Текст книги "Тень террасы кипарисов (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Тень террасы кипарисов

Глава 1

Глава 1

– Хмммм. – вот и всё, что я услышала после того как стояла тут вот уже почти минут десять, и это, надо сказать, было уже кое-что, потому что первые пять он не издавал вообще никаких звуков – просто стоял, чуть развернувшись левым боком, наклонив обритую голову набок, и смотрел на разложенный на колоде лист.

Я успела выучить этот звук за те две недели, что мы знакомы, и даже начала различать его оттенки, как знаток различает сорта чая. Короткое «хм», брошенное носом на выдохе, означало: «я тебя слышал, отойди». Двойное, «хм-хм», с щелчком в конце, – «дурость, но денег твоих ради сделаю». А вот это, длинное, тянущееся, идущее откуда-то из груди, гудящее в нём так, что подрагивала кожа на горле, – «хмммм» – означало, что человек думает, и думать он будет долго, и торопить его в этот момент так же бессмысленно, как торопить закипающую воду.

Позже я поняла, откуда этот звук вообще взялся, и, разобравшись, зауважала его отдельно. Кузнец глух на правое ухо – то, что обращено к молоту, – а в кузнице ревут мехи, гудит горн, звенит железо, и человек, замолчавший в кузнице, для остальных как бы исчезает: его не видно в темноте и не слышно в грохоте, и подмастерье может решить, что мастер отошёл, и сунуть заготовку в огонь не вовремя. Поэтому здешние мастера гудят. Гудят, пока думают, гудят, пока прикидывают, гудят вместо «я тут», вместо «погоди», вместо «не мешай», и получается в кузнице вечный низкий гул на два-три голоса, как в пчелином дупле, и всякий, кто слышит этот гул, знает: живы, работают, думают. Я потом ловила себя на том, что и сама начала мычать, склонившись над бумагой. Дурная привычка. Заразная.

Господина Кунитомо – Сандзё-но Кунитомо, если по-полному, и Одноглазого Кунитомо, если по-квартальному, – я нашла в третьей кузнице от угла, той, у которой нет вывески, и отсутствие вывески тут означает не бедность, а высшую степень уверенности в себе: кому надо, тот знает, а кому не надо – тому и не надо. Сейчас он стоял над моим чертежом, и я в кои-то веки молчала и не мешала, потому что понимала: то, что я ему принесла, в этом мире не существует, и человеку требуется время, чтобы поверить своим полутора глазам.

Ростом он мне по брови, и это первое, что меня в нём когда-то насмешило, а второе – то, что смеяться перестала, как только посмотрела на его руки. Сложен он неправильно, криво, несимметрично, как всякий, кто тридцать лет бил одной и той же рукой: правое плечо выше и толще левого, правое предплечье шире в полтора раза, и от этого даже стоя спокойно он кажется чуть развёрнутым, будто собирается ударить – не тебя, а вообще, по чему-нибудь. Кисти у него живут отдельной жизнью, короткие толстые пальцы с плоскими ногтями цвета старого рога, и вся кожа на них и на предплечьях в мелких белых точках, россыпью, как звёздное небо: это отлетевшая окалина, тридцать лет в кузнице это вам не хухры-мухры. Лицо коричневое, но не от солнца, а прокопчённое насквозь, и сажа так плотно въелась в морщины, что морщины у него чёрные и очень отчётливые, будто процарапанные ножом по глине. Левый глаз затянут белесой мутью, как будто в воду капнули молока, и веко над ним чуть опущено, но он его не прячет, не отворачивает лицо, не стесняется – наоборот, к бумаге он поворачивается именно этой стороной, и на мой вопрос, зачем, ответил когда-то заранее заготовленным, отработанным на трёх поколениях любопытных заказчиков ответом: здоровым глазом он смотрит на людей, а этим – на железо, потому что железу здоровый глаз не нужен, оно перед слепым честнее.

– Хмммм, – повторил он, и я поняла, что можно ещё немного постоять рядом. Всем хорошо мое нынешнее место обитания, Императорский Дворец, внутренний двор, Павильон Весенней Луны, да вот только нет во дворце ремесленников, да и рынка тоже нет, а потому если хочешь купить чего-то особенного или тем более – заказать, вот как я, то добро пожаловать в сам город. Киото, или как его еще тут называют Хэйан-кё, Столица Мира и Спокойствия – обладала сразу двумя рынками и двумя кварталами ремесленников – Западным и Восточным, в каждой части города было все для жизни – свой рынок, свой храм, свой театр, свой квартал развлечений, все свое. Так что горожанину особой нужды выходить из своего квартала и не было, наверное можно было всю жизнь прожить в Правом или Левом и никогда не бывать в соседнем.

С момента Ночи Коротких Клинков и так называемого «мятежа» Лорда То с «отдельными отрядами бунтовщиков из Минамото и Абэ» – прошло больше двух недель и за это время кое-что поменялось, а кое-что осталось как есть. Исчезли черные доспехи Императорской Гвардии, вместо них повсюду появились алые латы воинов из рода Тайра, они были рослые и широко улыбались, производя впечатление ребят хоть куда, хоть в пир, хоть в мир. Госпожа Севера, нынешняя вдова Минамото – отвела войска от столицы и даже, кажется, прислала письмо, в котором объясняла, что и сама почувствовала гниль и предательство среди Гвардии, потому-то мол и выдвинулась к столице – чтобы Императора спасать. Вообще тут все хотят спасать Императора и как они при одной и той же задаче умудряются друг друга направо и налево резать – ума не приложу. При дворе Госпоже Севера конечно же не поверили, но сделали вид что так и должно было быть, потому что воевать с войсками северян на открытой местности дураков не было, Тайра круты, конечно же, но им бы в столице порядок навести, а не то чтобы север воевать идти, да и непривычны они в конный бой, а Минамото в основном конные лучники. На открытой местности Минамото Тайра при прочих равных уделают как стоячих, так что ссориться в открытую с Госпожой Севера Господин Киемори не решился. Кстати, в столицу прибыл Господин Киемори! Вот это было зрелище! Словно раджа какой-то, только слонов и голых наложниц не хватало, а так все по канону – и шествие парадом и разбрасывание серебра в толпу и бой в барабаны и алые стяги-нобори с камоном Махаона Тайра. Во дворце сложился новый триумвират, как всегда формально власть принадлежала тому самому Императору во славу которого все друг друга резали, но фактическая власть перешла в руки этим троим – самой Императрице, ее близкой подруге Госпоже Кагуя и конечно же Господину Тайра-но Киемори. Вот такие дела.

Господин Татибана, который обещал вместе с Минамото порядок тут навести и на моей химэ жениться – был вынужден покинуть столицу вместе с войсками Хозяйки Севера, потому что Татибана и Минамото – одного стручка горошины, его провинция тоже на северах расположена, ему или с ними дружить или вовсе не жить. Так что этот наглый тип оставил мою химэ грустить, а сам сел на коня и был таков, обещал вернуться и всех покарать, головы бунтовщикам открутить и конституционный порядок восстановить. А потом жениться, да. С таким списком дел он холостым так и помрет. От старости.

Мой же муженек, Каменноголовый Такэда – уехал к себе в поместье, довольный как слон, со свежим шрамом на лбу, когда я сняла швы, то он окончательно стал на Чудовище Франкенштейна похож, точь-в-точь. Ну и чего ему, собственно, не быть довольным? Родовую реликвию вернул, вторую жену нашел, в легенду уже вошел – как-никак защищал Императрицу от мятежников, не жалея живота своего! Кстати, милостью Императора пожалован был ему титул какой-то сложный, дающий право требовать аудиенции в любое время, а это тут ого какая честь. И десять тысяч коку, что вообще-то сумасшедшие деньги. Но все это ерунда по сравнению с тем, что у Господина Каменноголового теперь своя кличка есть – Мертвец или Мертвый Муж. Все потому, что он валялся как снулый карп со стрелой в голове, пока я себе заслуживала имя Смертоносной Вдовы, а как быть вдовой при живом муже? Вот и появилась кличка – Мертвец Такэда. Очень доволен он этой кличкой, обещался на нобори вывести и при каждом представлении употреблять, чтобы знали с кем дело имеют.

Кстати, деньги я у него отжала. Потому что нас с химэ в отличие от этого Каменноголового никто вроде награждать не собирался, и мы тут влачили свое жалкое существование на сто пятьдесят коку в год, на такое жалование даже повара не наймешь… я уже не говорю, чтобы продукты самостоятельно закупать. Так что я наступила на свою гордость и забрала у своего муженька все десять тысяч коку… он, кстати, не сильно-то и сопротивлялся, проворчал что-то насчет того, что теперь шлем чинить надо и кирасу перешнуровать, третью и пятую броневую пластину под слом и переплавку, знаешь сколько стоит? Я ответила, что голова у него каменная и совершенно бесплатная и что я за его смерть отомстила, разве это не стоит десяти тысяч коку? Еще как стоит. А какая легенда красивая! Он тут же повеселел и про деньги забыл. Не, с таким подходом он нас разорит скоро, надо бы к нему в поместье наведаться, благо недалеко от столицы, всего неделя ходу.

И вот уже с появившимся капиталом я и химэ смогли нанять повара и начать закупаться за стеной дворцового комплекса, на Восточном рынке. Кстати, теперь химэ может выходить за стены, потому как дворцовой стражи нет, а с алыми на воротах у меня разговор короткий – они меня узнают, уважительно кланяются и дорогу уступают, вслед шепчут «Кувабара, кувабара» и все. Господин Тайра-но Мицусада стоит во главе Алых Нобори, лучшего отряда Тайра и оказывает мне недвусмысленные знаки внимания, нимало не смущаясь тем фактом что вдова я соломенная, то бишь не настоящая и что муженек мой жив, здоров и вполне себе бодр. Вполне допускаю мысль что Господин Мицусада провоцирует его на дуэль, чтобы голову в плечи своей огромной дубиной-канабо вбить и… начать за мной ухаживать. Не все в эту эпоху поэты, бывают и люди действия, да. Тем не менее он мне симпатичен, наверное, потому что у меня после той ночи спасение именно с ним ассоциируется, пришел великан Мицусада и меня с химэ спас. Долг жизни, как-никак.

Так что с новыми знакомствами и собственной установившейся репутацией, да еще и с серебром, отжатым у моего мужа – все двери в Хэйан-кё открылись передо мной. И в первую очередь я решила исправить историческую несправедливость и перековать «Благословение Рэнки» под руку. Нет, сам клинок меня полностью устраивал, лучшая континентальная сталь, намного лучше, чем местная, этот клинок – произведение искусства, легкий, прочный, гибкий. Металл позволял держать заточку долго, но не был слишком жестким… а вот рукоять требовала доработки. Мне нужна корзинчатая гарда, чтобы защищать пальцы от случайных порезов, рукоять цзяня – это же ужас, там и гарды толком нет, так, какая-то штуковина в форме головы феникса, глупость и нелепость, даже указательному пальцу негде зацепиться для лучшего контроля. Итак – корзинчатая гарда, что само по себе изменит баланс, сместив его к рукояти, а еще – тяжелое стальное яблоко навершия. Так я смогу легко управлять острием, как рапирой. Ничего бесплатного не бывает и за лучший контроль острия я поплачусь тем что рубящий удар станет слабее, но как адепт итальянской школы – плевать я на это хотела. Да и силушки чтобы разрубить человека от плеча до пояса как любят местные у меня нет, и не нужно это. Оверкилл, слишком много энергии. Не, не, не, я сторонница повышенного КПД, минимум усилий, максимум результата.

Вот только местные мечники, едва увидев мой чертеж и меч – тут же отворачивались и отказывались со мной дело иметь… странные. Я же плачу, клиент всегда прав, чего тут? Но нет, тут так дела не делаются, тут у ремесленников своя гордость есть, а всякие странные пигалицы, что приходят с богомерзкими континентальными железками и пытаются какую-то ересь заказать – вот пусть идут лесом. Потому что она закажет и ее потом убьют, ей-то все равно, она уже мертвая будет, а весь мир потом узнает, что мастер Сагава такую хреновую работу делает… ну нет.

Пришлось обойти почти весь райончик, прежде чем я смогла убедить Господина Кунитомо, человека с бельмом на глазу и непропорционально развитым телом – принять мой заказ. Сперва яблоко навершия сделали, баланс уже изменился, легче стало острием управлять. Потом я парочку безделушек для себя сделала и инструментов. А теперь вот… будем делать гарду. И когда в следующий раз я буду стоять в кругу – я буду спокойна за свои пальцы на рукоятке… кстати надо еще перчатки заказать. Сверху легкие, а в ладони – нашивки шершавой кожи ската. Или акулы. Но лучше ската.

Я вздохнула, глядя как мастер гудит что-то себе под нос, склонившись над чертежом. Вздохнула и осмотрелась. А посмотреть было на что, в первый раз я вообще ничего тут не разглядела и стояла у входа, хлопая глазами, как выброшенная на берег рыба. В кузнице темно. Темно нарочно, и это была одна из тех вещей, которые перевернули во мне представление о ремесле: снаружи стоит белый полуденный свет, а тут ставни опущены, щели заткнуты тряпками, дверной проём завешен циновкой, и приходится ждать, пока зрачки разойдутся. Причина простая и, если задуматься, красивая до озноба: железо говорит цветом. Оно шепчет цветом, и шёпот этот на солнце не разглядеть, а мастеру нужно поймать разницу между вишнёвым и тёмно-вишнёвым, потому что от этой разницы зависит, будет вещь жить или треснет от первого же удара. Поэтому кузнец сидит в темноте всю свою жизнь, как крот, с рассвета до полудня, а к вечеру бросает работу, потому что усталый глаз начинает врать.

Пол здесь земляной, утоптанный до черноты и до блеска, и блестит он не от воды, а от вбитой в него за тридцать лет окалины – идёшь как по лаку. Горн, не изящный очаг с трубой, а длинная траншея в полу, обмазанная глиной, и над ней ничего, кроме дыры в кровле, и доски по краям этой дыры за годы стали угольно-бархатными. От траншеи тянет ровным сухим жаром, от которого мгновенно пересыхает в горле, а угли в ней не красные, как рисуют на веерах, а бледно-золотые, почти белые, и смотреть на них больно, и понимаешь, отчего у него левый глаз такой. Справа, за низкой глиняной стенкой-заслоном, стоит деревянный ящик мехов с рычагом, на рычаге висит всем весом мальчишка Тора-кун, тощий, чёрный, как чертёнок из уличного балагана, с обгоревшими ресницами и совершенно круглыми глазами, которыми он смотрит не на угли, а на меня, – а мехи на каждом ходу издают долгий сиплый вздох, будто в углу лежит кто-то очень большой и очень больной.

Наковальня вбита в торец дубовой колоды, а колода вкопана в землю по грудь, чтобы удар уходил в почву и не гулял, и вокруг неё – кольцо вылизанного, чистого пола, куда никто, кроме хозяина, не ступает; я однажды ступила, и мне ничего не сказали, но так посмотрели, что больше я туда не ходила. На колышках по стене висят клещи, штук сорок, каждые под свою форму, и висят они как ряд разинутых железных клювов. Молоты лежат на отдельной колодке в порядке от малого к большому, и порядок этот, я уверена, не для красоты: попробуй переставить – и в тебя чем-нибудь кинут, повезет если словом. В углу кадка с чёрной водой, затянутой радужной плёнкой, рядом ящик с глиной, ящик с соломенным пеплом, ящик с песком. А на полке под самой кровлей – старая, серая от копоти симэнава, и под ней глиняный божок, до того залитый гарью, что не разобрать ни лица, ни позы, и видно только, что глаз у него один; перед божком щепотка соли на черепке и чашечка сакэ, и сакэ это, судя по осадку, никто не менял с прошлой луны, но и не выпил, что в этом квартале говорит о набожности больше, чем целый монастырь.

– Хммм… – заканчивает гудеть мастер и наконец поднимает свою голову и упирает взгляд единственного глаза мне в лицо. Я знаю, как я выгляжу в его кузнице – как инородное тело, в шелках придворной дамы, сегодняшняя тема – зелено-синий с цветами по подолу… надо было в красном идти, в наряде танцовщиц Бай Лин, но в таком наряде неудобно по дворцовому комплексу передвигаться, все взгляды притягиваешь.

– Глупость. – выдает мастер и тычет пальцем. – Как ты рубить будешь, а? Тяжелая рукоять – слабый удар. Еще и для одной руки… это не меч получается, а кинжал длинный. Глупость.

– Именно. Мне так и надо. – радуюсь я что мастер понял мою задумку, всего-то на рисунок глянул и уже понял как в руке сидеть будет и какие характеристики приобретет. Это многолетний опыт, мастерство и талант, которые не пропьешь, хотя попробовать конечно можно.

– Сделаю за… – Кунитомо называет цену в два раза больше, чем я рассчитывала, но я не торгуюсь. Согласен – уже хорошо, сделает – просто прекрасно. Если ты будешь заботиться о своем оружии – обязательно наступит день, когда оружие позаботится о тебе.

– Конечно. Согласна. – говорю я, утверждая цену работы.

– Клейма своего ставить не буду. – предупреждает он. – Чтобы когда тебя с ним убьют – люди потом не говорили что старый Кунитомо совсем с ума сошел такое делать…

– И ладно. – соглашаюсь я. За спиной тихо кашляет Бай Лин, она явно считает, что я переплачиваю, но я так не считаю. Когда ты приносишь в мир что-то новое и в первый раз – нельзя скупиться.

– Хорошо. – мастер кривится с легкой досадой, как будто рассчитывал, что высокая цена меня отпугнет. – Будет готово через неделю.

– Прекрасно. Доброго вам дня, мастер Кунитомо. – я кланяюсь, и мы с Бай Лин выходим из кузницы на свежий воздух. На улице свежо, в небе висит полуденное солнце, к вечеру нам нужно вернуться во дворец.

– Теперь к мастерам фейерверков, Сан-сенсей? – задает вопрос Бай Лин. – Проверить ваш заказ?

– Да. Искусство – это взрыв!

– Сан-сенсей?

– Не обращай внимания. Внутренняя шуточка…

Глава 2

Глава 2

Приём назначили в Сисиндэне, главном церемониальном зале, и это само по себе было заявлением, потому что Сисиндэн открывают не тогда, когда хочется устроить праздник, а тогда, когда хотят, чтобы праздник вошёл в историю: тут возводят на трон, тут объявляют волю, тут стоят рядами, а не сидят кучками, и всякий, кто получил приглашение, ещё до того, как разобрал суть письмен на надушенной бумаге, понимал – речь пойдёт не о цветах и не о поэтическом состязании. Это – событие.

С того дня, вернее с той ночи, Ночи Коротких Клинков – прошло больше двух недель и кровь что обильно оросила Павильон Весенней Луны – давно ушла в землю, была засыпана белым песком, отмыта, оттерта с полированных досок мореного дерева, наконечники стрел вынуты, следы от клинков тати черных – затерты и закрашены, перегородки восстановлены а дым над горой Торибэ, где жгли поминальные костры, сжигая тела погибших – давно развеялся. И сейчас все это кажется лишь дурным сном, события, которые произошли давным-давно, в какой-то другой стране и не с нами. Будто и не стояла Соно-химэ с клинком у собственной шеи, обвиняя ворвавшихся в мятеже, будто все это – всего лишь мираж. Но у Бай Лин осталось лишь трое подружек и одна из них никогда уже больше не будет ходить, повезло ей что жива осталась. Были еще последствия у этого «сна в летнюю ночь»… и смерть Мамочки Фудзино далеко не самая значимая из них. Баланс в стране заметно сместился, во дворце стало заметно меньше Фудзивара, цветок Глицинии заметно уступил место красному камону махаону Тайра, или как тут ее называют – бабочке агэхе.

Я выпрямилась, ступая вслед за моей химэ. Сегодня за нами прислали два паланкина вместо одного, и это значило что не только Соно-химэ, Принцесса Павильона Весенней Луны является приглашенным лицом, но и некая Такэда-но Аяко, старшая фрейлина этой самой принцессы – тоже желанная и приглашенная гостья. Благодаря некоему Господину Сякухати, Зимней Флейте и или как его называли на континентальный манер – Да Рену, слава о событиях той ночи уже разнеслась не только по дворцу, но и по всей столице и скорее всего – большая часть страны уже знает об этом. Почему? Да потому что появилась «Песнь Полуночи» под биву и барабан, сказание-эпос-песня, эдакий боевой речитатив, что читают напевным голосом, повышая и понижая тон, а в самой «Песне» есть несколько глав, все как и положено по жанру драматургии – сперва глава о жадном и гадком лорде То, который, вот ужас-то, оказывается пытался подсунуть Императору девушек с нечистой кровью, но Хранительница Традиций, Принцесса Соно-но Цубонэ – встала на защиту чистоты крови Императорской Семьи и посрамленные девушки, которые наверняка были порождениями демонов-они, желающими захватить власть в стране – были вынуждены умереть. Однако злой и ужасный лорд То не смирился с этим и как только узнал что Императрица решила навестить свою сводную сестру Соно-химэ, – обманным путем выправил указ об аресте Императрицы и Принцессы Соно и направил в Павильон Весенней Луны три сотни отборных бойцов. И после этого начиналась «Песнь Полуночи: Битва Сокола с Вороном»… и все такое прочее.

В общем я уже поняла что место в легенде мне обеспечено и почти смирилась с этим фактом, хорошо еще что не все меня в лицо знают, таблоидов с глянцевыми обложками тут пока нет и я все еще могу совершенно спокойно шариться в Нижнем Городе на рынках и никто в меня пальцем тыкать не будет и толпы собираться тоже не будут, потому что никому и в голову не придет что Смертоносная Вдова и Первая Похабница Хэйан-кё – может вот так спокойно на рынке к горьким огурцам прицениваться. Спасибо Аматэрасу за маленькие милости – так подумала я, ступая вслед за своей химэ во двор Сисидэна.

Двор перед залом с рассвета выравнивали граблями. Белый песок, чистый, привозной, просеянный, был расчёсан длинными полосами, ровными, как строки на свитке, и полосы эти шли от южных ворот к ступеням, и по ним нельзя было ступать, для ступания были положены циновки и настилы, а песок существовал исключительно для того, чтобы им восхищались, и в этом, если задуматься, вся здешняя государственность: огромный труд десятков людей, потраченный на поверхность, по которой не пройдёт никто. Слева, если стоять лицом к залу, росла вишня, справа – померанец, тот самый татибана, и я, как всякий раз, поймала себя на дурацкой мысли, что дерево нашего наместника-медведя стоит на почётном месте у самых ступеней, а его самого выставили из столицы. Оба дерева были подвязаны, подстрижены, подпёрты бамбуковыми рогатками, а под померанцем расстелили белую ткань, чтобы, если упадёт плод, он упал на чистое.

Вдоль настилов, по обе стороны, стояли воины – теперь в алых доспехах. Двумя рядами, по восемь шагов между рядами, в лакированных латах цвета варёного рака, с оранжевыми шнурами, с луками в чехлах, с колчанами. Над ними, на длинных бамбуковых шестах, висели знамёна-нобори, длинные, узкие, алые, с бабочкой-агэха, которую я про себя упорно зову махаоном, и знамёна эти не колыхались, потому что день выбрали безветренный – а если бы ветер всё-таки поднялся, я уверена, нашёлся бы чиновник, который отменил бы ветер приказом. И ветер конечно бы послушался, ведь как можно ослушаться чиновника Императорской Канцелярии? Никак невозможно.

Внутри было темнее, чем снаружи, и прохладнее, и пахло сразу тремя вещами: свежими циновками, лаком и дымом благовоний, причём дым тут не курится, а стоит – плотными невидимыми пластами, и, проходя, ты этот пласт разрезаешь и тащишь за собой, как тащишь за собой воду, входя в реку.

Зал огромен и почти пуст, и его роскошь – роскошь пустоты и пространства: гигантские кипарисовые столбы, отёсанные так, что на них не видно следа тесла, поднимаются к тёмному потолку, между столбами – ничего, никакой мебели, ни кресел, ни лавок, только настил из циновок, уложенных с чёрной каймой, и по каймам этим все знают, где кому сидеть, потому что кайма – это уже чин. Пол натёрт до того состояния, когда он отражает не предметы, а цвета, и по нему всё утро ходили служки в мягких носках, дышали на пятна и растирали их рукавом.

В глубине зала стоял помост, и на помосте, под лаковым навесом на четырёх столбиках, помещался трон – высокое сооружение с балдахином, с занавесями по бокам, подхваченными шёлковыми шнурами, с птицей-фениксом на маковке, – и трон этот был пуст.

Пуст он был не по недосмотру не потому, что Император занемог, задержался или изволил гневаться. Он был пуст сегодня, был пуст в прошлое царствование и будет пуст в следующее, и вся церемония строилась вокруг этой пустоты с той же тщательностью, с какой строится дом вокруг очага. Сын Неба слишком священен, чтобы на него смотрели; лицо его не должно быть видано подданными; голоса его не должен слышать никто, кроме избранных; и потому существование Императора в этом дворце устроено так же, как существование божества в святилище – есть закрытый ящик, в ящике, как утверждают, лежит зеркало, зеркала никто не видел, ящику кланяются, и всем от этого хорошо. Вообще-то Три Священные Реликвии есть – Зеркало, Камень и Меч, но Зеркало самое главное.

Перед троном висели мису – бамбуковые шторы тонкого плетения, подшитые парчой по краю, с кистями на шёлковых шнурах, и вся политика этого мира держится на том, подняты они или опущены. Сегодня их подняли ровно до половины… И я на этой половине задержалась взглядом дольше, чем на всём остальном убранстве, потому что за поднятой наполовину шторой не было ровным счётом ничего – темнота, подушка, лаковая рама, тень от навеса, – и триста человек в парадном шёлке всё утро кланялись этой темноте, и я кланялась вместе со всеми, и, кланяясь, думала о том, что нигде и никогда я не видела власти, устроенной так честно. Ведь вот же она, вся правда, выставлена напоказ, поднята до половины, освещена четырьмя светильниками: там пусто. Смотрите. И все смотрят, и все видят, и никто не говорит ни слова, потому что сказать нечего – пустое место как раз тем и хорошо, что его нельзя ни в чём обвинить и невозможно опровергнуть.

А трое сидели не на помосте. Трое сидели ниже, справа и слева от ступеней, на подушках, на том расстоянии от трона, которое в этом мире значит больше, чем подпись на указе, – достаточно близко, чтобы всякое их слово считалось произнесённым при Императоре, и достаточно далеко, чтобы никто не мог сказать, будто они посягнули на его место. Никто и не посягал. Зачем? Пустой трон удобнее занятого: занятый может однажды чего-нибудь захотеть, а пустой хочет ровно того, что ему припишут те, кто сидит у ступеней. И указ, который сегодня прочтут, будет высочайшим указом, и милость, которую окажут моей химэ, будет высочайшей милостью, и все триста присутствующих прекрасно знают, чьей рукой это писано, и все триста будут благодарить пустоту под балдахином, и – вот что важно – все триста будут при этом совершенно искренни.

Императрица Рэнка – в центре, на подушке цвета старого вина, и на ней было то, что здесь называют китайским нарядом, парадное: карагину-мо, с накидкой поверх слоёв и с длинным шлейфом-мо, разложенным за спиной так тщательно, что видно было, что раскладывали его две пары рук и не меньше четверти часа. Волосы распущены во всю длину, гладко, тяжело, до самого пола и по полу, и в них ни одной шпильки, потому что шпильки – это для тех, кому нужно что-то доказывать. В руке – веер из тонких кипарисовых планок, стянутых шнуром, с бумажными лентами, и веером этим она не обмахивалась ни разу за всё время.

Господин Тайра-но Киёмори – справа, чуть ниже, и на нём был полный парадный сокутай, тот наряд, в котором мужчина этой эпохи выглядит не мужчиной, а предметом мебели, и выглядит намеренно: верхнее платье-хо с рукавами такой ширины, что в каждый можно спрятать ребёнка, подпоясано кожаным поясом с наборными каменными накладками, из-под подола сзади выпущен длинный шлейф, лежащий на циновках, как хвост неизвестного зверя. Цвет платья – тёмный, глухой фиолетовый, почти чёрный, тот, который получают двойным крашением, сперва в синем, потом по синему в красном, и который стоит столько, что им, собственно, и обозначают высший ранг. На голове – лаковая шапка с уходящим назад твёрдым хвостом, под подбородком шнур; в правой руке – узкая деревянная табличка, которую полагается держать, а на поясе – плоский церемониальный меч в оправе, к которому в этом зале никто не имеет права прикоснуться и который для боя годится примерно как веер. Хотя пожалуй веер Мамочки Фудзино а нынче мой все же в бою получше себя покажет чем эта полоска фольги.

Госпожа Кагуя – слева, и она, разумеется, всех обошла, обошла не роскошью, а расчётом. Пока весь зал состязался в количестве слоёв, она надела ровно столько, сколько предписано, ни одним больше, и все её слои шли в одном цвете – от белого через все степени бледности к белому, и только самый нижний, тот, что виден на палец у обшлага, был густо-зелёным, цвета мокрой хвои. На фоне алой Императрицы и фиолетового Киёмори она смотрелась как чистый лист бумаги, положенный между двумя расписанными свитками, и взгляд отдыхал на ней, и потому взгляд возвращался к ней снова и снова. У её ног лежал шлейф, сложенный вдвое, и на шлейфе не было ни единого узора. Пять сотен слуг, чтобы прийти в белом. Хм… у кого-то тут явно есть вкус.

А дальше, вниз от помоста, в два крыла, сидел двор, и вот тут глазу становилось некуда деваться, потому что двор в парадном – это не собрание людей, это сложенная из людей мозаика, где каждый кусочек знает своё место с точностью до ширины ладони.

Мужчины – рядами, по чину, и чин читался цветом верхнего платья, так что зал был расчерчен полосами: у самого помоста тёмное, глухое, почти чёрно-фиолетовое, за ними – тёмно-красное, дальше – зелёное, а у дальних столбов, у самого края, где сквозняк и где всё плохо слышно, синело мелкое чиновничество, и синева эта уходила в полутьму, как вода. Все в лаковых шапках с хвостами, все с табличками, все со шлейфами, разложенными позади, и когда весь этот ряд одновременно склонился – не поодиночке, а сразу, одним движением, – по залу прошёл единый шелест накрахмаленного шёлка, звук густой, длинный, будто вздохнула большая птица, и я, честно скажу, вздрогнула.

Дамы сидели за мужчинами и по бокам, и там правил другой закон: не ранг, а вкус, и судят тебя не по лицу, а по краям. По той узкой, в палец, полосе каждого слоя, что видна у горла, у обшлага и по подолу, – и вся столица месяц обсуждает, удачно ли госпожа такая-то положила бледно-жёлтое на лиловое и не слишком ли рано она надела зимнее сочетание. Из-за печальных событий Ночи Коротких Клинков по залу шли цвета осени, несмотря на раннее лето – клён, хризантема, увядающая трава: багровое на розовом, жёлтое на зелёном, ржавое на белом, десятками, сотнями, слой на слое, и всё это перетекало друг в друга при малейшем движении, и весь зал от этого казался не собранием, а огромной осыпающейся клумбой. Шлейфы разложены веером, рукава выпущены на циновки, потому что рукав, лежащий красиво, – это половина репутации. Веера – у всех, и все раскрыты ровно настолько, чтобы прикрыть рот и оставить глаза.