лапки.

– Не переводи разговор, Юна-сан. Ты же самая влиятельная во дворце, сразу после Рэнки. Ты легко могла бы собрать свою партию… скажем группу Возвращения к Истокам. Сказать, что ваша задача – вернуть власть Императору не на словах, а на деле. И даже примоститься к Тайра, которые декламируют то же самое. Даже если ты просто будешь ухом и голосом Императора – этого достаточно! Сама по себе близость к Нему – уже плюс! – горячусь я.

– Соловей, поющий на ветке и орел, что парит в вышине, высматривая добычу – разные птицы. – вздыхает она, все еще держа свою чашку в руке. – Я простая женщина, которой выпало счастье знать самого Сына Неба и разделить с ним ложе на пару ночей. Может быть, в этом и был весь мой долг, может быть мне лучше удалиться в монастырь и принять обет? Кто знает.

– Ясно. – прищуриваюсь я. – Не хочешь говорить. Но имей в виду, что чем дальше ты от эпицентра событий – тем труднее тебе управлять этими самыми событиями и даже просто предсказывать куда ветер подует.

– В отличие от Смертоносной Вдовы я не могу за один раз убить сотню воинов в темноте павильона. Ты можешь влиять на политику во дворце одним своим присутствием, – наклоняет голову она. – Ну так мы будем пить или нет? Я должна увидеть, настолько ли ты хороша, как об этом говорят!

– Ты уже знаешь, что нет. Кампай! – поднимаю я свою чашку в ответ.

– Кампай! – мы выпиваем, но тоста не было и потому я аккуратно ставлю чашку на деревянный поднос, плавающий, между нами.

– … ты что-то сказала «можешь влиять на политику во дворце», или мне послышалось? – говорю я, наполняя чашки. – Учти, никакой сотни там не было.

– Даже если их было бы всего трое – это уже подвиг. Одна маленькая девушка, в шелковом халате, с маленьким ножиком – бросила вызов воинам Минамото и одолела их одного за другим!

– Это все неправда. Бред. Не бросала я вызов.

– Посчитала их недостойными своего вызова и прирезала как собак? Жестоко, но справедливо.

– Да все не так было!

– Сейчас ты уже никому ничего не докажешь. У тебя появилось имя… ты и твоя химэ – стали известными, обрели влияние. Знаешь, Солнце не любит, когда кто-то пытается затмить его. Рэнка может быть весьма ревнива… а Император уже выразил желание повидаться с героинями сражения… особенно со своей любимой невесткой, Принцессой Весенней Луны.

– Что? Откуда ты знаешь⁉

– О, я всего лишь обычная женщина, которая…

– Юна, клянусь, я сейчас тебя прямо тут притоплю!

– Вот и твое слабое место, Сан-сан, кто бы мог подумать. Место в твоем сердечке занимает эта бедненькая Соно-химэ… и что ты в ней нашла?

– Юна…

– Не надо рычать, Маленькая Буковка, я тут не при чем. Император… он своеобразный человек и ему нравится все новое, яркое, а вы с химэ – самое яркое и самое новое из того, что есть при дворе. Будь он иным, возможно… – она вздыхает, и я понимаю ее без слов. Будь Император иным, не капризным и избалованным ребёнком двадцати восьми лет, а настоящим лидером – он бы не упустил свой момент сейчас, сам бы забрал власть в свои руки, сделав Тайра лишь советниками и союзниками, может – слугами. Никто не говорит этого вслух, но все знают, что Император – непостоянен в своих чувствах, легко меняет свое мнение, подвержен влиянию, ведет праздный образ жизни. Как иначе Императрица сумела бы уморить голодом его любимую наложницу? Вот была бы я императором, а мне такие говорят – «ваша жена уморила кого-то там голодом» и не просто кого-то, а человека, которого я любила! Она бы после такого Императрицей точно не осталась и плевать на последствия, уж я-то знаю как при дворе все делается, можно и без официального разбирательства и формального суда человека на тот свет спровадить. Если бы он был бы настоящим мужчиной – никто бы не посмел так поступить. А он – просто рукой махнул, ну уморили и уморили. Представить себе, что бедная девушка чувствовала, медленно засыхая в роскошных покоях среди серебра, нефрита и жемчуга, лежа на шелках и без горсточки риса… брр… все же Императрица страшная женщина. А Император – инфантильный мальчишка, который живет только для себя и удовлетворения своих капризов.

– … и когда… – я не заканчиваю фразу, но Сидзука меня понимает.

– Не знаю. – говорит она. – Но он не хочет ссориться с Рэнкой, не хочет разговоров с ней, так что скорей всего не прямо сейчас. Как только все уляжется – тогда он и пригласит вас. Как ты понимаешь, отказаться не выйдет.

– Ксо.

– С другой стороны, не все так плохо, не правда ли, Аяко? Как ты там говорила – «сама по себе близость к нему – уже плюс»?

– Ксо!

– Нет, серьезно. – глядит на меня Сидзука. – Я серьезно, Сан-сан. Твоя химэ… все при дворе знают, что она не девственница, да и про все остальное… тоже знают. Например «Весеннее Перемирие Тайра и Минамото».

– Это и правда было?

– Было. Твоя химэ не умеет отказывать, а эти двое оказались у нее в покоях ночью одновременно. Даже если бы она отказывалась… тут же достаточно быть настойчивыми, верно? – она пожимает плечами. – И потом, их было двое… наверное один держал.

– Мне бы имена узнать…

– Пфф… Минамото-но Сигуя, юнец что получил звание и должность при дворе в пятнадцать и Тайра-но Джиро, пишущий отвратительные стихи и все время выливающий на себя каны ароматических масел. Но если ты ищешь с кем бы поквитаться, Маленькая Буковка, то… – она качает головой. – Ты же знала кто твоя химэ, не так ли? Тебе придется убить половину придворных… так что пусть идет к Императору, от нее не убудет…

– … иногда я тебе поражаюсь, Госпожа Сидзука. – медленно говорю я. – Ты же понимаешь, что так нельзя. Соно-химэ – вдова его двоюродного брата, это никто не одобрит.

– Можно подумать ему чье-то одобрение нужно. – машет рукой моя собеседница. – Думаешь я только и мечтала об этом? Я танцевала в лучших театрах страны, я собиралась собрать свою труппу, у меня была мечта. Но он меня увидел и… все. Иногда лучше смириться. Ты сильная, Сан-сан, ты сможешь.

– Ну уж нет. – я встаю и смотрю на нее сверху вниз. – Ты же понимаешь, что ему ничего не будет, а химэ моей после такого житья во дворце не дадут, а как Императрица прознает – так и вовсе не жить, ни мне, ни ей.

– Такова судьба. – вяло машет мне рукой Сидзука, а я – выбираюсь из купальни, пылая праведным гневом. Решил он с моей химэ поближе познакомиться… и со мной. Нет, у меня иллюзий нет, я и потерпеть могу, я взрослая девочка, надо, значит надо, но химэ заставлять? Это ради этого я сражалась в темноте павильона – чтобы какой-то разряженный хлыщ, даром что Император – хотел нас с химэ в свой гарем добавить? Нет, уходить, уходить к черту из дворца, уносить ноги к черту… а по дороге прирезать парочку мажоров, их тут много, все равно никто не заметит.

– Эй! – окликнула меня Сидзука, когда я совсем уже собралась выходить, обмотавшись полотенцем. – Сан-сан! Погоди!

– Ну чего тебе еще? – ворчу я, оборачиваясь. Сидзука положила локти на край купальни и наклонила голову набок, глядя на меня. Серьезный взгляд, наверное, в первый раз я вижу ее такой серьезной.

– Если ты хочешь что-то изменить… – она делает паузу, глядя на меня.

– Хочу. – отвечаю я. Конечно хочу, ведь если ничего не изменить, то все покатится черте-куда! Если все оставить как есть, то Император обязательно вызовет меня и химэ к нему, а химэ же не умеет говорить «нет» и ладно мы вместе будем, а ну как по отдельности вызовет? Химэ станет такой же как Сидзука – очередной любовницей Императора и если для девочки с окраины это карьерный рост, то для химэ – публичная смерть репутации. Да, я знаю, что у нее и так репутация ни к черту, но одно дело «легкомысленная придворная потаскушка» и совсем другое дело «вдова брата императора теперь с императором», никто после такого руки не подаст. Первое скорее игривое, тут все друг к другу по ночам таскаются и сильно не переживают, сифилиса пока еще сюда не привезли, а ягоды синфу помогают с нежелательной беременностью, при дворе свобода нравов… а вот второе… это двойное табу. Вдова императорской семьи должна остаться вдовой. Неофициальные связи не сильно поощряются, потому Соно-химэ и осуждают. Но все это ерунда. Кроме того, эти чертовы слухи про Татибана, меня и Соно! Император наверняка и меня захочет оценить… или это уже у меня паранойя? И… ладно гражданская смерть как субъекта, пусть никто не здоровается и все в спину плюют, с этим можно жить. Тяжело, но можно… а вот когда Император утеряет свой интерес к нам и повернется спиной… тогда к нам лицом повернется Рэнка. Определенно, я хочу что-то изменить!

– Если ты хочешь что-то изменить… – с нажимом повторяет Сидзука. – Значит отныне мы союзники, Сан-сан.

– Вот как? Разве ты не собиралась в паломничество вот только что?

– Какое паломничество, если у меня есть такой замечательный союзник…

Глава 5

Глава 5

Домой, в Павильон Весенней Луны, мы с Бай Лин отправились расслабленные и слегка навеселе, потому что угнаться за Сидзукой Годзэн в деле распития алкоголя – дело нелегкое и на мой взгляд практически невозможное. Умеет пить бывшая танцовщица, ничего тут не скажешь и куда в нее влезает столько? На вид она не такая уж внушительная, вполне себе средней комплекции женщина… хотя я, конечно, ее поменьше буду.

Бай Лин держалась неплохо, выпила столько же сколько и мы с Сидзукой, но сознания не теряла и вообще отдавала отчет где она и что с ней, вела себя вежливо и сдержано, слегка отстраненно, как и полагается на встрече младшенькой со старшими, когда служанка не успевала подойти чтобы разлить сакэ – брала эту функцию на себя, ненавязчиво наливая всем присутствующим и не давая мне налить даже ей – вежливость принятая между равными.

Когда же третья бутылка опустела, я нашла в себе силу отказаться от четвертой, ведь число «четыре» в китайском созвучно со словом «смерть», а континент тут законодатель мод, так что пора и честь знать. А то нас из Императорских Купален нести придется, на носилках, пусть Гамлета поднимут на помост как воина четыре капитана и все такое прочее… нет, домой, домой.

Сидзука правда сказала, что в Купальнях есть и комнаты для тех, кто все силы потерял для того, чтобы отоспаться и уже завтра, со свежими силами… но я отказалась. Нечего, а то у меня кожа сморщится и пупырышками пойдет, это Сидзуке хоть бы что, она, наверное, каппа или лягушка-оборотень, столько времени в горячей воде сидеть и хоть бы хны.

Так я размышляла, шагая рядом с Бай Лин и держа в руках палочку с висящим на конце бумажным фонарем, чтобы освещать дорогу под ногами. Сидзука дала ясный посыл – мы союзники, обе выскочки, обе нужны друг другу, чтобы не рухнуть, когда волна захлёснет. Неплохо придумано. Но во всей этой схеме было одно слабое место, то, что я не хотела вслух называть: даже союз двоих – это слишком мало против Императрицы. Рэнка не допустит, чтобы мы выросли в самостоятельные фигуры. Она сломает нас, прежде чем мы научимся сопротивляться.

Ночь вступила в свои права, но лета это касалось мало: воздух, что днём стоял как парное молоко, к темноте не остыл, а только загустел, сделался влажным и тяжёлым, но после купален, где я час просидела в кипятке, идти по такому воздуху было всё равно облегчением – хоть какая-то прохлада. Ночи в это время короткие, самые короткие в году, и оттого во всём дворце чувствовалась какая-то неприличная торопливость темноты, будто она заняла у утра совсем немного времени и знает, что придётся отдавать.

Бумажные фонари вдоль дорожек горели ровным жёлтым цветом, и вокруг каждого из них, вилась толчея мошкары – я держала свой на палочке подальше от лица, потому что комары в эту пору наглые, сытые и совершенно лишённые представления о сословных различиях: старшая фрейлина, знатная дама, боевая танцовщица с континента или обычная прачка – им всё едино, всех кусают с одинаковым усердием, и в этом, пожалуй, есть что-то от высшей справедливости и философии всеобщего равенства. Как говаривал старина Билли – державный цезарь, обращенный в тлен, пошел, быть может, на обмазку стен. Нас всех съедят одни и те же черви и королей, и рабов и красавиц и уродин, а комары просто слегка опережают события, показывая суету и тщету мирской жизни. Наверняка эти твари досаждают и самому Императору.

Мы с Бай Лин шли по дорожке, вымощенной плоскими камнями, а вокруг пахло мокрым камнем, нагретым за день деревом, дымом от кухонь, где кого-то опять кормили заполночь, горелым маслом фонарей, воздух был тяжелым и влажным.

Убывающая луна стояла высоко и свет её ложился на дорожку поверх света фонарей, отчего у нас с Бай Лин получалось по две тени сразу – одна жёлтая и короткая, другая длинная, синеватая, и обе шли рядом, как две версии одного человека, та, что при дворе, и та, что настоящая, и я, глядя себе под ноги, подумала, что вот примерно так я и живу последние месяцы. У пруда за живой изгородью самозабвенно, на все голоса кричали лягушки, будто их там сидело не сто, а тысяча, и каждая имела что сказать, а над самой водой висели, вспыхивая и гаснув, светлячки – холодные зелёные искры, в темноте ночи. Где-то далеко, в чёрных кронах у Восточных ворот, крикнула хототогису – та самая кукушка, о которой при дворе положено писать стихи, едва её услышишь, и я честно попробовала сочинить хоть что-нибудь про краткость ночи и краткость жизни, но в голову лезли только Рэнка, Император и то, что четвёртую бутылку всё-таки не стоило даже обсуждать.

Стражи у поворота перекликались лениво, нараспев, голос спереди, голос сзади, потом зевок, и снова тишина; одну из смен явно сморило стоя, потому что ответ пришёл с опозданием и очень уж бодрый, из тех бодрых, которыми себя выдают. Нас не окликнули и не остановили – мы шли по дворцовой дорожке к своему павильону, с фонарём, в своих одеждах, а стража здесь останавливает не подозрительных, а чужих, и это, между прочим, две очень разные вещи, о чём кое-кому в темноте павильона следовало бы подумать заранее.

А потом впереди, за поворотом, из темноты выступил Павильон Весенней Луны: кровля с приподнятыми краями, как птица, что раздумала взлетать, тёмное дерево галерей, светящаяся изнутри бумага сёдзи, там горят ночные светильники, и маленькие лампы на веранде, роняющие на пол жёлтые лужицы света, и запах благовоний, тянущийся навстречу вместе с влажным садовым духом.

– Сан-сенсей? – голос сзади, и я останавливаюсь, закрываю глаза, подношу бумажный фонарь на палочке к лицу и дую на фитиль свечи. Фонарь гаснет. Глаза я закрыла заранее, ведь если не закрыть глаза, а поднести фонарь к лицу как есть и только потом дунуть на фитиль, то взгляд невольно сфокусируется на свече, на долю секунды, но этого будет достаточно чтобы потом перед глазами расплывались яркие круги, чтобы ослепнуть и подолгу стоять, привыкая к темноте вокруг.

А дунула на свечу в фонаре я потому, что увидела силуэт в кустах и услышала треск веток, одновременно с Бай Лин. Кто-то крался в ночи, крался вдоль стены в Павильон Весенней Луны, а у нас больше не было никакой охраны, из двадцати боевых танцовщиц, подруг Бай Лин в живых осталось только трое и одна из них все еще у лекарей, а ожидать от двух оставшихся что они наладят круглосуточную охрану – это как-то слишком, особенно учитывая их состояние.

– Тихо. – шепчу я, приседая и нащупывая рукоять айкути за поясом. Чтобы там не говорили о безопасности в самом Императорском Дворце, лично я без своего ножа чувствую себя хуже, чем если бы голой ходила. Одним движением ставлю погасший фонарь на тропинку, так чтобы не издать никакого звука, задираю и подтыкаю за пояс полы длиного одеяния, обнажая ноги так, чтобы было удобно бежать, скидываю с ног деревянные гэта, оставаясь в белых носках-таби, жалею, что одеяние светлое, мне бы темно-лиловое сейчас, как у Господина Сякухати…

Легкий шорох за спиной дает мне знать, что Бай Лин делает так же, скидывает с ног гэта, подтыкает подол за пояс, превращаясь из дворцовой дамы в боевую единицу. Делаю несколько шагов в сторону, уходя с дорожки в тень у стены и прислушиваясь к темноте, вглядываясь в неясный силуэт, у него в руках что-то длинное, копье? Императрица послала к нам убийц? Может это Ханами, которая все еще служит Рэнке? Хотя нет, не может быть, я бы Ханами так легко не увидела, с дорожки и когда фонарь рядом слепит – нипочем бы не увидела, а еще Ханами бесшумна, а этот как медведь в кустах ворочается… да и с копьем в руках я ее ни разу не видела. Меня все еще покачивает, в таком состоянии я бы не хотела с Ханами встретиться… чертова Сидзука снова меня напоила.

– Ксооо! – ворчит силуэт, приставляя «копье» к стене под углом, и я понимаю, что это бамбуковая лестница. – Да как же это ставить-то… не будь я славным потомком рода Киехару…

Я вздыхаю и оставляю в покое рукоять айкути. Господин Киехару, ну конечно же. Вот кому ночью неймется, так ему покою сладость ланит Соно-химэ не дает. Любовничек, мать его. Кажется, я ему два пинка задолжала за ту сцену в беседке…

Я оборачиваюсь к Бай Лин и в неверном свете луны вижу белое пятно ее обеспокоенного лица. Качаю головой, показывая, что тревога ложная и что она может убрать свой клинок в ножны, не дай бог прирежет потомка славного рода у нашей стены, придется либо труп прятать, либо объясняться поутру. Нет, если ты ночью куда крадешься, то обязательно должен быть неглиже и с платком на голове, подвязанным под носом, выглядит глупо, но сразу же сигнал дает – я не вор и не убийца, я не украду ничего, кроме девичьей чести в вашем доме. И дама, к которой такое чудо ночью вломится вправе как выгнать его, так и принять и все в доме будут делать вид что ничего не происходит, даже если эти двое потом будут шуметь и стонать во время игр в уточек-мандаринок. Стены тут бумажные, заниматься любовью совсем бесшумно – это надо шиноби Деревни Скрытой Любви быть, а таковых тут нет и не предвидится, так что все здесь уважают приватность частной жизни и делают вид что не слышат, чего в соседней комнате творится.

Тут Господин Киехару или попросту Кики, как зовут его друзья – все верно сделал. Разделся до исподнего и вон платок на голову повязал, это да. Но вот объект воздыхания и скрытного проникновения он выбрал себе крайне неудачно… не собираюсь я сидеть на попе и наблюдать как этот незадачливый любовничек нашу стену штурмует.

Вздыхаю, выпрямляюсь, выправляю подол из-за пояса, возвращаюсь на дорожку, надеваю гэта на ноги, нарочито постукивая ими по плоским камням, вынимаю из-за пояса бамбуковую трубочку с тлеющим трутом и поджигаю фитиль фонаря. В кустах испуганно затихают.

Поднимаю палочку с фонарем повыше, делая вид что оглядываюсь. Позади повторяет мои движения Бай Лин, все-таки она умная, ничего ей объяснять не надо, все схватывает на лету. Раздражает она меня порой своей дерзостью и тем, что предсказывает мои приказы до того, как я их сказала, но такой она и должна быть.

– Какая спокойная ночь. – говорю я, повысив голос. – Правда в такую ночь всякое может случиться с теми, кто крадется в темноте.

– Как же, слышала. – подхватывает Бай Лин. – Говорят, что новая стража из «Алых Нобори» совсем не разбирается в дворцовом этикете и им дан приказ рубить на месте любого, кого застанут на попытке проникнуть внутрь. Говорят, так уже двоих при попытке прократься к даме сердца зарубили. Самое интересное что оба крались к Госпоже Судзуна-но Кими по прозвищу «Маленький Колокольчик», она была чрезвычайно расстроена, а ведь она родственница Господина Татибаны, того самого.

– Ну времена сейчас такие. – философски пожимаю плечами я, продолжая медленно плыть к входу в Павильон Весенней Луны. – Старую дворцовую стражу заменили, а воины Тайра не сильны в этикете, кроме того, они ж провинциалы все, ненавидят богатеев и столичных лордов, мне кажется, что им зарубить кого-то среди ночи только в радость. Хотя зачем рубить? Видела я как Господин Мицусада из рода Тайра одному самураю из Минамото своей дубиной-канабо голову в плечи вбил! Вот прямо в шлеме! Бац и вместо головы – лепешка, а рога шлема – из плеч торчат, клянусь Аматэрасу! – громогласно говорю я и в кустах тихонечко икают. Соблазн подоткнуть подол и пойти лично напинать Господину Кики его мягкую пятую точку уж очень силен, но держи себя в руках, Аяко, ты же знатная дама!

– Я слышала, что «Алые Нобори» – самые страшные из всех отрядов Тайра, что там отпетые головорезы служат. – говорит Бай Лин, следуя за мной и изображая светскую беседу. – Что они уши своим поверженным врагам отрезают и ожерелья делают, а некоторые – сырую печень у еще живого вырезают и едят!

– Ну… сырая печень вполне съедобна. Особенно если обильно солью приправить и с крепким сакэ. – машинально отвечаю я. – А человеческая по вкусу не так уж сильно от свиной отличается…

– А вы откуда знаете, Сан-сенсей? Тоже в «Алых Нобори» служили? – вежливо интересуется Бай Лин, пока куст потрясенно молчит.

– Это я в теории. Мне откуда знать. – отмахиваюсь я от вопроса и тут же спохватываюсь. – И не вздумай об этом трепаться, а то начнется «Смертоносная Вдова, Такэда-но Аяко своих врагов заживо пожирает», ясно тебе? В теории! Слышишь меня⁈ Свиные органы с человеческими наиболее схожи, вот я и подумала, что и вкус одинаковый. Если мясо – то сладковатое такое, а печенка – такая же. И… ну с солью можно наверное… и с луком…

– Как для человека, который никогда не пробовал, вы на редкость хорошо осведомлены. – задумчиво говорит эта паршивка.

– Аматэрасу, Каннон и Хатиман. Хорошо, хорошо, ела я человеческое мясо, вот прямо причмокивая и двумя пальцами в рот запихивая. А особенно хороши вареные языки таких вот наглых девиц как ты, Бай Лин. – говорю я, закатывая глаза. – Прекрати уже людей пугать, мы достаточно страха нагнали, пошли домой уже…

– Аааа! – куст не выдержал, затрещал ветками, из куста вывалился Господин Киехару, в белой исподней рубахе, белых штанах, босиком и в зеленом платке, повязанном под носом, он побежал, споткнулся, упал, глухо выругался, вскочил и побежал дальше. Я моргнула ему вслед, глядя как кричащий Господин Киехару исчезает за поворотом.

– Все-таки ты паршивка, Бай Лин. – покачала я головой, когда крики затихли вдали. – Драть тебя надо как сидорову козу, вот задрать подол и драть бамбуковыми палками по голой заднице.

– Я и не знала, что сенсею нравятся такие игры. – отвечает эта паршивка. – Но как примерная ученица я всегда к вашим услугам, вы можете вытворять с моим телом самые извращенные вещи, Сан-сенсей! Не стесняйтесь, дайте себе волю! Как ученица Мастера Меча я выдержу все!

– Зла на тебя не хватает. – качаю я головой. Вот что с этой паршивкой делать? – Завтра начну тебя обучать фехтованию, уговорила. Получишь от меня на орехи, негодница.

– Хай, сенсей! – кланяется она с радостью в голосе. Я качаю головой. Мы идем дальше а я думаю о том, что химэ уже давно спит, наверное в ногах у нее уснула и трехцветная Тама, а может быть Тама охотится ночью на мышей, что Сора и Идзуми тоже спят, как и истопник, как и новый повар, которого только три дня как наняли, как и девчонки-служанки из Нижнего Двора, все спят в павильоне, надо бы охрану у Тайра выпросить… ну или самой нанять. Лучше, конечно, нанять, но из кого? Минамото сейчас не в чести, интересно есть ли ронины или же те, кого переманить можно? Нужны свои люди, нужны срочно, у нас появились деньги и какое-никакое влияние при дворе, а с точки зрения физической мы беззащитны как мотыльки, которые вокруг моего фонаря кружат. И завтра рано вставать – у нас куча визитов, в гости кто только не напросился после сегодняшнего, уверена что и Господин Сякухати заявится, чтоб ему пусто было. И эту Бай Лин еще надо будет палкой по заднице отходить во время обучения, чтобы жизнь медом не казалась… я вздыхаю.

– Сан-сенсей? – участливо спрашивает сзади Бай Лин.

– Надо было догнать и хоть разок его пнуть. – откликаюсь я. – Хорошие мысли всегда с опозданием приходят.

– Да он наверняка еще раз придет, вот тогда и пнете. – сочувствует моему горю Бай Лин.

– После того как ты его так напугала? Тебе бы язык укоротить, паршивка…

– Вы меня такой и любите, Сан-сенсей. С языком.