Текст книги "Башни Латераны 5 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 11

Глава 11

После того как она вернулась в мир живых из саркофага семьи Маркетти – она умерла уже три раза. Неспокойное время – так говорил Лео, идет война, дороги переполнены беженцами, в городах лютуют стражники и вербовщики, ищет шпионов Тайная Канцелярия, выявляет еретиков и схизматиков Святая Инквизиция, а на трактах полно разбойников, дезертиров и просто лихих людей, из того разряда, что мимо просто так не пройдут.

Порой она задумывалась – а произошло бы все это с ней, если бы она на самом деле была Беатриче? Иногда она говорила об этом – сама с собой, привыкнув к тому что она всегда одна.

В первый раз кто-то достал ее ножом в пьяной кабацкой драке, когда она пыталась выяснить куда же ушел этот Штилл, но страсти накалились, кулаки сжались, а в головы ударил хмель и ярость. Она двигалась быстро, но кто-то все же успел всадить ей нож в спину сзади. С тех пор она никогда не оставляла никого за спиной, никого кто мог бы воткнуть нож в почку.

В тот раз она очнулась в канаве, без денег и хорошей одежды, конечно же они ограбили тело. Ей пришлось встать и пойти искать свое имущество. Она нашла все. Они – молили о пощаде, уверяли что это не их вина и что это не их рука направила тот нож. Потом – проклинали ее, называли чудовищем. А потом умерли. Больше всего она переживала из-за того, что кожаная перевязь с ножами, которую ей подарил Лео – запачкалась.

Второй раз она умерла по глупости – отравилась волчьей ягодой, сразу после того, как отбила от конвоя рабыню-ашкентку Штилла, которую отправили на соляные рудники. Ее звали Таврида и она хотела умереть. Беатриче согласилась убить ее взамен на сведения об этом Штилле. Они отошли от дороги и Таврида рассказала все что знала, а потом выбрала живописное место, где хотела умереть – на краю скалы с восхитительным видом… по крайней мере так сказала сама ашкенка.

Таврида подготовилась к смерти, подпоясалась белой тканью и взяла две монетки, которые нужно было положить ей на глаза в качестве платы за проезд в иной мир.

И тут у Беатриче свело живот и отказали ноги… оказалось, что неприметные серо-голубые ягоды, которые так легко перепутать с голубикой – ядовиты. А ведь она съела их почти две горсти, дожидаясь конвоя в засаде у дороги. Ашкенка пыталась помочь, но было уже поздно. Ее парализовало и к утру она умерла. Когда она очнулась – то оказалось, что ашкенка уже ушла… правда она попыталась ее похоронить, но яму выкопать так и не смогла, стащила в овраг и закидала ветками.

К чести рабыни-ашкенки, следует сказать, что она не взяла ничего из имущества Беатриче… даже наоборот – добавила. Она поделилась с ней своими двумя монетками, прикрыв ими ее глаза. К сожалению, Беатриче знала, что Мрачный Кормчий не примет ее монет… никогда не принимал. Он возвращает ее в мир – снова и снова. Наверное, это проклятие.

Она сидела на краю скалы, той самой скалы, что рабыня-ашкенка выбрала для перехода в иной мир, сидела и смотрела как огромный, кроваво-красный диск солнца садится за горизонт и думала.

Думала о том, кто же она такая. Беатриче Гримани? Так она считала раньше – до того, как ее товарищ, человек на которого она привыкла полагаться, человек, который научил ее всему – не ударил ее ножом и не замуровал в мраморном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти.

Зачем он это сделал? Беатриче… или та, кого называли этим именем – не была дурой. Она все понимала. Лео никогда бы не сделал такого с… ней. Нет, не с ней. С настоящей Беатриче. Потому он и спросил про татуировку… которой не было. В тот момент ей показалось естественным показать ему эту татуировку, ведь она и есть та самая Беатриче.

Но это оказалось проверкой. Никакой татуировки у настоящей Беатриче не было. А у нее – есть. Значит… значит она – не настоящая. Самозванка. Та, кто выдает себя за Беатриче. Но… зачем? Кто она на самом деле? Что ей нужно?

Так она думала, сидя на краю скалы и глядя на то, как мир вокруг затихает, погружаясь в сумерки.

Утром снова двинулась в путь. Разыскивать ашкенку было поздно, да и незачем, она знала главное – Штилл записался в армию, чтобы избежать поимки Инквизицией. Человек, который сделал ей больно… нет не просто больно – он обрек ее на мучительный ад внутри саркофага. Если бы не те воришки, она бы до сих пор оживала и умирала в бесконечном цикле бессмысленных смертей и возрождений. В первые разы она спрашивала его, обращалась к нему, задавала ему все тот же вопрос – почему? За что? Зачем?

И не находила ответа. Сейчас она задается другим вопросом – кто же я такая? И на все эти вопросы, на каждый из них – она найдет ответ.

В третий раз она умерла на дорожном тракте, когда стрела, пущенная из арбалета – воткнулась ей в спину. Она слышала шорох листьев, она видела, как дрожат ветки на обочине, она знала о засаде, но их девять, а она – одна. Одинокая девушка идет по дороге… зачем стрелять ей в спину? Она думала, что те, кто в засаде поступят как все остальные – выйдут на дорогу и начнут глумится, предлагая сдаться самой, отдать все ценности и заодно «обслужить» всех разбойников. И потом, если им понравится – они могут ее и отпустить – так обычно говорили те, кто устраивал засады.

Потому она и не ожидала что ей выстрелят в спину, расслабилась… что же, урок на будущее. Так она подумала, открыв глаза и увидев синеву небес. Она приподнялась на локте и огляделась. Ну конечно же ее ограбили. Снова забрали перевязь, которую ей подарил Лео, снова утащили мешок с провизией и кошелек с деньгами, сняли короткий тесак и унесли все метательные «рыбки». Даже камзол сняли… хорошо хоть обувь не тронули. Видимо не нашлось среди них никого с маленькой ногой…

Она встала и пошла по следу. Ей нужно было вернуть свое имущество, особенно – перевязь. Это память о тех днях, когда она была счастлива, когда она была Беатриче.

Перевязь, конечно, снова запачкали. Она убила всех. Склонилась над трупами с ножом в руке.

– Интересно, зачем ты это делала, Беа? – сказала она, делая аккуратный надрез: – в чем смысл вырезать павшим врагам глаза? Зачем ты это делала? – несколько быстрых движений и она уже держит на ладони округлый предмет, разглядывая его со всех сторон.

– Глаз как глаз. И что ты с ними делала? Лео говорил, что не знает, что у тебя, наверное, есть дома целые банки с маринованными глазами… – она подкинула предмет на ладони: – но зачем? Ты и правда их ела? – она наклоняет голову, словно бы прислушиваясь к чему-то внутри себя и пожимает плечами.

– Или это такой способ заявить о себе? Установить репутацию? – она хмыкает и достает из вещевого мешка стеклянную банку, убирает глаз туда: – если так, то у тебя получилось. «Ослепительная» Гримани, ужасная Беатриче. Когда я найду Лео, то он ответит мне на все мои вопросы, Гримани. На все. – она убирает банку в мешок и садится на траву. Оглядывает поляну с раскиданными по ней телами. Подняла свою перевязь и внимательно осмотрела ее. Снова пятна крови… да кожа легко оттирается, но некоторые бурые пятна останутся навсегда, кроме того, кто-то пытался подогнать перевязь под себя и разрезал в двух местах, чтобы приспособить к своему ремню… а это непростительно.

Она перевела взгляд на главаря банды, который лежал неподалеку с кровавыми провалами вместо глаз. Прикусила губу, впервые почувствовав что-то вроде легкой досады. Надо было сперва отрезать ему пальцы, подумала она, отрезать пальцы и уши. Или сломать что-нибудь… как он посмел.

Она прижала перевязь к себе, чувствуя, что у нее украли что-то очень важное. Интересно, подумала она, в городе могут ее починить? Как вообще чинят кожу? Она слышала про швей, но не задумывалась как это делается… наверное нужно спросить у кого-нибудь. Наверное, настоящая Беатриче знала, как это делается.

– Жаль, что ты умерла. – сказала она вслух: – но не переживай, я проживу эту жизнь за нас обоих. Раз уж ты умереть я все равно не смогу. Так будет по-честному – ты умерла за меня, а я – проживу за тебя. Нужно будет есть эти склизкие глаза – буду. Вот только сперва найду этого Штилла. Тебе не кажется, что он нам задолжал?

В деревне сперва ее встретили довольно настороженно, но потом какая-то женщина разглядела у нее пятно крови на рубашке и всплеснула руками, тотчас пригласила в дом (в хату, доченька, пожалуй в хату, чего ж мы тут стоим-то!). В доме ее напоили отваром из какой-то травы и предложили кусок хлеба с сыром, попутно пожаловавшись на то, что мяса в хате нету вот уже два месяца, что война клятая все вверх дном перевернула, войска Короля Узурпатора неподалеку в битве с армией Гартмана сошлись, обратились вспять, на дорогах лихие людишки лютуют, и как такая молодая дейна одна совсем путешествует⁈ Али случилось что на тракте, и она одна выжила?

Беатриче кивнула. Так и есть, подумала она, все верно. Что-то – случилось и она одна выжила. Правда это она и случилась и в результате все умерли от ее рук, но уж это людям знать совсем не обязательно, потому что люди обязательно потом напугаются и если есть в деревне рихстраж и парочка стражников – то их позовут. А ей обязательно было нужно спросить, как чинить перевязь, ведь если она всех тут убьет – то, как потом спросит? Это Лео некромант, ему все равно, он и с мертвыми может разговаривать, а она – нет. Уже пробовала – не отвечают.

Женщину звали Влада, ее муж в лес ушел, он оказывается егерем у местного барона служил, а сын во дворе солому собирал вилами в собственный рост. Женщина умела чинить кожу, но сказала, что дело небыстрое, да и ниток суровых нет… и наперсток надобно, а она свой потеряла.

Беатриче отдала женщине монетку, одну из тех, что рабыня-ашкенка положила ей на глаза, чтобы оплатить за проезд Мрачному Кормчему. Женщина улыбнулась и сказала, что пойдет, поищет наперсток у кумы что за три двора живет. И ушла.

Пришел ее сын и долго смотрел на нее, смотрел украдкой, делая вид что чинит какую-то деревяшку от телеги. Когда она смотрела на него – тут же отводил взгляд, сосредотачиваясь на своей деревяшке.

Пришла женщина, она принесла небольшой стальной колпачок для пальца, усеянный выемками – наперсток. Попросила перевязь – чтобы посмотреть и Беатриче неохотно сняла с себя ее через голову. Вынула метательные ножи и сложила их на стол рядом. Женщина покосилась на них, но ничего не сказала, разложила перевязь на столе, повертела в руках, поцокала языком.

– Тут в двух местах порезано, видишь, доченька? Кто ж так с вещью-то обращается… Ну ничего, сошьём. Кожа хорошая, крепкая, выдержит. Только нитки нужны суровые, льняные, а у меня лишь шерстяные остались. Шерстяная-то протрётся быстро…

– Какие есть, – сказала Беатриче.

– Ну как знаешь. А пятна-то кровяные вывести? Солью бы да уксусом, пока свежие…

– Если… если можно.

Женщина посмотрела на неё – быстро, коротко. Потом кивнула и взялась за иглу. Пальцы у неё были загрубевшие, красные, с трещинами на костяшках – руки человека, который стирает в холодной воде и месит тесто каждый день. Но игла в них летала – точно, уверенно, стежок к стежку.

Беатриче смотрела. Она никогда прежде не видела, как шьют. Нет – видела, наверное, когда-то, в той другой жизни, которую помнила обрывками и не была уверена, что это вообще её воспоминания. Но сейчас смотрела по-настоящему: как игла входит в кожу, как нить протягивается, как пальцы подталкивают её напёрстком, как стежки ложатся ровной строчкой.

Это было… красиво. Нет, не то слово. У неё не было слова для этого. Когда она резала – было быстро, было правильно, нож входил и выходил и это тоже можно было назвать красивым, наверное. Но она не умела чинить, она умела только ломать. Или убивать. Убивать и ломать – легко, а вот чинить…

Беатриче смотрела как вещь, которая была порвана – становилась целой. Край сходился с краем, нить стягивала разрез, и перевязь снова становилась перевязью.

Можно чинить вещи, подумала она. Можно делать сломанное – целым. Почему-то эта мысль показалась ей важной.

– Ты шила раньше? – спросила женщина, не поднимая головы.

– Нет.

– А мать не учила?

Беатриче помолчала. Мать. У Беатриче Гримани была мать? Наверное. У всех людей есть матери. Но человек ли она? Только Лео Штилл знает ответ на этот вопрос.

– Нет, – сказала она.

– Ну ничего, научишься ещё. Дело нехитрое. Главное – стежок ровный класть и не торопиться. Торопливая игла – кривой шов.

Влада шила. Беатриче смотрела. За окном сын стучал по деревяшке – мерно, ритмично, стук-стук-стук. В печи потрескивали угли. Пахло травяным отваром и сухой соломой. Мухи гудели под потолком, золотые в полосе солнечного света из маленького окошка.

Ей было хорошо. Обычно мир вокруг неё был либо опасным, либо пустым. Дороги, леса, канавы, тела, кровь, грязь. Иногда – кабаки, где было шумно и пахло кислым пивом. Иногда – ночное небо, в которое она смотрела, лёжа на спине и пытаясь понять зачем она здесь.

А тут – стук-стук-стук. Мухи гудят. Игла летает. Женщина что-то бормочет себе под нос, то ли песню, то ли молитву. И ей не нужно никого убивать, не нужно вставать и идти, не нужно оглядываться. Можно просто сидеть.

Она не знала, как это называется. Покой? Нет, слишком громкое слово. Передышка, может быть.

– Готово, – сказала Влада, перекусив нить зубами. – Погляди-ка.

Она протянула перевязь. Беатриче взяла, осмотрела. Швы были аккуратные, плотные, шерстяная нить почти не выделялась на тёмной коже. Два разреза стянуты, края ровные.

– Шерстяная-то нить протрётся, – повторила Влада. – При случае перешей льняной. Или конопляной – та вообще вечная.

– Спасибо, – сказала Беатриче.

Слово вышло странным. Она редко его говорила. Кому – спасибо? Тем, кого она убивала? Мрачному Кормчему, который выбрасывал её обратно? Она попробовала вспомнить, когда говорила его в последний раз. Не вспомнила.

– Да ну, какое спасибо, – махнула рукой Влада. – Дело-то на две затяжки. Ты лучше поешь как следует, бледная вон, как полотно. Вечером муж вернётся, может, зайца принесёт. Оставайся на ночь, а? Утром дальше пойдёшь, на свежую голову. Одной-то по дорогам нынче – страсть. Подожди пока купцы по дороге пойдут, с караваном торговым да с охраной какой-никакой… али вон с наемниками, что с красными киверами. Они наглые и бесстыжие, но девок не забижают, могут конечно там непристойности предлагать, но рукам волю не дают.

– Красные кивера?

– «Алые Клинки» вроде… вечно в красном и всегда пьяные и песни горланят. – откликается Влада: – завтра обязательно кто-нибудь по дороге пройдет, тракт-то оживленный, Серебряный Город рядом. Вот с ними и пойдешь, все безопаснее.

Беатриче посмотрела на неё. Влада стояла у стола, убирая иглу в деревянную коробочку. Обычная женщина. Немолодая, нестарая. Муж в лесу, сын во дворе. Война под боком, мяса нет два месяца. И она зовёт незнакомку, у которой ножи на столе и кровь на рубашке – переночевать. Кормит хлебом, когда самой есть нечего. Чинит чужую перевязь, которая явно не для вышивания предназначена.

Зачем? Какая ей от этого выгода?

– Зачем ты мне помогаешь? – спросила Беатриче.

Влада посмотрела на неё так, будто вопрос был на чужом языке.

– Как зачем? Ты ж одна, доченька. Негоже одной-то.

Негоже одной. Беатриче повертела эти слова в голове, как вертела глаз на ладони – так же внимательно, так же непонимающе. Негоже. Значит – неправильно. Значит – быть одной неправильно. Люди так считают. Люди помогают друг другу, потому что… потому что негоже одной.

– Я останусь, – сказала она. – На одну ночь.

Влада улыбнулась, и морщинки разбежались от глаз к вискам – мелкие, тёплые.

Вечером пришёл муж. Зайца не принёс – принёс двух рябчиков и пучок черемши. Был невысокий, жилистый, молчаливый. Посмотрел на Беатриче, на ножи на столе, на жену. Влада сказала что-то ему тихо, у печи. Он кивнул.

Ужинали вчетвером. Рябчики, каша, хлеб. Сын ел жадно, быстро, наклонившись над миской. Муж – молча, основательно. Влада подкладывала всем и не ела сама, пока не убедилась, что остальные сыты.

Беатриче ела медленно. Рябчик был жёсткий, пересоленный, черемша горчила. Но это было… она опять не нашла слова. Не вкусно. Вкус она различала плохо, ещё одна странность, о которой старалась не думать. Это было – правильно, может быть. Сидеть за столом, где четверо, и есть из общей миски, и слышать, как потрескивает лучина, как муж говорит Владе что-то про ручей и ловушки, как сын тихо смеётся.

– Ты идёшь куда? – спросил муж. Первые слова, обращённые к ней за вечер.

– На юго-запад. Ищу человека.

– Мужа? – спросила Влада.

Беатриче подумала.

– Нет, – сказала она. – Не мужа. Того, кто мне должен. – Потом подумала ещё. – Он научил меня всему. А потом… потом оставил совсем одну.

Влада и её муж переглянулись. На их лицах промелькнуло что-то – понимание, жалость, может быть. Они решили, что знают эту историю. Девушка, которую бросил мужчина, старая история с грустным концом.

Спать её уложили на лавке у печи, накрыли овчиной. Лавка была жёсткая, овчина пахла дымом и собакой, хотя собаки в доме не было. Беатриче лежала на спине, глядя в потолок, где по тёмным балкам висели пучки сушёных трав.

Тихо. В доме – дыхание спящих.

Она подумала о Владе. О том, как та сказала «негоже одной». О том, как шила – стежок к стежку, не торопясь. О том, как подкладывала всем и не ела сама. Зачем? Она же голодная. Зачем отдавать еду другим, когда самой не хватает? Это странно и неправильно. Она – незнакомка, следовательно – опасность. Влада видела ее метательные ножи, видела пятна крови на перевязи… она видела, что Беатриче не ранена. Она понимала, что кровь на перевязи – не ее кровь. И все равно пригласила ее в дом. Глупая.

Она повертела нож между пальцами, привычка старой Беатриче, уже въевшаяся в кровь. Глупая, подумала она, глупая крестьянка Влада… я могла бы убить ее. И ее и мужа, и сына. У них такие красивые глаза… сам по себе ее муж ничем не примечательный, но когда он смотрел на свою жену его глаза словно преображались, начинали сиять…

Вот, наверное, почему Беатриче собирала глаза, подумала она, чтобы запомнить это сияние… правда как только ты их вырежешь они тут же становятся склизкими и тусклыми комками плоти.

Негоже одной, подумала она, вот еще глупости. Ей и одной прекрасно. Ей никто не нужен. Только ответы. И ее месть.

Она прижала к груди свою перевязь и заснула.

Глава 12

Глава 12

– Девка – огонь! Обязательно женись! Рука твердая, удар поставленный, девятерых накоротке в ножи взяла! Да у меня в роте не каждый так может, далеко не каждый… а чего там! – Рудольф машет рукой: – Густав, старая перечница! Ты бы так смог, а? Девятерых накоротке…

– Так – не смог бы. – отвечает Густав, придерживая своего коня, чтобы поравняться с ними на дороге: – девятерых можно уработать но по-тихому. Она же первых двух тихо сняла, а потом устроила… совсем ничего не боится твоя девушка, Лео.

– Она не моя девушка. – твердо заявляет Лео: – она вообще… не знаю, что такое. Чудовище из ночных снов наверное… Дитя из пророчества, все что угодно.

– Понимаю. – Рудольф закручивает свои усы вверх: – у меня одна такая тоже как-то была. Тоже чудовище из снов и на вид как дитя совсем, но в постели такие штуки вытворяла! – он заерзал в седле и причмокнул губами: – эх! А потом ее отец приехал и забрал домой, дескать совсем дочурка от рук отбилась в столице… и с чего он это взял?

– Если бы моя дочка с тобой связалась я бы тоже забеспокоился. – отмечает Густав.

– Точно. – кивает Лео: – вот и признаки морального разложения.

– Ха! Не понимаете вы душу кавалериста! – лейтенант подбоченился, сидя в седле: – эй, Ференц! Ференц, куда ты подевался⁈ Чего отстаешь?

– Я здесь, герр лейтенант. – рядом появляется Ференц на своей гнедой кобыле.

– Ференц, дружище, а расскажи мне про своих девок, а?

– Опять вы начинаете, герр лейтенант… – Ференц смотрит на Рудольфа с легким укором: – какие еще девки? Я в семинарии вырос.

– Надо тебе девку хорошую купить. Как в городе будем, так обязательно найду тебе кого-нибудь, а то ты от своего усердия так скоро лопнешь. – говорит Рудольф.

– Отстань ты от парня, – советует Густав: – единственный нормальный десятник у тебя под началом. Не то что этот Генрих, который все в кости проиграл и пропил…

– Ну положим Генрих не так уж и плох. – отзывается лейтенант: – он не пропил коня и саблю, а это самое важное для кавалериста. И… – он вздыхает и поворачивается к Лео: – в общем ты меня понимаешь, малыш. Забирай свою дейну, свои телеги и проваливай к черту с постоялого двора от греха подальше. Я даже вопросов задавать не буду… – он передергивает плечами: – чертова война. Вот так порой приходится встречаться со старыми приятелями… по разные стороны… – он не заканчивает.

Лео молчит, понимая. С таким цепким и наблюдательным десятником как Ференц у Рудольфа не оставалось шансов не заметить все нестыковки и детали. Телеги с ранеными, причем не просто больными или там покалеченными во время работ в поле или на стройке, а именно с боевыми ранениями, колотые, резанные раны и конечно же ожоги от огня. Ожоги на руках Кристины, то, что она – боевой маг. То, что остальные в его компании – переодетые солдаты.

Так что Рудольф все понимает. Но делает вид что не замечает. Потому что если он заметит, то ему придется исполнять свой долг, задерживать их и… что там с лазутчиками делают по законам военного времени? Правильно – подвешивают за шею на том самом дубе у таверны. Один такой неудачник там уже висит, вместе с мародером и бывшим хозяином этой самой таверны. Возможно, Кристину и не повесили бы, она все-таки маг, да еще и из благородных, а боевые маги на дороге не валяются, так что ее бы в плен взяли и либо выкуп с семьи потребовали, либо на службу завербовали бы… а чего? Маги ценные специалисты, какая разница за какую сторону людей жечь? В любом случае вряд ли благородная дейна Кристина фон Райзен висела бы на дубе вместе с Лео, Йоханом, Лудо и остальными из десятка… но то, что их бы подвесили – в это он не сомневался. Кому интересны простые солдаты, тем более пойманные переодетыми?

Так что Лео все понимал. И был благодарен старому товарищу, который все же смог закрыть глаза, нарушил свой долг. Фактически – совершил преступление против своего короля. Если такое вскроется, то Рудольфа могут и казнить – за пособничество врагу. «Алые Клинки» наемная рота, но даже так – его поступки могут расценить как нарушение контракта.

– Да не переживай ты так, малыш. – правильно понимает его Рудольф: – все нормально будет. Хотел бы я с тобой встретиться в других обстоятельствах, но эх… – он чешет затылок, сдвигая кивер вперед: – и с Мессером тоже… хотел бы. Встретишь его – привет передавай. А если… – он придерживает коня, глядя вперед: – глянь-ка Ференц, никак к нам гости пожаловали, а? – он указывает вдаль, где у приметного дуба с висельниками и постоялого двора – стоят люди и лошади. Много и тех и других. И… уже разбиты желтые палатки, видимо места для всех на постоялом дворе не хватило…

– Примерно сотня. – бросив единственный взгляд в направлении жеста говорит Ференц, привстав на стременах: – это не наши. Но и не враги. Весы с мечом. Это Святая Инквизиция.

– Святая Инквизиция, – повторил Рудольф, вглядываясь вдаль: – святоши значит приперлись. Какого черта им в нашем захолустье понадобилось? Война же идет… Ференц – ты уверен?

– Весы с мечом на жёлтом поле, герр лейтенант. Уверен.

Рудольф покосился на Лео. Потер подбородок.

– Никогда мне святоши не нравились, – сказал он негромко. – Малыш, а у тебя с этим как?

– В каком смысле?

– В прямом. Ничего такого, за что Святая Церковь может осерчать? Амулеты, книги, зелья, запрещённые… штуки?

– Ты на себя посмотри. – сухо отвечает Лео: – да за одни твои похабные песенки тебя анафеме предать должны отсюда и до воскресенья.

– И то верно… – ухмыляется Рудольф и снова поворачивает голову к висельному дубу: – сотня Святой Инквизиции. Я уж думал, что прошли те времена, когда они такими отрядами ездили… в последний раз такое на Третьей Демонической видел, тогда из Инквизиторов особые отряды собирали, а так чтобы вот в наше время прямо сотня собралась… – он качает головой: – их боевые отряды сюда редко заходят. В Альберрио еще ладно, все-таки город Святого Престола, но в нашей глуши… сотня воинов Инквизиции. А у меня всего три десятка в таверне. Плюс еще два в разъездах патрулируют. Если что-то случится… – он не закончил.

– Может тебе лучше в лес сейчас уйти? Я твоей дейне все передам, она тебя догонит… – с вопросительной интонацией произносит Густав.

– Что? Почему?

– На всякий случай. – говорит старый кавалерист, бросив на него быстрый взгляд: – мало ли… у тебя могут быть проблемы с… этими ребятами.

– В самом деле… – соглашается с ним Рудольф: – оставайся-ка ты тут, малыш. В лес углубись… и подожди. Я твоих отпущу, скажу, где тебя искать.

– Но… – Лео прикидывает в голове варианты. Понимает, что друзья предлагают единственный возможный выход. Он посмотрел на далёкие жёлтые палатки, на блеск стали, на ровные ряды коновязей – и понимал, что друзья правы. Чутьё, которое не раз спасало ему жизнь, сейчас орало во весь голос: не подходи. Не приближайся.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Я буду ждать у ручья, где мы останавливались утром. Кристина знает место.

– Вот и славно, – Рудольф кивнул с видимым облегчением. – Ференц, проследи, чтобы дейну и телеги отпустили без вопросов. Скажешь – я велел. Мол, беженцы, документы проверили, всё чисто, пусть катятся.

– Так точно, герр лейтенант!

– А святошам, если будут спрашивать, скажешь, что это дело «Алых Клинков» и у нас свой контракт, свои приказы и своя юрисдикция. Пусть жалуются хоть самому Гартману Благочестивому, если что-то не нравится. – Рудольф оскалился: – Церковь Церковью, а наёмный контракт – это святое. Святее Патриарха и его Архангела, я бы сказал.

– Богохульник, – вздохнул Густав и покачал головой.

– Наемник, – поправил Рудольф.

Лео повернул коня к лесу, остановился, чтобы попрощаться. Рудольф смотрел на него сверху вниз, и на мгновение лицо его стало серьёзным. Совсем серьёзным, без обычной ухмылки, без шутовства.

– Малыш Штилл.

– Что?

– Береги себя. И девку свою береги. Которая огонь. И ту, другую тоже.

– Она не моя девушка. И та тоже не моя девушка.

– Ну-ну. Обеих береги. – Рудольф тронул коня. – Ференц! За мной!

Лео смотрел, как они уезжают – три десятка всадников, пыль из-под копыт, кивер Рудольфа чуть набок, прямая спина Густава, аккуратная фигура Ференца на гнедой кобыле. Потом развернулся и нырнул в лес, под сырую тень деревьев, туда, где его никто не увидит.

И стал ждать.

* * *

Рудольф не любил инквизиторов. Не боялся – нет, бояться было не в его природе, да и за душой у лейтенанта «Алых Клинков» не было ничего такого, за что Святая Церковь могла бы взять его за горло. Ну, разве что песенки. И та история с монашкой в Альберрио. И ещё та, другая история, с монашкой в Вардосе. И вообще все эти истории с монашками, какого демона они были такими привлекательными? Но это были мелочи, за которые полагалось покаяние и пара серебряных в церковную кружку, а не костер на площади.

Но не любил – это да. Никогда даже не задумывался – почему именно. Просто недолюбливал и этого было достаточно. Однако сейчас, подъехав чуть ближе к постоялому двору он понял, что именно его в них раздражало. Они вели себя так, словно были тут хозяевами. Никто не разрешал им разбивать свои желтые палатки, ставить лошадей, распоряжаться тут так, будто они были его начальниками, будто все должны им подчиняться. От имени Бога – как бы говорили их высокомерные, наглые рожи, попробуй возразить… ты же не пойдешь против Бога?

– Герр лейтенант, – тихо сказал Ференц, когда они подъехали ближе. – Мне это не нравится. Они… их слишком много для розыска еретиков. Посмотрите – хорошие доспехи под рясами, арбалеты, алебарды и боевые топоры. Антимагические амулеты, штучная работа. Тяжелая пехота Инквизиции, герр лейтенант.

– Да, я вижу.

– Они кого-то ищут. И это не еретик, потому что за еретиком целую сотню не вышлют. Это либо архимаг, либо… Прорыв.

– Прорыв Демонов? Да ладно, Ференц, сто лет такого в Латеране не было. Все прорывы нынче на юге случаются, сам знаешь.

– Значит архимага ищут. И, герр лейтенант!

– Что такое?

– Среди них – Сестры Дознания. Женский орден, —сказал Ференц. Рудольф проследил за его взглядом. Точно, серые рясы, отличающиеся только цветом, потому-то он сразу и не понял, но это точно женщины. Несколько женщин, одна старшая, лет пятидесяти на вид, остальные куда как моложе. В отличие от тяжелой пехоты у них никакого режущего или колющего оружия, только шестоперы и боевые молоты.

– Уставом запрещено проливать кровь. – отвечает на незаданный вопрос Ференц.

– Как будто от удара молотом по голове молоко с медом сочится… – хмыкает Рудольф: – чертовы лицемеры…

Постоялый двор, который ещё утром был базой «Алых Клинков», сейчас выглядел иначе. Жёлтые палатки Инквизиции стояли ровными рядами у дороги, латники в начищенных кирасах – у коновязей, у костров, у входа в таверну. Трое его людей сидели на лавке у стены с тем неловким видом, с каким сидят солдаты, когда рядом стоит кто-то, кого они не могут ни прогнать, ни послать к чёрту.

Рудольф спешился, бросил повод ближайшему из своих. Огляделся. Нашёл глазами того, кто здесь командовал – это было нетрудно, потому что к нему уже шёл человек в коричневой рясе поверх доспехов, с тонким, сухим лицом и глазами, в которых не было ровным счётом ничего. Ни угрозы, ни дружелюбия.

– Лейтенант Рудольф Хаген, «Алые Клинки», – представился Рудольф, не протягивая руки. – Это мой постоялый двор. С кем имею честь?

– Томаззо Верди. Следователь Святой Инквизиции, – голос был под стать лицу – сухой, ровный, без интонаций. – Мы остановились на ночлег. Надеюсь, это не создаст неудобств.

Это не был вопрос. Рудольф это понял сразу. Сотня тяжёлой пехоты Инквизиции не спрашивает разрешения у трёх десятков наёмников. Сотня тяжёлой пехоты Инквизиции делает, что хочет, а остальные либо соглашаются, либо умирают. Рудольф уже мысленно прикинул расклад заранее и решил, что сегодня он будет из тех, кто соглашается.

– Никаких неудобств, герр Верди. Наш дом – ваш дом. В конце концов наш король приказал оказывать всяческое содействие Святой Инквизиции на своих землях. – Рудольф улыбнулся своей лучшей улыбкой, той, что обычно действовала на кабатчиков и веселых вдов, на монашек и купеческих дочек. К сожалению, она совсем не действовала на их отцов… как, впрочем, и на этого Верди.

– Раз уж вы расположились… пожалуй я пойду. – сказал Рудольф: – у меня дел полно.

– Не смею вас задерживать. – сухо бросил Инквизитор и повернулся спиной.