Текст книги "Дракон отдал мое место другой (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Эстера, воспользовавшись этим коротким столкновением, вырвала у служанки золотую булавку и сама прижала края ткани к шву.

– Никто ничего не снимает, – сказала она. – Я выйду в этом платье.

– Ты едва дышишь, – бросил Кайран.

– Зато дышу не как проигравшая.

Она сказала это, глядя на меня.

Я встретила ее взгляд спокойно.

– Проигравшие обычно не заставляют вещи рода рваться на вас в первый же выход.

У нее дернулась скула.

– Вы хотите, чтобы я сломалась? При всех?

– Нет. Хочу понять, сколько еще в этом доме будут натягивать на вас то, что вас не признает.

Иара резко повернулась ко мне.

– Довольно. Ты уходишь.

– Нет, – сказал Кайран.

Теперь уже все замолчали окончательно.

Он перевел взгляд с Иары на меня.

– Она останется.

– Зачем? – спросила Иара.

– Потому что если сегодня мы опять сделаем вид, что ее здесь нет, завтра трещать начнет уже не платье.

Тишина после этой фразы была почти физической.

Я почувствовала, как внутри медленно поднимается не радость и не облегчение. Скорее горькое удивление. Он начал видеть. Пока еще не все. Но уже не мог ослепнуть обратно так легко.

Эстера поняла это тоже.

Ее глаза резко потемнели.

– Значит, опять она.

– Значит, хватит делать вид, что все идет так, как должно, – сказал Кайран.

– А если я не хочу, чтобы она стояла здесь и смотрела, как меня раздевают ваши служанки? – в ее голосе наконец прорезался не шелк, а металл.

– Тогда тебе не следовало надевать платье, которое тебя режет.

Вот теперь он ударил. Без крика. Но точнее, чем хотелось бы любому, кто еще надеялся сохранить лицо.

Эстера отшатнулась так, будто он действительно коснулся ее рукой.

Несколько секунд она просто стояла, потом медленно отдала булавку ближайшей служанке.

– Все вон, – сказала она снова, но уже глуше. – Кроме Иары.

– И Элинар, – добавил Кайран.

Она повернула к нему голову.

– Вы издеваетесь?

– Нет.

– Тогда почему?

Он выдержал паузу.

– Потому что эта вещь касается ее больше, чем кого бы то ни было.

И в эту секунду я поняла сразу две вещи.

Первая: он сказал правду.

Вторая: Эстера ему этого не простит.

Я осталась у окна, пока служанки, краснея и не поднимая глаз, осторожно расстегивали на Эстере рукава и снимали с нее верхние застежки. Бело-золотая ткань сползала с нее почти неохотно, как если бы сама не понимала, как вообще оказалась на этом теле. Когда корсаж наконец ослабили, Эстера втянула воздух так глубоко и жадно, что я почти услышала боль, с которой платье держало ее до этого момента.

На коже под левым ребром тянулся длинный багровый след.

И ниже – там, где лег шов, – едва заметные темные точки. Почти как маленькие ожоги.

Я нахмурилась.

– Это не только ткань, – сказала я.

Иара резко подняла взгляд.

– Что?

Я подошла ближе, игнорируя ненавидящий взгляд Эстеры.

– Покажите ниже.

– Вы ничего не будете мне приказывать, – процедила она.

– Тогда продолжайте носить на себе вещи, которые вас едят.

Кайран шагнул ближе.

– Покажите.

Служанка дрожащими пальцами отвела внутренний слой ткани.

И я увидела тонкую темноватую строчку по подкладке корсажа. Не вышивку. Не обычное укрепление шва. Это был старый защитный узор, который должен был соприкасаться только с определенной кожей во время древних церемоний рода. Я видела его лишь однажды в старой книге внутренних обрядов – мельком, когда мне в шестнадцать лет позволили листать ее под надзором Иара.

– Вы с ума сошли, – сказала я тихо, глядя уже не на Эстеру, а на Иару. – На ней внутренний знак привязки.

– Это невозможно, – резко ответила та.

– Посмотрите сами.

Иара подошла ближе, увидела темный узор – и впервые за все это время по-настоящему побледнела.

Кайран тоже заметил перемену на ее лице.

– Что это?

Она слишком долго молчала.

– Старый шов.

– Ложь, – сказала я. – Это знак для хозяйки рода. Не для красоты. Не для плотности ткани. Для привязки к пламени дома.

Кайран резко повернулся к Иаре.

– Кто распорядился достать это платье?

– Я.

– Кто проверял подкладку?

– Никто не думал…

– А надо было, – сказала я. – Особенно если вы собирались насильно надеть его на женщину, которую даже кольцо не принимает.

Эстера сидела теперь на низком кресле, бледная, с опущенными плечами, и, кажется, только сейчас до нее дошло, что боль в ребрах была не просто расплатой за тугой корсаж. Ее действительно втиснули в вещь, предназначенную не ей. И сделали это так уверенно, будто старая ткань обязана была молчать.

– Почему мне никто не сказал? – спросила она хрипло.

Никто не ответил.

Потому что сказать было нечего.

Потому что либо никто и правда не проверил платье, а значит, играл в опасную игру наугад, либо кто-то проверил и промолчал намеренно.

А второй вариант был уже не унижением, а почти покушением – медленным, красивым, дворцовым.

Я посмотрела на разошедшийся шов. На служанок, которые теперь боялись дышать. На Иару, впервые утратившую свою каменную уверенность. На Кайрана, у которого на лице проступало то самое выражение человека, начинающего понимать, как много решений вокруг него принимали с расчетом на его слепоту.

И вдруг поймала себя на странной мысли.

Сегодня платье разошлось не на Эстере.

Сегодня на ней по швам разошлась вся их красивая версия происходящего.

– Это надо было проверить заранее, – сказал Кайран тихо, но так, что служанки вздрогнули.

– Да, – ответила я.

Он посмотрел на меня.

– Ты знала.

– Я догадывалась. Платье не любит чужих тел.

– Ты не сказала.

Я чуть наклонила голову.

– Правда? После того, как меня три дня подряд учат молчать удобнее? Странно было бы ждать от меня другой щедрости.

Он смотрел еще секунду, потом отвел взгляд. И я увидела: он не может даже по-настоящему осудить меня за это. Потому что слишком многое вокруг уже сделало молчание его собственным оружием против меня.

Эстера вдруг засмеялась. Очень тихо. Почти беззвучно.

Мы все повернулись к ней.

– Что смешного? – спросила Иара.

– Ничего, – сказала она. – Просто удивительно, как быстро женщина в этом доме перестает быть украшением и становится ошибкой, стоит ткани порваться на глазах у правильных людей.

– Никто не говорил, что вы ошибка, – ответила Иара.

– Не нужно. Я уже вижу это по лицам.

Она подняла на меня взгляд.

– И вы этим довольны.

– Нет, – сказала я. – Но, возможно, впервые вы тоже начинаете понимать, что здесь происходит не романтическая сказка о выборе дракона. Здесь кого-то очень старательно втискивают в чужую судьбу. И никого не волнует, сколько крови это оставляет на коже.

Эстера опустила глаза.

На секунду мне показалось, что она сейчас скажет что-то важное. Что-то настоящее. Но вместо этого она лишь выпрямилась и произнесла уже почти прежним, гладким голосом:

– Я бы хотела остаться одна.

– Останетесь, – сказал Кайран.

Потом посмотрел на Иару.

– И это платье больше никто не трогает без моего приказа.

– Кайран…

– Я сказал.

Его голос стал низким и жестким, и даже Иара не сразу нашла что ответить.

Я отошла к двери. Мне больше не нужно было оставаться. Самое важное уже произошло. Шов пошел. Ткань сказала свое. Красивая подмена снова дала трещину. И теперь даже те, кто еще вчера с удовольствием улыбался Эстере в платье хозяйки рода, будут помнить не сияние бело-золотого шелка, а звук рвущейся ткани.

У самого выхода Кайран окликнул меня:

– Элинар.

Я обернулась.

– Что?

Он смотрел на меня тяжело и прямо.

– Кто показывал тебе книгу внутренних обрядов?

Вот теперь я действительно удивилась.

– Вы решили спросить об этом только сейчас?

– Ответь.

– Иара. Когда мне было шестнадцать.

Он перевел взгляд на нее. Слишком быстро. Слишком остро.

И я поняла: в его голове только что сошлось что-то еще.

Что-то, что пока не стало словами.

– Интересный день, – сказала я.

И вышла, не дожидаясь разрешения.

В коридоре воздух показался легче, чем в галерее, полной золота, чужих взглядов и разошедшейся ткани. Нира нагнала меня у лестницы.

– Что там было?

– Платье выбрало честность, – ответила я.

– Это значит?..

– Это значит, что не все вещи в этом доме готовы носить чужую ложь так послушно, как люди.

Мы спускались молча. А я все думала о багровом следе под корсажем, о темном узоре внутри подкладки и о том, как быстро дворец пытается обернуть даже чужую боль в приличную форму.

Сегодня платье хозяйки рода разошлось на другой женщине по швам.

И я знала: завтра в доме будут рассказывать эту историю по-разному.

Кто-то скажет, что виновата старая ткань.

Кто-то – что Эстера слишком нервничала.

Кто-то – что служанки плохо подогнали лиф.

Но некоторые, самые умные, будут помнить главное.

Есть вещи, которые не рвутся случайно.

И есть места, которые можно украсть только на время.

Глава 7. Ночью дракон назвал меня именем, которого не должен был помнить

Глава 7. Ночью дракон назвал меня именем, которого не должен был помнить

Ночь после истории с платьем опустилась на дворец слишком тихо. Так бывает не после улаженного скандала, а после того, который все еще ходит по коридорам в чужих головах и меняет значение каждой мелочи. Днем люди еще могут делать вид, что видели просто неудачную примерку, слабую ткань, каприз старого шва. Но ночью дом начинает думать честнее. Камень запоминает голос, лестницы – спешку, а стены – те слова, которые днем не решились произнести вслух.

Я не спала.

Лежала поверх покрывала в темноте и слушала, как ветер бьется в узкие створки окна. В камине давно догорели поленья. Комната остыла, но мне не хотелось звать Ниру и велеть разжечь огонь снова. После последних дней я слишком часто ловила себя на одном и том же ощущении: любое тепло в этом доме теперь приходится отвоевывать. У камня, у памяти, у людей, у собственной гордости.

На столе у кровати лежал мой список.

Накидка. Красные перчатки. Цепь матери. Южная галерея. Сборник баллад. Лилии. Арш. Платье хозяйки рода.

Последний пункт я вписала уже вечером, когда вернулась после сцены в Большой янтарной галерее. Не потому, что платье было моим по праву факта. А потому, что сегодня я впервые увидела: даже вещь, которую у меня еще не успели отдать, уже успели попытаться отобрать.

Я села, накинула поверх сорочки темный теплый халат и подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, дежурили двое факельщиков. За дальней аркой смутно белел снег у края садовой дорожки. Часть окон восточного крыла уже погасла. Но одно светилось упрямо и ровно. Комнаты Кайрана.

Я смотрела туда слишком долго.

Не потому, что ждала его. Потому что ненавидела себя за то, что все еще иногда пытаюсь угадать, когда в нем кончается удобный наследник рода и начинается человек, который сам не понимает, как оказался в центре этой лжи.

Днем он увидел разошедшийся шов.

Увидел следы на коже Эстеры.

Увидел темный знак во внутренней подкладке.

Услышал, что Иара когда-то сама показывала мне книгу внутренних обрядов.

И все равно этого было мало.

Потому что каждый раз, когда правда поднималась слишком близко к поверхности, он начинал смотреть не на саму рану, а на то, как бы не дать ей растечься по дому.

Я отвернулась от окна резко, почти зло.

Глупо. Бесполезно. Опасно.

Лучше думать о вещах, которые не лгут.

О ткани. О кольце. О следе масла на перчатке. О словах Эстеры: «мне сказали, что так будет проще». О том, как быстро дворец начал стирать меня еще до того, как я успела по-настоящему оказаться для них угрозой.

В дверь постучали.

Один раз.

Тихо.

Слишком поздно для служанки и слишком осторожно для лорд-распорядителя.

Я замерла.

Потом взяла со столика маленький нож для писем и подошла к двери.

– Кто?

Молчание длилось секунду. Затем низкий голос:

– Открой.

Я не сразу поверила, что слышу именно его.

И только потом поняла: если бы хотели соблюсти приличия, он прислал бы слугу. Если бы хотели устроить допрос – стучали бы иначе. Значит, пришел сам. И пришел так, как приходят люди, уже понимающие, что делают что-то, чего делать не стоило.

Я открыла дверь не полностью, только на ширину ладони.

Кайран стоял в темном плаще поверх домашней рубашки, без парадной строгости, без золота, без чужих взглядов на плечах. На висках у него еще оставалась влажность – видимо, только что умывался холодной водой. Или долго стоял на ветру. Лицо казалось усталым сильнее обычного, но не мягче.

– Что вам нужно? – спросила я.

– Впустишь?

– Нет.

Он перевел взгляд на нож в моей руке.

– Ты ждала нападения?

– После последних дней было бы странно ждать цветов.

– Элинар.

– Это все еще не ответ.

Он помолчал, потом сказал:

– Нужно поговорить.

Я чуть приподняла бровь.

– Как неожиданно. А днем вам для этого обычно хватает приказов.

– Не сейчас.

– Зато мне сейчас вполне хватает двери между нами.

Он посмотрел куда-то мимо меня, вглубь комнаты, будто взвешивал, стоит ли продолжать. Потом очень тихо произнес:

– Поговорим не здесь.

– С чего бы?

– Потому что твои стены сейчас слишком хорошо слушают.

Я усмехнулась.

– Наконец-то и вы заметили.

– Элинар.

– Что?

– Пожалуйста.

Вот это было так неожиданно, что я на секунду забыла ответить.

Не само слово. Интонация.

Без железа. Без привычной уверенности человека, которому подчиняются просто потому, что он давно привык не просить.

Я медленно опустила нож.

– Если я выйду, это не значит, что вы снова начнете решать за меня, где мне стоять и сколько молчать.

– Не значит.

– И если разговор мне не понравится, я уйду.

– Хорошо.

– И вы меня не остановите.

Пауза.

– Постараюсь.

Я коротко рассмеялась.

– Уже честнее.

Я накинула поверх халата темную шерстяную накидку – не из тех, что успели украсть, а старую, почти домашнюю, – и вышла в коридор. Кайран посторонился, пропуская меня вперед, но я не двинулась.

– Куда?

– На западную террасу.

– Ночью?

– Там никого.

– Как удобно.

– Именно поэтому.

Мы шли молча. Ночные коридоры всегда казались длиннее дневных. Факелы горели реже. Портреты на стенах становились глубже и злее. У одной из лестниц дремал стражник, но, увидев нас, мгновенно выпрямился и отвел взгляд так поспешно, будто больше всего на свете боялся позже вспоминать, кого видел вместе в этот час.

Западная терраса выходила к старому саду, где зимой почти не гуляли. Каменные перила были холодными до боли. На дальних ветках висели темные остовы фонарей, не зажженных с осени. Здесь действительно никого не было. Только ветер, запах мокрого снега и ночь, которой, кажется, было глубоко все равно, кто кого сегодня предал.

Я остановилась у перил.

– Говорите.

Он не начал сразу. Встал напротив, но не слишком близко. И это уже было непривычно: днем между нами все время оказывались или чужие взгляды, или слишком короткая дистанция, от которой любой разговор становился похож на схватку.

– Кто такая Рианна? – спросил он.

Я тихо выдохнула.

– Значит, вы все-таки пришли не из-за платья.

– Из-за всего.

– Тогда плохое начало. Начинать нужно было бы с извинения.

Он выдержал мой взгляд.

– Не умею красиво.

– А некрасиво?

Молчание.

Потом:

– Я не должен был позволить всему зайти так далеко.

Вот теперь я действительно почувствовала что-то вроде удара под ребра.

Не потому, что этого было достаточно. Потому что он вообще произнес нечто, хоть отдаленно похожее на признание вины. Не оправдание рода. Не ссылку на необходимость. Не холодный приказ терпеть. Прямую фразу.

Но я не собиралась облегчать ему путь.

– Это все? – спросила я.

– Нет.

– Тогда продолжайте.

Он подошел к перилам и положил ладони на холодный камень.

– Я не знал о платье.

– Уже слышала.

– Я не знал, что из твоих комнат выносят вещи.

– И это тоже.

– Я не знал, что Эстеру кто-то учит…

Он запнулся, будто даже подобрать слово было трудно.

– Учит быть мной? – подсказала я.

– Да.

– Как жаль, что ваше незнание не помешало никому делать это прямо у вас под носом.

Он сжал пальцы на камне так сильно, что побелели костяшки.

– Ты думаешь, мне приятно видеть, во что это превратилось?

– Нет. Я думаю, вам неприятно видеть, что это перестает быть управляемым.

– Это одно и то же.

– Ошибаетесь.

Я повернулась к нему всем корпусом.

– Если бы вам было неприятно из-за меня, вы пришли бы раньше. Не после шва, не после кольца, не после сцены за сценой. Раньше.

На лице у него дернулась мышца.

– Я пришел сейчас.

– Да. Когда уже начали трещать вещи, а не только женщина, которую можно было списать на эмоции.

– Элинар.

– Что?

– Хватит.

– Нет. Не хватит.

Я сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Без крика. Без слез. Тихо, почти ровно – и оттого, наверное, страшнее.

– Вы хотите говорить? Хорошо. Тогда слушайте. Меня растили в этом доме как женщину, которая однажды встанет рядом с вами перед огнем. Мне объясняли, как держать голову, как молчать, как двигаться, как носить цвета рода, как читать древние книги и когда отводить глаза. Меня учили быть удобной для вашей власти и красивой для вашего дома. А потом, когда пришло время, меня посадили среди вдов и заставили смотреть, как другую женщину впихивают в мою жизнь. И после этого вы имеете наглость прийти ночью и спрашивать у меня про Рианну?

Ветер ударил сильнее. Я почувствовала, как холод проходит сквозь ткань накидки, но не отошла.

Кайран тоже не двинулся.

– Ты права, – сказал он.

Я моргнула.

Он продолжил, глядя не на меня, а куда-то в темный сад:

– Во многом. Но если я сейчас не пойму, кто и как вмешался в это, завтра уже может быть поздно.

– Для кого?

– Для тебя. Для нее. Для дома.

Я коротко рассмеялась.

– Как удобно, что наконец я появилась в этом списке. Не первой, конечно, но все же.

Он резко повернулся ко мне.

– Не делай вид, что тебе все равно.

– А вы не делайте вид, будто моя боль вдруг стала для вас открытием.

– Я не сказал этого.

– Зато вы все еще ничего не сказали о главном.

– О чем?

– Почему вы вообще позволили этому случиться.

Вот теперь он замолчал надолго.

Очень надолго.

И это молчание, в отличие от многих прежних, не было ни высокомерным, ни расчетливым. Оно было таким, словно он сам ходил внутри него, как по комнате без двери.

– Я думал… – начал он и осекся.

– Что?

– Что так будет правильно.

Я смотрела на него и не верила собственным ушам.

– Правильно для кого?

– Для рода.

– Конечно.

– И для тебя тоже.

На секунду я даже не нашла слов.

Потом подошла ближе.

– Для меня?

– Да.

– Вы сейчас серьезно?

– Элинар…

– Нет, ответьте. Вы и правда решили, что унизить меня при всем доме, отдать мое место другой, а потом не позволить мне уехать – это somehow правильно для меня?

Он сжал зубы.

– Я думал, если все пойдет быстро, тебе будет легче пережить это один раз, а не ждать месяцами.

Я уставилась на него.

И в эту секунду впервые за все время ощутила не только злость.

Почти отвращение.

Не к нему как к мужчине. К тому изломанному, привилегированному способу думать, при котором можно искренне считать жестокость милосердием, если она красиво оформлена и быстро закончилась.

– Вы чудовище, – сказала я тихо.

Он не ответил.

– И хуже всего не то, что вы предали меня, – продолжила я. – Хуже, что вы умудрились при этом считать себя почти добрым.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга, и мне казалось, что я наконец вижу не наследника, не дракона, не мужчину, с которым меня годами сводили как будущую неизбежность. Я видела человека, который всю жизнь привык принимать трудные решения за других и потому потерял способность замечать, где заканчивается ответственность и начинается насилие.

– Теперь вы понимаете, почему я не собираюсь облегчать вам эту ночь? – спросила я.

– Да.

– Хорошо.

Он опустил голову, как будто на миг ему действительно стало тяжело держать собственную осанку. Потом сказал:

– Я не позволю вынести тебя из дома по частям.

Я холодно усмехнулась.

– Слишком поздно. Уже выносят.

– Тогда я это остановлю.

– Нет. Вы это не остановите приказом. Потому что дело давно не в слугах и не в кладовщице. У кого-то здесь есть доступ к слишком многому. К вещам. К внутренним обрядам. К моей жизни. К памяти Эстеры. И, возможно…

Я запнулась.

– И, возможно, к вашей тоже.

Он поднял глаза.

– Ты думаешь, мою память действительно трогали?

– Я думаю, у вас слишком много провалов там, где должно было быть больше ярости. Вы стоите рядом с женщиной, которую три дня втискивают в мою судьбу, и каждый раз ведете себя так, будто чувствуете неправильность, но не можете вспомнить источник. Это либо редкая форма глупости, либо очень аккуратное вмешательство.

Он ничего не ответил.

Но по тому, как потемнел его взгляд, я поняла: мысль уже жила в нем и до моего голоса. Просто он пока не смел впускать ее слишком глубоко.

Ветер снова ударил по террасе. Я зябко подтянула накидку к горлу.

Он заметил это движение и автоматически, почти бездумно, снял с плеч собственный тяжелый плащ.

– Не нужно, – сказала я.

– Замерзнешь.

– Лучше так.

Он все равно сделал шаг и накинул ткань мне на плечи.

От него пахло холодом, дымом и чем-то слишком знакомым, слишком прошлым. Я хотела сбросить плащ сразу. Правда хотела.

Но руки почему-то не двинулись.

И именно в этот момент случилось то, ради чего, наверное, и пришла эта ночь.

Он коснулся пальцами края плаща у моего горла – коротко, почти невесомо, чтобы поправить ткань.

И сказал очень тихо:

– Не стой на ветру так долго, Лина.

Мир не рухнул. Никаких молний не ударило в башню. В саду не взревел зверь. Просто у меня на секунду перестало биться сердце.

Потому что Лина.

Это имя не должно было существовать между нами.

Не теперь.

Не после всего.

Не после того, как он смотрел на меня днями, будто узнает и не узнает одновременно.

Лина – так меня называла мать, когда я была маленькой. И…

Я закрыла глаза на миг.

И он.

Когда мне было семнадцать, после одного зимнего спуска с конем, когда я сломала запястье и от боли впервые разрыдалась при нем, а он сидел рядом на полу лекарской и думал, что я уснула. Тогда он тоже сказал это имя. Один раз. Я запомнила его на годы. Он наутро не повторил. И больше никогда не называл меня так при людях.

Он не должен был помнить.

Если в его памяти действительно была выжженная дыра, то именно это имя должно было исчезнуть одним из первых. Слишком личное. Слишком чуждое той холодной версии нас, которую последние годы всем было удобно видеть.

Я открыла глаза.

Кайран уже понял, что сказал.

Это видно было мгновенно.

По тому, как застыло лицо. Как он отдернул руку. Как в его глазах мелькнуло не раздражение – испуг.

Настоящий.

– Что вы сказали? – спросила я.

Он молчал.

– Повторите.

– Элинар…

– Нет. Повторите то, что сказали сейчас.

Он сделал шаг назад.

Будто расстояние могло отменить уже сказанное.

– Я оговорился.

Я тихо рассмеялась.

– Нет.

– Это ничего не значит.

– Лжете.

– Элинар.

– Вы назвали меня именем, которого не должны помнить.

Он посмотрел на меня так, словно я поднесла к его горлу нож.

И, может быть, это было даже точнее, чем хотелось бы.

Потому что в эту секунду впервые за все дни не я оказалась той, кто стоит на краю раскрывающейся правды.

Он.

– Откуда вы это взяли? – спросила я.

– Не знаю.

– Снова прекрасный ответ.

– Я серьезно.

– А я – нет? Вы думаете, я не слышу разницы между случайной оговоркой и именем, которое человек держит слишком глубоко, чтобы придумать его на ходу?

Он отвернулся, будто ночь за перилами внезапно стала безопаснее моего лица.

– Я не помню.

– Но сказали.

– Да.

– Значит, помните где-то там, куда вас не пускают.

Он резко вдохнул.

– Хватит.

– Нет, не хватит. Не после этого.

Я подошла ближе.

Теперь, если бы он захотел, мог бы схватить меня за запястье, оттолкнуть, приказать замолчать. Но он стоял неподвижно, и именно это делало его уязвимее любой силы.

– Когда вы в последний раз называли меня так? – спросила я.

Он медленно покачал головой.

– Не знаю.

– Зато я знаю.

И, наверное, не должна была говорить дальше.

Но сказала.

– В лекарской. После северного спуска. Когда у меня было сломано запястье и вы думали, что я уже сплю.

Он резко поднял на меня взгляд.

Впервые за все время в нем не было ни роли, ни власти, ни продуманного поведения. Только чистое потрясение.

– Этого… – он осекся. – Этого не может быть.

– Может. Потому что было.

– Я не помню этого.

– Именно. И это должно пугать вас сильнее, чем все мои сегодняшние слова.

Мы стояли так близко, что я видела, как на холоде темнеют его ресницы. Как напрягается горло. Как в нем борются две силы: та, что привыкла не выпускать власть из рук, и та, что впервые за долгое время понимает – кто-то уже хозяйничал в нем без спроса.

– Кто еще знает это имя? – спросил он.

– Мать. Я. Вы.

Он замер.

– Больше никто?

– Никто, кому я бы доверила носить его в этом доме.

Он провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть эту минуту, но не мог.

– Значит, ты права.

– В чем именно?

– В том, что со мной что-то сделали.

Эти слова прозвучали почти беззвучно.

И, к собственному раздражению, я почувствовала не только удовлетворение.

Почти жалость.

Почти.

– И что теперь? – спросила я.

Он опустил руку.

– Теперь я хочу знать, кто.

– Поздравляю. Я этого хочу с первого дня.

– Не язви.

– А что мне делать? Поблагодарить за то, что вы наконец догнали меня в понимании собственной беды?

– Нет.

– Вот и хорошо.

Мы оба замолчали.

Где-то внизу хлопнула ставня. В глубине сада коротко крикнула ночная птица.

– Никому не говори об этом имени, – сказал он наконец.

Я медленно подняла брови.

– Вы опять начинаете приказывать.

– Я прошу.

– Поздно учитесь.

– Элинар.

– Почему?

– Потому что если это услышит тот, кто действительно вмешался…

– То он поймет, что память начала рваться обратно, – закончила я. – Уже понял, наверное. Если слушатели у стен действительно так хороши.

Он тихо выругался себе под нос.

– Значит, тем более осторожнее.

– С какой стати мне беречь вас лучше, чем вы берегли меня?

Это был жестокий вопрос. И правильный.

Он не ответил сразу. Потом сказал:

– Не из-за меня. Из-за себя. Если ты права, значит, тебя не просто хотели убрать. Тебя хотели оставить рядом с тем, кто не должен помнить, почему не может тебя отпустить.

Я похолодела.

Потому что именно так это и звучало, если сложить все последние дни вместе.

Кольцо, которое не принимает.

Эстера, говорящая моими словами.

Платье с внутренним знаком.

Запрет мне уехать.

И имя, вырвавшееся из его рта раньше, чем он успел себя остановить.

– Вы сами это понимаете? – спросила я очень тихо.

– Начинаю.

– Тогда вы поздно проснулись.

– Знаю.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Ночь больше не казалась холодной. Она казалась тесной.

– Я не доверяю вам, – сказала я.

– И не должна.

– Но теперь, видимо, мне придется хотя бы временно предположить, что вам тоже лгут.

– Да.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже.

– Отлично. Хоть в чем-то мы снова совпали.

Он едва заметно усмехнулся. Не весело. Скорее как человек, который нашел в руинах одну знакомую вещь и пока не знает, рад ли этому.

– И что дальше? – спросила я.

– Дальше я найду, кто имел доступ к внутренним обрядам, к твоим вещам и к Эстере одновременно.

– Это длинный список.

– Сузим.

– А я?

– А ты…

Он запнулся.

– Не уезжаешь.

Я фыркнула.

– Вы неисправимы.

– Не из-за контроля.

– Конечно.

– Из-за безопасности.

– Я подумаю, насколько мне приятно слышать это слово из ваших уст после всего.

Я сняла его плащ с плеч и протянула обратно.

Он взял не сразу.

Потом наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

И этого короткого касания хватило, чтобы внутри меня вспыхнула та самая злая, ненужная память тела, о которой я пока не хотела думать.

Я отдернула руку первой.

– Уходите, – сказала я.

– Элинар.

– Что?

– Я правда не знал, что помню это имя.

– Зато теперь знаете.

– Да.

– И я тоже.

Я развернулась и пошла к двери террасы, не оглядываясь. Но уже на пороге услышала за спиной очень тихое:

– Прости.

Я остановилась.

Всего на одно дыхание.

Потом все-таки ответила, не поворачиваясь:

– За что именно, Кайран? Уточняйте. У вас накопилось слишком много.

И ушла.

В коридоре ноги вдруг стали тяжелыми, как после долгого подъема. Я шла быстро, почти зло, и все равно не могла отделаться от одного факта.

Он назвал меня Линой.

И это было страшнее любого приказа.

Потому что приказы можно ненавидеть.

А память, которая прорывается сквозь выжженные места сама, уже не дает так удобно верить, что все между нами умерло именно так, как мне бы хотелось.

Вернувшись в комнату, я закрыла дверь на щеколду, подошла к столу и взяла список. Под последней строкой вывела еще одну.

Имя, которое он не должен был помнить.

Потом положила перо и долго смотрела на чернила, пока они сохли.

Этой ночью дракон назвал меня именем, которого не должен был помнить.

А значит, внутри его памяти трещина стала глубже.

И если через нее уже просачиваются такие вещи, очень скоро наружу может хлынуть нечто куда опаснее для всех нас.