Текст книги "Башни Латераны 5 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Шшшшштт…

– Пожалуйста!

Комья земли забарабанили по доскам сверху.

– Беа! Твою… выпусти меня! Перережь глотку! Ну же! Дай мне нож! Мой нож!

Шшшштт – откуда-то сверху. Его окружила темнота, звуки стали глуше…

Темнота. Не такая, к которой привыкаешь – не темнота комнаты с закрытыми ставнями, не темнота подвала, где глаза через минуту начинают различать очертания. Другая. Абсолютная, плотная, давящая со всех сторон. Темнота, у которой есть вес.

Земля пахла сыростью и гнилью, тяжёлой, осенней гнилью, хотя на дворе было лето. Странно, о чём думаешь когда тебя закапывают заживо. О запахе земли. О том, что летняя земля пахнет иначе, чем осенняя. Отец рассказывал – хорошая земля пахнет хлебом. Эта хлебом не пахла. Эта пахла могилой, потому что могилой и была.

Доски над головой – близко, в ладони, может в полторы. Он попробовал приподнять – бесполезно. Земля сверху, много земли. Он слышал, как она сыпалась, слой за слоем, слышал этот проклятый звук – шшшштт, шшшштт – и считал. Считал удары лопаты, как считают удары колокола на похоронах.

Дышать было можно. Пока. Щели между досками пропускали воздух, немного, но достаточно чтобы не задохнуться сразу. Она знала, что делала. Конечно знала – она же пережила то же самое, только хуже, потому что в саркофаге щелей не было. В саркофаге воздух кончался быстрее. В саркофаге она умирала по нескольку раз в день.

А он – будет умирать один раз.

Сперва было нормально. Первые… сколько? Минут? Он не знал. Время в темноте не существует, время – это свет, движение, звуки. А тут – ничего. Только его дыхание и стук сердца. Так вот что она слышала в том саркофаге. Своё дыхание и стук своего сердца. Снова и снова. Пока дыхание не прекращалось.

Он пошевелил руками. Ремни врезались в запястья, мокрые от пота. Или от крови – он не мог определить в темноте. Пальцы онемели. Ноги – тоже, придавленные землёй, которую она насыпала до того, как положила доски. Он мог двигать головой. Мог чуть-чуть шевелить плечами. Всё.

Лео закрыл глаза. Потом открыл. Разницы не было никакой.

Потом стало хуже. Не сразу – постепенно, как накатывает тошнота. Сперва – мысль. Простая, ясная, холодная: я здесь умру. Не «я могу здесь умереть», не «есть вероятность» – нет. Я. Здесь. Умру.

Он знал это и раньше, конечно. Знал когда она копала яму. Знал когда она сбрасывала его вниз. Знал когда первые комья земли посыпались на ноги. Но знать и понимать – разные вещи. Знать – это голова. Понимать – это когда всё тело вдруг осознаёт, каждая мышца, каждая кость, каждый кусочек кожи, что выхода нет. Что чуда не будет. Что никто не придёт.

Никто не знает где он. Рудольф думает, что он в лесу, ждёт ночи. Кристина уехала с телегами. Лудо махнул рукой – «удачи, Виконт». Йохан начал рассказывать очередную историю про свою деревню. Они все живут, дышат, двигаются, и никто из них даже не подозревает что он лежит в метре под землёй, связанный, в темноте, и воздух кончается.

Воздух. Он стал думать о воздухе и сразу пожалел об этом. Потому что стоило подумать – и дышать стало труднее. Не потому, что воздуха стало меньше. А потому что тело почувствовало приближение смерти. Воздуха ограниченное количество. Каждый вдох – минус. Каждый вдох приближает к последнему. И ты не знаешь какой из них – последний.

Не думай о воздухе. Не думай о воздухе. Не думай о…

Он задышал чаще. Это было неправильно, он понимал, что неправильно, нужно дышать медленно, ровно, экономить, но тело не слушалось. Тело хотело воздуха. Тело требовало. Грудь ходила ходуном, рёбра упирались в землю снизу и в доски сверху, и с каждым вдохом казалось что стенки сжимаются, что могила становится теснее, что земля давит сильнее…

Паника пришла как волна. Не постепенно – разом. Одним ударом. Накрыла с головой.

Он рванулся. Всем телом, бессмысленно, отчаянно, как животное в капкане. Рванулся и ударился головой о доски, больно, до искр в глазах, и от этих искр стало ещё хуже, потому что на секунду он увидел свет – и тут же провалился обратно в темноту. Рванулся снова. И снова. Ремни впились в запястья, кожа лопнула, тёплое потекло по ладоням. Он выгнулся дугой, упёрся затылком в землю, попытался вытолкнуть доски – доски не шевелились. Земля не шевелилась. Ничего не шевелилось. Только он – бился в своём ящике как муха в кулаке.

Потом – крик. Он не хотел кричать, кричать глупо, крик тратит воздух, но горло решило за него.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! – и голос ударился о доски и вернулся обратно, глухой, чужой, будто не его. – ПОЖАЛУЙСТА!

Никто не ответил. Земля не отвечает. Земля только давит.

Он кричал ещё. Долго или нет – не знал. Кричал пока не сорвал голос, пока в горле не стало сухо и горячо, пока крик не превратился в хрип, а хрип – в скулёж. Тихий, жалкий, животный скулёж существа, которое поняло, что его не выпустят.

Потом он перестал.

Лежал. Дышал. Слушал, как стучит сердце. Быстро, слишком быстро, так быстро что казалось – вот-вот лопнет. Но не лопалось. Сердце – упрямая мышца, оно стучит даже когда разум уже сдался.

Он подумал о матери. О том, как она вставала раньше всех, до рассвета, и первым делом открывала окно на кухне – впустить свежий воздух. Всегда. Даже зимой, даже в мороз. «Дому нужно дышать», говорила она. Дому нужно дышать. А ему – уже нет.

Глаза защипало. Он не сразу понял что плачет. В темноте этого не видно, слёзы просто текут по вискам в землю, тёплые, бесполезные. Он не плакал с того дня, когда отец пришёл домой без руки и мать не плакала, и отец не плакал, и Лео решил, что тоже не будет. Никогда. И не плакал.

Рыдания прошли так же внезапно, как начались. Осталась пустота. Гулкая, тихая пустота, как в пустой комнате после того, как из неё вынесли всю мебель. Ни страха. Ни злости. Ни надежды. Ничего. Просто – тело в яме. Тело, которое дышит, пока может.

Вот значит как это бывает, подумал он. Вот как умирают. Не в бою, не от клинка, не в последнем рывке – а вот так. Тихо. В темноте. Один.

Он подумал о Беатриче. Не о той, что закопала его. О настоящей. О той, что смеялась слишком громко и метала ножи лучше всех в Городе Перекрёстка. Если бы она узнала, как он кончит – рассмеялась бы. «Ну ты и дурак, Лео.» Да. Дурак. Всегда был дураком.

Он подумал о Кристине. О её рыжей макушке, о солнце в её ладони, о том, как она сказала «я даже не знаю, как тебя зовут». Теперь и не узнает.

Он подумал об Элеоноре. О цепи на её шее. О том, что она всё ещё там, у Верди, и никто за ней не придёт. Потому что единственный идиот, который собирался – лежит в яме.

Дыхание стало тяжелее. Или ему показалось? Нет, не показалось. Воздух стал гуще, теплее, тяжелее – он дышал тем, что уже выдохнул, и с каждым разом в этом воздухе оставалось всё меньше того, что нужно, и всё больше того, что не нужно. Он знал, как это работает.

Он подумал о коте. Нокс – чёрный, толстый кот. Наглый. Мурлычет как целый улей. Спит на подушке, свернувшись в клубок, и если его сдвинуть – фыркает с таким оскорблённым видом, словно ты посягнул на королевский трон.

Хороший кот. Нет, магистр сказала, что Нокс – кошка. Какая разница сейчас? Или… или это еще одна женщина из тех, кого он предал? Смешно.

Мысли расплывались. Стало теплее, или ему казалось. Стало тише, или ему казалось. Звон в ушах нарастал, медленно, как прилив, и на волнах этого прилива покачивались обрывки – лицо матери, усы Рудольфа, огонь в руке Кристины, серые глаза Элеоноры, Нокс на подушке, солнце сквозь листву, запах хлеба по утрам…

Хорошая была жизнь, подумал он. Глупая. Короткая. Но хорошая.

Темнота стала мягче. Или ближе. Или – он перестал отличать одно от другого.

Он закрыл глаза.

Шшшштт…

Шшшштт…

Шшшштт…

Когда он открыл глаза, то увидел пронзительно синее небо над головой. Это было самое красивое из всего что он когда-либо видел за всю свою жизнь. Небо. Боже как мало нужно для счастья. И как много – полное небо над головой.

– Красиво, правда? – мягкий голос рядом: – и каждый вздох как будто пинту карамельного пива выпил…

– … зачем? – он с трудом повернул голову, нашел ее взглядом: – зачем? Ты хотела мести?

– Я хотела мести только первые пятьдесят смертей… или шестьдесят? Потом я поняла, что месть бессмысленна. Я все равно не в состоянии причинить тебе столько же боли, сколько ты причинил мне. Люди довольно хрупкие существа. – сказала Беатриче, которая уселась рядом, скрестив ноги под собой. Она осмотрела его, хмыкнула и протянула флягу: – на. Выпей.

– Но… – он вдруг обнаружил что на руках и ногах больше нет ремней и протянул руку. Рука дрожала. Он унял дрожь и отхлебнул из фляги не чувствуя вкуса.

– Я хотела, чтобы ты понял, как же на самом деле хорошо жить. – сказала она и протянула руку: – флягу отдай.

Глава 15

Глава 15

Шатёр Квестора Примуса пах расплавленным воском, чернилами и кожей. Свечи, обычные свечи, не магические светильники горели на столе – не для уюта, для работы. Верди не признавал магического освещения в походе: «магия нужна для дела», говорил он, и Элеонора подозревала, что за этой привычкой стоит нечто большее, чем прагматизм. Человек, который провёл жизнь охотясь на магов, предпочитал обычный огонь. А ведь он был магистром Четвертого Круга, уже ему-то ничего не стоило «светлячок» над столом подвесить…

Стол занимал большую часть пространства в палатке – грубый, походный, из обожжённых досок на козлах. На нём лежала карта, та самая, которую Элеонора видела в первый вечер: большая, подробная, испещрённая пометками тушью. С тех пор пометок стало больше. Красные кружки, чёрные крестики, линии, стрелки, цифры – военная карта, которую вели аккуратно и ежедневно. Углы по-прежнему придавлены – чернильница, кинжал, свеча, кусок хлеба. Хлеб был свежий, она чувствовала его запах.

Она чувствовала запах хлеба… а ведь недавно она ничего не чувствовала.

Элеонора сидела на том же стуле, что и в первый раз. Правая рука – на колене, пальцы сжаты в кулак. Пластина была там, в кулаке, тёплая от ладони. Она носила её с собой всегда – днём в кулаке, ночью под подушкой. Агнесса однажды предложила сшить для неё кожаный мешочек на шнурке, чтобы носить на шее. Тогда она отказалась, она больше не позволит ничего надеть ей на шею.

Ошейник сидел плотно, как всегда. Тонкая полоска серебристого металла, почти незаметная под высоким воротом платья, которое Агнесса нашла для неё взамен старого. Почти незаметная – если не знать, куда смотреть. Элеонора всегда знала. Она чувствовала его каждую секунду – холодный, гладкий. Не дающий о себе забыть.

Верди стоял над картой, склонившись, упираясь костяшками в стол. Свет свечей ложился на его лицо снизу, углубляя морщины, делая шрам на шее – от уха до ключицы – похожим на тёмную трещину в камне. Он что-то считал, шевеля губами. Потом выпрямился, потёр переносицу.

– Преподобная Мать Агнесса задержится, – сказал он, не оборачиваясь. – Проблемы с поставками фуража. Наши лошади жрут больше, чем рота пехоты, а местные крестьяне при виде серых ряс прячут сено. А ведь Церковь оплачивает свои боны, серебром оплачивает. И чего им не хватает?

Элеонора промолчала. Она научилась молчать на Цепи. Раньше, когда она еще была уважаемым магом, преподавателем в Академии Вардосы, когда каждое ее слово жадно впитывали студенты, а коллеги с уважением прислушивались к ее предложениям и ни один Совет Академии не мог решить ничего без ее голоса… раньше она бы сказала. О том, что боны от Церкви обналичивают в городе, в течении десяти дней с момента предъявления, а крестьянину еще и до города добраться надо, а там, – где десять дней ждать? Каждый день ожидания в городе – это деньги за простой, за фураж для своей худой коняжки, а дома работать в поле надо, сейчас такая пора, когда один день зимний месяц кормит. Вот и не торопятся крестьяне ни фураж, ни продовольствие серым рясам продавать. Тем более что война в регионе идет, мало ли как оно обернется, менять свое имущество на бумажки-боны с печатью Церкви дураков нет.

Так бы она сказала раньше. Может еще привела бы пару примеров и коротко расписала что нужно делать в таком случае, как вернуть доверие населения к бонам или же как стоит поступить самому Верди. Например – в городе обменять боны на серебро, выписать с запасом, так чтобы покупатель в прибыли остался. И все довольны – у перекупщика прибыль процентов в пятнадцать, а то и тридцать, а ведь он ничего не делал, просто подождал. У Верди – наличное серебро, с которым всегда легче.

Но она, конечно, промолчала. К чему говорить, если ее не спрашивали?

– Война, – продолжил Верди, разглядывая карту. – Гартман и Арнульф вцепились друг другу в глотку, а всё остальное – побоку. Короли дерут друг другу и свои подданым глотки, а миру тем временем грозит опасность и всем плевать. – он покачал головой: – человечество слишком занято борьбой внутри самого себя, чтобы обращать внимания на внешние угрозы.

Она хмыкнула, издала неопределенный звук, который при желании можно было трактовать, как угодно, и «да что вы говорите» и «продолжайте, я так с вами согласна».

– Сегодня вы более разговорчивы чем обычно, магистр. – сухо замечает инквизитор и она не понимает то ли это сарказм, то ли он действительно так считает.

– Приказа говорить не было. – отвечает она и тут же чувствует, что в горле у нее пересохло. Верди наливает в кубок вина и протягивает ей.

– Смочите горло. – говорит он и она – берет кубок и делает несколько глотков. Приказа говорить не было, но приказ выпить – определенно был. Она надеялась, что это не прелюдия к «я не рассмотрел вашу печать, магистр, будьте так добры, скиньте эти тряпки…».

Инквизитор внимательно смотрел на нее, смотрел как она послушно пьет и потом ставит кубок на стол. Вздохнул, потер виски.

– Магистр. – сказал он: – вы мне нужны как союзник, а не как инструмент. Мне нужен ваш ум, а не подчинение приказам. Ваша воля и умение решать проблемы. Ваше желание сотрудничать, а не тихий саботаж рабыни.

– Я сотрудничаю.

– Если бы. Ладно. – он потер лицо, так, словно бы с силой умылся: – давайте выложим карты на стол. Я отдал вам амулет управления вашим ошейником. Вы можете прямо сейчас встать и уйти отсюда… я даже отдам приказ чтобы вас не задерживали. Мне не нужны негодные инструменты, и я не нуждаюсь в рабынях.

– Каков в том смысл? – она пожимает плечами: – я останусь на Цепи.

– … но если вы хотите, чтобы Церковь восстановила вас в правах, хотите чтобы я оформил все как полагается и вернул вам ваш статус и имя, снял обвинения – то вам придется приложить усилия, магистр. Нет ничего бесплатного. Я и так пошел вам навстречу.

– Как же…

– Вы хотите, чтобы я забрал у вас амулет?

– Нет! – она сжала теплую пластину в кулаке: – нет… я…

– Вы не отдадите его. – кивает Верди: – даже если я прикажу. Даже если попытаюсь отнять силой. Видите? Я уже пошел вам навстречу, отдал вам то, что вы цените даже выше, чем собственную жизнь. Надеюсь, вы не испытываете иллюзий что сможете бросить мне вызов? Если я прикажу, а вы не подчинитесь… вы же понимаете, что это будет означать? И все равно не отдадите… – он смотрит прямо на нее: – я уже пошел вам навстречу, магистр и ожидаю от вас того же.

Наступила тишина. Инквизитор сделал паузу, в точь-точь как она сама когда-то делала паузу посередине лекции, в тех местах, которые студенты должны были запомнить. Она сама применяла этот прием, хочешь на чем-то заострить внимание – сделай паузу, дай тишине повиснуть в воздухе.

Она посмотрела на свой кулак с пластиной. Он уже пошел ей навстречу, так он сказал. Да, так и было. Она уже привыкла к тому, что любой, у кого в распоряжении оказалась пластина управляющего амулета – становился ее Хозяином и мог делать с ней все что захочет. К счастью или, к сожалению, желания у всех Хозяев были одинаковыми. Днем она Цепной маг, сжигающий еретиков во славу Церкви, а ночью…

Она открыла рот – сама не зная, что собирается сказать. Может быть, про боны. Может быть, что-то другое. Но полог шатра откинулся и вошла Агнесса.

От неё пахло свежим сеном и лошадиным потом. Ряса была в пятнах, белый клобук сбился набок, седые пряди прилипли ко лбу. Она выглядела так, словно не с фуражирами торговалась, а лично таскала тюки с сеном.

– Фураж будет к утру, – сказала она, садясь на свободный стул. Села тяжело, выдохнула через зубы, видимо пережжённые каналы давали о себе знать Элеонора сталкивалась с таким. Еще несколько месяцев покоя и все восстановится, но Преподобная Мать не дала себе времени на отдых. Двигается осторожно, экономно, так двигаются маги после сильного истощения. Тело помнит боль и бережёт себя, даже когда разум приказывает не обращать внимания.

– Местный староста заломил тройную цену. Пришлось напомнить ему о десятине.

– Серебром бы платить, а не бонами, – сказала Элеонора. И замерла, поражённая тем, что сказала это вслух. Верди посмотрел на неё. Агнесса тоже. Тишина – секунда, две.

– Продолжайте, магистр, – сказал Верди. Голос ровный, без нажима. Так говорят, когда не хотят спугнуть.

– Боны обналичивают в городе. – Элеонора сглотнула. Пальцы сжали пластину крепче. – Десять дней с момента предъявления. Крестьянину нужно до города добраться, там ждать, каждый день – расходы на постой, на фураж для своей лошади. А дома поле стоит, сейчас каждый день на счету. Проще спрятать сено и ждать, пока вы уедете.

Верди хмыкнул. Коротко, без улыбки.

– И что делать?

– Выписать боны с запасом. Процентов десять сверху. Перекупщик в городе обналичит их за вас, останется в прибыли. Вы получите серебро. Серебром платить крестьянину – он не откажет. Все довольны. Сейчас – выписывать боны в двойном размере, чтобы покрыть расходы крестьянина на поездку в город. И с тем фуражом что вам сейчас продадут осторожней, наверняка гниль подсунут. Лучше сразу скажите, что вдвойне заплатите… по-доброму.

Агнесса посмотрела на Верди. Верди вздохнул и сжал переносицу пальцами.

– Хорошо, – сказал он. – Значит так и сделаем.

Он взял со стола связку бумаг, ту самую, перевязанную бечёвкой, и положил перед Агнессой. Та посмотрела на связку, потом на Верди.

– Пустолианская Ересь, – сказал он. Агнесса не притронулась к бумагам. Сложила руки на столе и откинулась на спинку походного кресла из парусины. Поджала губы.

– Я прочитала твою копию, – сказала она. – Дважды.

– И?

– Бред. – Она помолчала. – Опасный бред. За такое раньше сжигали, а сейчас в эпоху гуманизации – клеймят и в ссылку.

– Это не ответ.

– Это единственный честный ответ, Томмазо. Трактат написан человеком, который либо был безумен, либо имел доступ к источникам, которых больше не существует. Половина текста – невнятные пророчества, которые можно натянуть на что угодно. Четверть – космогония, противоречащая учению Церкви настолько, что я понимаю почему Конгрегация его сожгла. И оставшаяся четверть…

– Оставшаяся четверть? – Верди наклонился вперёд.

– Оставшаяся четверть такой же бред, но страшный. Опасный бред, – сказала Агнесса ровно. – Потому что совпадает с тем, что я видела собственными глазами.

Элеонора слушала. Молча, не шевелясь. Но что-то внутри сдвинулось – как шестерёнка, которая долго стояла без движения и вдруг зацепила соседнюю.

– Расскажите мне, – сказала она. – Если вы правда хотите, чтобы я помогла – расскажите.

Верди и Агнесса переглянулись. Короткий взгляд – из тех, что бывают между людьми, которые хорошо знают друг друга, не один пуд соли вместе съели.

– Трактат описывает цикл, – начал Верди, расстилая карту шире, сдвигая кубки и хлеб. – Древние – кем бы они ни были – покинули этот мир давно. Очень давно. Настолько давно, что от них не осталось ничего, кроме обрывков легенд и руин, которые мы даже не всегда распознаём как руины.

– Например Башни, – вставила Агнесса. – Это конечно не совсем руины, они прекрасно сохранились и поныне никого внутрь не пускают, но все же…

– В том числе. – Верди кивнул. – Трактат утверждает, что Древние не просто ушли. Они оставили… стражей. Сущности, которые должны были подготовить мир к их возвращению. Восстановить то, что было разрушено. И когда работа будет завершена – подать сигнал.

– Истинное Дитя, – сказала Элеонора. Она вспомнила первый вечер, обрывки слов Агнессы, которые тогда не складывались в картину.

– Одно из них. – Верди провёл пальцем по карте. – Трактат говорит о нескольких… инструментах, которые Древние оставили. Стражи, что следят за миром. Строители, что восстанавливают. И – судья. Тот, кто должен прожить жизнь среди людей и вынести вердикт.

– Вердикт? – Элеонора нахмурилась.

– Готов ли мир, – сказала Агнесса. – К возвращению.

Тишина. Свеча оплыла, и пламя качнулось, бросив тень на карту.

– Это значит, что Истинное Дитя сейчас… – начала Элеонора.

– Где-то здесь. – Верди обвёл пальцем область на карте. – Ходит среди людей. В чужом облике, с чужой жизнью. Собирает… не знаю что. Впечатления? Опыт? Данные? Я не знаю, как это назвать. Но когда закончит, – он постучал пальцем по карте, – подаст сигнал. И тогда они вернутся.

– И Прорыв… – Элеонора посмотрела на красный кружок на карте.

– В трактате описаны признаки, предшествующие возвращению. – Верди выпрямился. – Аномалии фоновой магии. Странности с животными. Всплески демонической активности – как предвестники, как рябь на воде перед штормом. Не сам Прорыв, магистр. То, что происходит перед ним. Когда барьер между мирами начинает истончаться.

– И вы фиксируете эти признаки, – сказала Элеонора. Не спросила.

– Вторую неделю. – Он кивнул. – Всплески фоновой магии, нарастающие. Крестьяне жалуются – скотина мечется по ночам, собаки воют на пустое место. Молоко киснет, медь покрывается патиной, дети не спят по ночам. В деревне к северу колодец пересох за одну ночь, а в соседней – вода стала красной. Мелочи. По отдельности каждая объяснима.

– Но вместе… – продолжает его мысль Агнесса.

– Вместе они в точности повторяют последовательность, описанную в трактате. День в день, магистр. – Он постучал по бумагам. – Я двадцать лет считал этот текст любопытным бредом.

Агнесса достала из-за пазухи сложенный лист. Развернула, положила поверх карты. Элеонора увидела столбцы – слева даты, справа пометки. Почерк Агнессы – мелкий, аккуратный, монашеский.

– Я свела. – Сказала Агнесса. – Пророчества из трактата – левый столбец. Наши наблюдения – правый. Одиннадцать из четырнадцати совпадений. Три оставшихся ещё не наступили. Если последовательность верна – следующее совпадение через два-три дня. Последнее – через неделю, может полторы.

– А после последнего? – спросила Элеонора, хотя уже знала ответ.

– После последнего – Прорыв, – сказала Агнесса. – Если верить трактату, в этом месте, – она ткнула пальцем в красный кружок, – откроется проход. Демоны пойдут первыми, как всегда. Они не союзники Древних, они… паразиты. Лезут в каждую щель. Когда Святой Августин запечатывал разлом при Первой Демонической – он запечатывал не приход Древних, а демонический Прорыв, который случился попутно, как побочный эффект. И это мне непонятно, ведь Святой Августин учит нас что Древние воевали с Демонами. Это или дверь для Древних или все же Портал Демонов? До тех пор, пока не увижу собственными глазами – не поверю.

– Какая разница? – тихо задает вопрос Верди: – и даже если так – какая нам, в сущности, разница кто придет – Демоны или Древние? Люди даже между собой не могут договориться, думаешь мы потерпим тех, кто бросил этот мир тысячи лет назад и вдруг решил вернуться, забрать его себе?

– Ты еретик, Томаззо Верди. Еретик, не верящий в учение Церкви. В Учении ясно сказано, что…

– Учение – это не догмат, Агнесса. Учение – основа, данная нам для того, чтобы мы учились думать самостоятельно. Если никакого Прорыва или Двери не будет – ну и слава Триаде, значит я всего лишь старый параноик, вернемся в Альберрио, я восстановлю магистра в правах, сниму с нее все обвинения перед Церковью и Инквизицией… – он поднимает руку и демонстрирует перстень с печатью, украшающий его средний палец: – у меня есть полномочия выступать в этом деле от имени Святого Престола. Все что мне нужно будет тогда – это отыскать Истинное Дитя, некую Беатриче Гримани и вашего бывшего ученика, магистр, того самого Лео Штилла.

Вот оно, подумала Элеонора, вот и отравленное лезвие. Конечно все было слишком хорошо для того, чтобы поверить в это. Я дам тебе свободу, магистр… все что нужно – это не просто предать своего ученика, но сделать так, чтобы его поймали.

– Я поняла вас, Квестор. Я все сделаю. – говорит она, наклоняя голову. Один раз она уже предала своего ученика, выдав его следователю… и ведь ее почти не пытали. Она сглотнула. У всего есть цена. У фуража, за который приходится платить вдвойне. У свободы, цена которой слишком высока для нее.