Текст книги "Дракон отдал мое место другой (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 21. Он ревновал меня так, будто уже вспомнил, но еще боялся признать

Глава 21. Он ревновал меня так, будто уже вспомнил, но еще боялся признать

После покоев Эстеры мне впервые стало по-настоящему ясно: дом уже не держит схему в руках так крепко, как думал. Раньше трещины шли по вещам, ритуалам, огню, памяти, но все это еще можно было при желании назвать странностями, дурными совпадениями, болезненной реакцией рода на неудачный обряд. Теперь трещины пошли по людям. Эстера больше не хотела нести на себе мою жизнь. Кайран уже задавал вопросы не как наследник, прикрывающий порядок, а как мужчина, у которого слишком многое украли из головы именно там, где начиналось личное. Иара перестала быть просто ледяной матроной и стала нервничать быстрее, чем позволял ее обычный контроль. А это значило, что дальше удары пойдут не только сверху вниз. Они начнут лететь в стороны.

И именно в такие моменты особенно опасно расслабиться.

Я знала это слишком хорошо.

Поэтому утром, проснувшись после короткого, рваного сна, первым делом не подошла к окну, не спросила у Ниры, кто где был ночью, и не вытащила цепочку из тайника, чтобы снова проверить, не приснилась ли мне она. Нет. Я села за стол и написала на чистом листе три слова.

Юг. Цепочка. Ревность.

Потому что если схема сыплется, ею начинают пытаться управлять тем, что проще всего вспыхивает в людях: страхом, виной, собственничеством.

А Кайран в последние дни уже слишком часто смотрел на меня так, будто внутри него поднималось не только понимание, но и что-то более опасное. Что-то, чему проще дать форму не правдой, а правом.

Этого я боялась не меньше чужих ножей.

Нира вошла, когда я как раз перечитывала список имен, мест и связей.

– Вас ищут.

– Кто именно? Сегодня это уже почти литературный жанр.

– Не распорядитель. Не Иара. И не он.

Я подняла бровь.

– Тогда кто?

– Лорд Дамир Вальтерн. Северный капитан из пограничной линии. Приехал сегодня утром. Сказал, что должен говорить с вами лично по делу, которое касается рухнувшей люстры и южного советника.

Я медленно отложила перо.

Имя я знала. Дамир Вальтерн бывал во дворце редко, но каждый раз после его приездов воздух в совете менялся. Он не относился к числу тех мужчин, которые любят ходить рядом с большой властью только затем, чтобы чувствовать ее тепло. Слишком прямой. Слишком северный. В роду его уважали не за ласковость и не за придворный ум, а за то, что он умел держать границу, не выпрашивая на это отдельного восхищения.

– Где он?

– Ждет в малой оружейной гостиной.

Я посмотрела на нее.

– Милая деталь. Значит, разговор и правда не про чай.

– Мне это не нравится, – сказала Нира.

– Тебе редко нравится что-то, что потом оказывается полезным.

– А вам редко не нравится то, что потом чуть не ломает вам шею.

– Именно поэтому мы так хорошо работаем вместе.

Нира закатила глаза и пошла к шкафу.

– Переодевайтесь хотя бы не как на войну.

– Нет. Именно как на войну. Только такую, где люди еще делают вид, что речь идет о приличиях.

Я выбрала темно-серое платье без гербов, но с узким жестким силуэтом, который не позволял спутать меня с женщиной, идущей просить милости. Волосы собрала сама, быстро и ниже обычного. На шею – ничего. Цепочку, найденную у Эстеры, я пока не носила. Не потому, что не хотела. Потому что слишком хорошо понимала: ее появление на мне раньше времени будет уже не ударом, а объявлением войны, к которому пока не готовы ни они, ни я.

Когда я вошла в малую оружейную гостиную, Дамир стоял у стены с картами северных перевалов и рассматривал один из старых мечей рода так, будто пришел не ко мне, а просто в место, где людям меньше хочется лгать. Высокий, темноволосый, с резким северным лицом и шрамом у подбородка, который делал его не грубее, а точнее. Он повернулся сразу.

– Леди Элинар.

– Лорд Вальтерн.

– Благодарю, что пришли быстро.

– Благодарить пока рано. Я еще не знаю, сколько беды вы мне принесли с собой.

Уголок его рта чуть дрогнул.

– Честно.

– У нас в доме это теперь редкость.

Он не стал тратить время на обмен осторожными фразами. Хорошо. Я уже слишком устала от людей, которые сначала полчаса заворачивают яд в шелк, а потом делают вид, что это и есть содержание разговора.

– Южный советник, которого вы видели во дворце, – начал он, – вчера ночью пытался уехать раньше разрешения.

– Неудачно?

– Да.

– Какая печаль.

– При нем нашли переписку с Лерном и список внутренних служб, задействованных в вечернем приеме перед люстрой.

Я медленно села.

– Продолжайте.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

– Копию я не оставлю. Но вы должны знать содержание. В письмах не названо ваше имя прямо. Только “женщина у старого огня” и “та, на которой дом держит прежнюю форму”.

Я не пошевелилась.

– И что?

– В одном из писем есть фраза: “если мягкое смещение не завершится до конца зимы, убрать объект красиво, без крови на руках дома”.

Вот оно.

Не подозрение. Не настроение. Не дурная интуиция. Прямая формулировка.

Я почувствовала, как внутри поднимается холод, ровный и трезвый.

– Значит, люстра.

– Да.

– И Лерн.

– Да.

– А юг действует уже не сам по себе.

Дамир кивнул.

– Там есть еще одна линия. Не только Саэр. Кто-то внутри дома поддерживал переписку старым шифром вдовствующей линии.

– Иара.

Он не ответил сразу.

– Не обязательно она лично. Но через ее круг – да.

Это уже не удивляло. Но закрепляло.

– Почему вы пришли ко мне, а не к Кайрану?

Он посмотрел на меня прямо.

– Потому что Кайран сейчас слишком близко к тому моменту, когда мужчина сначала рвет стол пополам, а потом думает, что делать с обломками.

Я усмехнулась.

– Значит, вы его знаете.

– Достаточно.

– А меня?

– Достаточно, чтобы понимать: вы начнете с головы, а не с удара в челюсть.

– Лестно. И опасно.

– Правда часто опаснее лести.

Я смотрела на него и понимала: да, именно такие мужчины особенно опасны для дома не по своей амбиции, а по отсутствию привычки к придворной трусости. Они видят схему как военную карту. И если решают, что внутри уже идет грязная игра, ищут не красивое лицо, а линию снабжения.

– Почему вы вообще мне помогаете? – спросила я.

– Потому что если юг протащит долг до конца через женщину, которую дом не признал, север потом будет платить за это кровью мужчин на перевалах. Я предпочитаю закрывать такие вещи раньше.

Честно. Почти неприятно честно.

– И что вы хотите от меня?

– Ничего. Пока. Только чтобы вы знали: вас пытаются убрать уже не через статус, а через скорость. Значит, осталось мало времени до той стадии, когда они начнут ошибаться чаще. А ошибки – полезны.

– Если выживешь до них.

– Да.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

– И еще. Вас будут провоцировать через него.

Я чуть сузила глаза.

– Через Кайрана?

– Да. Это уже видно по тону переписки. Там несколько раз упоминается, что “мужчина начинает возвращаться к прежней траектории” и что “нужно дать ему почувствовать угрозу потери не через документы, а через присутствие чужого”.

Вот теперь я почувствовала, как внутри щелкает еще один замок.

– Чужого, – повторила я.

– Да.

Я медленно выдохнула.

Конечно.

Если не удается удержать мужчину только долгом, памятью и правильными словами, проще всего дать ему ревность. Дать рядом фигуру, на которую можно спроецировать угрозу, и заставить его действовать быстрее, жестче, телеснее. Это почти всегда сбивает человека с прямой дороги в правду.

– Они хотят, чтобы он начал ревновать меня, – сказала я.

– Не только ревновать. Чтобы он попытался закрепить вас собой раньше, чем успеет понять, на что именно его толкают.

Я прикрыла глаза на секунду.

Рианна была права.

И я тоже была права, когда сказала себе утром: ревность.

– Вы знаете, кто будет этим “чужим”? – спросила я.

– Я должен был им стать.

Я резко подняла на него глаза.

Дамир выдержал мой взгляд спокойно.

– В одном из косвенных предложений из переписки было сказано, что “северный гость с достаточно заметной репутацией может ускорить решение без прямого принуждения”. Я получил слишком любезное приглашение остаться во дворце еще на несколько дней и оказался бы идеальной фигурой для этого, если бы согласился играть слепо.

Я коротко рассмеялась.

– Какая изящная мерзость.

– Да.

– И что вы сделали?

– Пришел сначала к вам.

– А не к нему.

– Да.

– Вы уверены, что это правильно?

– Нет. Но это точнее.

Я поднялась. Прошла к окну. За стеклом во внутреннем дворе двое слуг несли корзины с дровами. Обычное движение дня. И от этого вся схема казалась еще более отвратительной. Пока дом подает обеды и меняет занавеси, кто-то рассчитывает, как лучше столкнуть меня в ревность мужчины, у которого и так уже выжгли половину личной памяти.

– Значит, – сказала я тихо, – если вы начнете появляться рядом со мной достаточно явно, они решат, что все идет как надо.

– Да.

– А он…

– Начнет быстрее показывать то, что в нем и так уже поднимается.

Я повернулась.

– И вы предлагаете мне в это сыграть?

– Нет. Предлагаю вам решить, выгодно ли вам использовать уже приготовленную для вас ловушку как обратный ход.

Я смотрела на него долго.

Он не был красив в той опасной придворной манере, которая сразу заставляет женщин забывать о здравом смысле. И слава богу. Мне и без того хватало мужчин, рядом с которыми дом считал нужным ковыряться в моей судьбе руками. Дамир был другим. Надежным скорее по прямоте, чем по теплу. И именно потому его присутствие могло сработать на Кайране сильнее, чем надо. Не как пустой светский флирт. Как настоящая внешняя угроза.

Ненавижу, когда чужая мужская логика становится рабочим инструментом.

– Если я соглашусь, – сказала я, – все должно быть под моим контролем.

– Разумеется.

– Никаких случайных прикосновений, прогулок и двусмысленностей, которыми можно потом торговать в пересказах.

– Согласен.

– Только видимость достаточной близости.

– Да.

– И если я решу остановить все в любой момент, вы остановите.

– Да.

– Хорошо.

Он кивнул. Ни тени лишнего торжества. Тоже хороший знак.

– Тогда начнем с малого. Сегодня вечером в малой картинной галерее будет чай для внутренних линий. Я останусь там дольше обычного и подойду к вам при всех с картой южных перевалов. Дальше – смотрим, кто дернется первым.

– Вы уже все продумали.

– Я живу среди людей, которые решили сделать из моей судьбы настольную игру. Приходится учиться быстрее.

– Уважительно.

– Не привыкайте.

Когда он ушел, я еще несколько минут стояла одна посреди оружейной гостиной и думала, насколько тонко и мерзко они все рассчитали. Не просто дать Кайрану вспомнить. Не просто вернуть ему меня через трещины в памяти. Нет. Подсунуть ему ощущение чужого мужчины рядом со мной и посмотреть, сработает ли зверь раньше правды.

Очень по-мужски.

Очень по-дворцовому.

Очень опасно.

Я знала: если это сработает, он будет злиться не только на “соперника”. На сам факт, что кто-то другой оказался достаточно близко ко мне внешне, пока он сам еще только собирает собственную украденную память по осколкам. А это может толкнуть его к тому самому, чего я не собиралась позволять: к попытке вернуть меня не именем, не правдой и не признанием, а собственничеством.

Нет.

Если он и пойдет ко мне, то не как мужчина, которому стало невыносимо видеть рядом другого. А как тот, кто наконец вспомнит, что именно у него вырвали.

Иначе я и правда стану любовницей собственного прошлого, только теперь уже приправленной чужой ревностью.

Этого не будет.

К вечеру я надела простое темно-зеленое платье без символов. Спокойное. Нейтральное. Именно поэтому в нем особенно хорошо работает чужой взгляд. Волосы оставила ниже, как для обычного внутреннего приема. Все должно было выглядеть естественно. Никакой боевой раскраски. Никакой явной демонстрации. Только достаточная мягкость, чтобы вся грязная механика вокруг меня почувствовала: можно начать провоцировать.

Малая картинная галерея была залита теплым светом. На стенах – портреты мертвых мужчин рода, уверенных в том, что их решения будут жить дольше их самих. На длинном столе – чай, вино, тонкие печенья, сухие зимние фрукты. Людей немного. Именно столько, чтобы слухи потом разошлись быстро и точно.

Я вошла без спешки. Кайран уже был там. Конечно. У окна. В черном. Внутренне собранный так, будто каждое его движение сейчас держится на последнем слое контроля. Иара – у стены с двумя старшими женщинами. Эстера – чуть в стороне, рядом с камином. Бледная, но уже слишком хорошо умеющая скрывать усталость, чтобы дать дому лишнюю слабость. Лерн тоже был здесь. Прекрасно.

Через несколько минут вошел Дамир.

Не торжественно. Просто достаточно заметно, чтобы на него посмотрели все, кто умел оценивать, какой мужчина в каком зале почему оказался. Он поклонился сначала Иаре, потом мне. Не ближе, чем нужно. Но уже достаточно, чтобы по комнате пошел едва ощутимый рябящий интерес.

Я ждала ровно столько, сколько надо. Потом подошла к столику с картами у окна, взяла один свернутый лист и сама шагнула к Дамиру.

– Лорд Вальтерн, – сказала я так, чтобы слышали не все, но достаточно многие. – Вы обещали показать, где юг в последние годы усилил торговые посты у перевалов.

– Разумеется, леди.

Он взял карту. Наклонился ко мне ровно настолько, насколько нужно для разговора над бумагой. Ни больше. И все же в зале этого оказалось достаточно.

Я почувствовала это почти сразу.

Не по людям.

По Кайрану.

Он еще не повернулся. Но воздух с той стороны окна стал другим.

– Здесь, – сказал Дамир, показывая линию на карте. – И здесь. Если юг держит не только долг, но и перемещение посланников через старые линии, то в случае открытого конфликта они будут давить не фронтом, а обходом.

– Очень похоже на их любимый стиль, – ответила я.

– И на стиль тех, кто работает внутри вашего дома.

– Еще точнее.

Я не поднимала головы. Не потому, что боялась встретиться глазами с Кайраном. Потому что хотела дать этому напряжению созреть до конца.

– Он уже смотрит, – сказал Дамир почти беззвучно.

– Знаю.

– Сильно.

– Тем лучше.

– Уверены?

– Нет. Но именно поэтому и продолжаем.

Мы отошли к дальнему столу с вином. Я взяла бокал, он – нет. Хорошо. Пусть рядом со мной он выглядит не как флиртующий идиот, а как мужчина, который пришел говорить по делу. Это опаснее для ревности. И правдоподобнее.

Через несколько минут Кайран подошел сам.

Как я и ожидала.

Не сразу. Но слишком быстро для человека, которому все равно.

– Лорд Вальтерн, – сказал он.

Дамир поклонился ровно.

– Милорд.

– Не знал, что вас так интересуют внутренние карты дома.

– Меня интересуют южные линии и то, насколько глубоко они успели пролезть в ваши коридоры. Леди Элинар задает похожие вопросы.

Прямо.

Хорошо.

Я подняла бокал к губам, но не отпила.

Кайран перевел взгляд на меня.

– Вы нашли общий язык.

– Представьте себе, – ответила я. – В мире еще существуют мужчины, которые умеют обсуждать опасность без приказного тона.

Это попало.

Я увидела сразу.

Не вспышку гнева. Хуже. То короткое, резкое напряжение, которое появляется у мужчины, когда он чувствует рядом с женщиной не просто другого мужчину, а возможность альтернативного способа говорить с ней. Без старого права. Без привычки командовать. Без общей истории, которую можно считать уже своим владением.

– Лорд Вальтерн прибыл по делу, – сказал Кайран слишком ровно.

– Разумеется, – ответила я. – А я, как ни странно, тоже умею разговаривать с людьми по делу без вашего личного надзора.

– Я этого не говорил.

– Но подумали.

Он ничего не ответил.

Потому что да.

Конечно, подумал.

Дамир смотрел на нас обоих так спокойно, будто не человек, а северный лед, на который как ни ступай – он все равно останется твердым. Полезное качество.

– Если вам угодно, милорд, я позже доложу отдельно, – сказал он.

– Мне угодно сейчас знать, о чем именно вы говорите с леди Элинар так увлеченно.

Вот она.

Не приказ еще.

Но уже не нейтральный вопрос.

Я медленно поставила бокал.

– Вот так быстро? – спросила я. – Даже удивительно. Думала, вы продержитесь дольше, прежде чем начнете считать мои разговоры своей внутренней территорией.

Он посмотрел на меня в упор.

– Элинар.

– Что?

– Не играй.

Я коротко рассмеялась.

– Вы удивительный человек. Вокруг меня месяцами строили подмену, кормили другой женщине мои письма, двигали мои вещи, учили мой голос, читали поддельные клятвы, рисовали список мест, где нас нельзя оставлять вместе, а теперь, когда я стою у карты с северным капитаном, это вдруг я играю.

По комнате прошла волна тишины. Не полной. Но достаточной, чтобы ближайшие люди уже не могли делать вид, будто ничего не слышат.

Кайран сделал шаг ближе.

– Я сказал не это.

– Тогда говорите точнее. Сегодня у нас вообще день для точных формулировок.

Его глаза потемнели. И я впервые увидела это уже открыто. Не просто гнев. Не просто усталость. Ревность. Живая. Неловкая. Почти злая на собственное существование.

Он ревновал меня так, будто уже вспомнил, но еще боялся признать, что именно вспоминает.

И хуже всего было то, что я оказалась права.

Им действительно хватило просто поставить рядом с собой другого мужчину, не трогая меня даже пальцем, чтобы в Кайране дернулось что-то гораздо глубже долга, статуса и удобной версии его роли.

Рианна предупреждала.

Дамир предупреждал.

Я сама знала.

И все равно видеть это так близко оказалось неприятнее, чем хотелось.

– Вы хотите, чтобы я ушел? – спокойно спросил Дамир.

Кайран повернул голову к нему.

– Нет. Я хочу понимать, что именно вы делаете рядом с ней.

– Разговариваю, – сказал Дамир. – Это, как ни странно, иногда бывает достаточно.

Снова удар.

Снова точно.

Я не вмешалась. Иногда лучшее, что можно сделать, – это отступить на полшага и посмотреть, как два мужских способа власти впервые сталкиваются не за титул, а за доступ к твоему вниманию.

Это поучительно.

И мерзко.

– Элинар, – сказал Кайран, не сводя с меня взгляда. – Пойдем.

Вот оно.

Приказ, переодетый в просьбу.

– Нет.

– Нам нужно говорить.

– Позже.

– Сейчас.

– Почему? Потому что вам внезапно стало тесно видеть меня рядом с человеком, который не обязан по утрам делать вид, будто я неудобный вопрос для рода?

– Потому что мне не нравится это.

Сказано было слишком честно.

Слишком быстро.

И по тому, как замер он сам после собственных слов, я поняла: да, вырвалось.

– Что именно? – спросила я тихо.

– Все.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается ледяная ясность.

Вот так это и работает. Не память в чистом виде. Не внезапное озарение. Сначала тело. Территориальность. Ярость на чужое присутствие. А уже потом – попытка объяснить это правдой.

Нет.

Я не дам ему использовать меня для этого короткого пути.

– Ваше “не нравится” не дает вам права распоряжаться, с кем и как я стою у карты, – сказала я.

– Я не распоряжаюсь.

– Пока.

– Элинар.

– Нет. Послушайте меня внимательно. Если в вас что-то и правда возвращается, если память рвется обратно через места, имена и чужое присутствие, это не значит, что теперь вам можно приходить ко мне с собственничеством раньше, чем с правдой. Я не стану женщиной, которую внезапно начинают охранять и оттаскивать от других просто потому, что в вас зашевелилось утраченное.

Тишина в галерее стала почти болезненной.

Даже Дамир чуть отвел взгляд, будто понимал: дальше разговор уже не про него.

Кайран смотрел на меня так, будто я только что ударила его туда, где в нем действительно не было защиты.

– Я не это… – начал он.

– Именно это, – перебила я. – Вы ревнуете.

Он замер.

Я продолжила, тихо, но так, чтобы услышал только он и, может быть, Дамир, стоявший рядом слишком спокойно, чтобы не услышать.

– И вы ревнуете не потому, что вспомнили меня до конца. А потому, что тело и зверь уже рвутся к тому, что голова еще не успела признать своим утраченно. Это не одно и то же. И я не позволю вам спутать это со мной.

Он побледнел не сильно. Но достаточно.

Дамир сделал шаг назад.

– Кажется, мое присутствие уже выполнило все, что должно было.

– Да, – сказала я, не глядя на него. – Благодарю.

Кайран перевел на него тяжелый взгляд.

– Мы еще договорим.

– Разумеется, милорд, – ответил Дамир. – Но, надеюсь, не о том, кто из нас стоял ближе к карте. Это было бы слишком мелко даже для такого вечера.

И ушел.

Мудро.

Потому что дальше действительно уже не было места третьему.

Я осталась с Кайраном среди портретов мертвых мужчин рода, чая, которого никто так и не допил, и той густой тишины, которая всегда остается после момента, когда правда оказывается сказана раньше, чем к ней успели приготовиться.

– Ты довольна? – спросил он.

– Нет.

– Но хотела этого.

– Да.

– Зачем?

Я скрестила руки на груди.

– Чтобы увидеть, насколько вы уже мой не только по украденной памяти, но и по живому отклику. И чтобы самой не забыть: если вас толкнуть правильно, вы первым делом идете не к правде, а к праву на меня.

Его лицо стало жестче.

– Я не говорил о праве.

– Вы сказали “пойдем” так, будто все уже решено.

– Потому что хотел поговорить без свидетелей.

– Нет. Потому что вам стало невыносимо видеть, как рядом со мной стоит другой мужчина и говорит со мной не вашим языком.

Он молчал.

Вот и все.

Иногда мужская гордость не умеет спорить с тем, что слишком точно названо.

– Значит, я права, – сказала я.

– Да.

Это “да” вышло глухо. Почти яростно. Но именно поэтому и честно.

– И вам это не нравится.

– Нет.

– Мне тоже.

– Почему?

– Потому что это полезно для схемы. Слишком полезно. Достаточно подставить рядом со мной правильного мужчину, и вы уже готовы забыть, что вообще пришли искать в себе выжженную правду, а не только вытеснять соперника из моего поля зрения.

Он шагнул ближе.

– Я не соперника вытеснял.

– А что?

Он открыл рот. И закрыл.

Правильно.

Пусть сам услышит, как пусто звучит любая попытка смягчить это.

– Вот именно, – сказала я.

– Элинар.

– Нет. Сегодня слушаете вы. Если у вас действительно что-то возвращается, вы не имеете права превращать меня в быстрый путь к собственным воспоминаниям через ревность, прикосновения или силу. Не после всего. Не после того, как меня уже пытались вычистить из дома, а потом убить красиво.

Он смотрел на меня так, будто каждое слово входило слишком глубоко.

– Я понял.

– Нет. Вы только начали.

– Хорошо. Тогда говори дальше.

– Дальше? Хорошо. Дальше я скажу вам то, что вы должны были понять сами. Если другой мужчина рядом со мной вызывает в вас такую реакцию, значит, в вас живо не право. Потеря. И пока вы не научитесь различать эти две вещи, ко мне не подходите ближе, чем сейчас.

Он замер. Потому что да. Это было уже не про игру. Не про ловушку. Не про Дамира. Это было то, чего он сам боялся назвать.

Потеря.

Не будущая.

Уже совершившаяся когда-то внутри него, только тогда ее выжгли так, чтобы он не смог оформить это словами.

– Я не хочу, чтобы тебя касался кто-то другой, – сказал он вдруг очень тихо.

Я закрыла глаза на одно дыхание.

Вот оно.

Голое. Неправильное. Слишком рано.

– Плохо, – ответила я.

– Почему?

– Потому что это все еще не правда до конца. Это только ее первый, самый телесный и самый опасный слой. И потому что я не обязана лечить его вам своим присутствием.

Он провел рукой по лицу.

– Что мне тогда делать?

Я посмотрела на него спокойно.

– Ревновать молча. Вспоминать честно. И не трогать меня, пока не сможете сказать мне не “не хочу, чтобы тебя касался кто-то другой”, а “я знаю, что у нас было, и знаю, что у меня это украли”.

Он долго молчал.

Очень долго.

Потом кивнул.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да.

– И вы правда сможете так?

Он горько усмехнулся.

– Нет. Но попытаюсь.

Вот за такие ответы я и не могла полностью его ненавидеть ровно. Слишком прямые. Слишком поздние. Слишком человеческие в моменты, когда мне было бы легче, будь он просто очередным красивым чудовищем рода.

– Тогда пробуйте подальше от меня, – сказала я.

И пошла к двери.

– Элинар.

Я остановилась.

– Что?

– Дамир не опасен для тебя?

Я все-таки обернулась.

– Вы сейчас серьезно?

– Да.

– Нет. Он опасен для вас. Потому что рядом с ним вам приходится видеть себя не единственным мужчиной, через которого ко мне можно подойти.

Это ударило точно. И я не пожалела.

Потому что пусть лучше он носит эту боль в чистом виде, чем снова попытается утопить ее во мне.

– Ясно, – сказал он.

– Не думаю. Но хоть что-то.

И ушла, оставив его среди карт, чая и собственного слишком живого, слишком раннего чувства.

Когда я вернулась в покои, Нира сразу поняла по моему лицу: случилось именно то, ради чего все и затевалось.

– Он дернулся.

– Да.

– Сильно?

– Сильнее, чем ему хотелось бы.

Нира присела на край стула.

– И это хорошо?

Я подошла к столу, взяла лист, на котором утром написала три слова, и дописала четвертое.

Право.

– Нет, – сказала я. – Это полезно. Но не хорошо.

– В чем разница?

– Хорошее лечит. Полезное помогает выжить. Иногда за счет чего-то еще.

Она кивнула, хотя, кажется, поняла не до конца.

А мне и не нужно было объяснять глубже.

Я и сама слишком хорошо чувствовала, чем все пахнет.

Он ревновал меня так, будто уже вспомнил, но еще боялся признать.

И если я сейчас позволю этой ревности хоть на шаг стать заменой правде, вся схема просто получит новую форму. Более горячую. Более мужскую. Более удобную для тех, кто давно привык, что женщины в таких историях рано или поздно сами соглашаются на роль тайного утешения для чужой вины.

Нет.

Не в этот раз.

Я не для того вытащила из тьмы столько лжи, чтобы в конце самой стать самым мягким способом ее пережить.