Текст книги "Дракон отдал мое место другой (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Он смотрел так, будто хотел запомнить каждое слово заново, уже без чужой выжженной руки между нами.

– А если бы не начало?

– Тогда я бы все равно не стала любовницей собственного прошлого.

Он нахмурился.

– Что это значит?

Я улыбнулась очень коротко и очень зло.

– Это значит, Кайран, что я не собираюсь соглашаться на тайные ночи, поздние объяснения, случайные прикосновения и ту вашу часть, которая теперь вдруг просыпается из-за трещин в памяти, если при свете дня у меня продолжают красть имя, роль и право. Я не стану женщиной, которую вспоминают телом в опасных местах, а потом снова теряют в удобной политике утром.

Эти слова попали точно.

Я увидела.

Потому что, возможно, именно к этому его сейчас и тянуло. Не в пошлом смысле. Глубже. Вернуть утраченное самым коротким путем – через близость, через то, что тело уже помнит, даже когда голова еще отстает. Мужчины часто путают это с правдой. Иногда искренне.

– Я не предлагал тебе этого, – сказал он тихо.

– Пока нет.

– Ты уверена, что я бы стал?

– Да.

Он помолчал.

Потом без всякой защиты ответил:

– Возможно.

Вот за эту честность я и ненавидела его сильнее всего.

Потому что она приходила слишком поздно и слишком точно.

– Тогда считайте, что я ответила заранее.

– Жестко.

– Зато выживу в процессе.

Снова тишина.

Но уже другая.

Не рвущаяся от скрытого притяжения. Наоборот. Выстроенная. Я обозначила границу. Он услышал. И это было важнее, чем если бы мы еще раз начали мериться болью.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда никаких… таких ошибок.

– Не называйте это ошибками. Слишком мягко.

– Тогда никаких попыток вернуть прошлое самым коротким способом.

– Уже лучше.

Он кивнул.

– Но я все равно хочу вернуть память.

– Возвращайте.

– И если я вспомню все…

Я перебила:

– Тогда и поговорим. Не раньше.

– А если вспомню, что любил тебя еще до обряда?

Вопрос был прямой. Почти жестокий.

Я выдержала его взгляд.

– Тогда вам придется жить с тем, что любили женщину, которую позволили переписать при себе.

Он отвернулся первым.

Хорошо.

Пусть хоть раз несет этот вес без возможности переложить его на мой ответ.

Когда я уходила, он не пытался меня остановить. Только сказал уже в спину:

– Северная галерея больше не будет для них удобным местом.

Я остановилась у арки.

– Ошибаетесь.

– Почему?

– Потому что теперь, когда я знаю, зачем она им была нужна, это место уже работает и против них тоже.

Он ничего не ответил.

И я ушла.

По дороге к своим покоям я думала только об одном.

Я не стала любовницей собственного прошлого.

Не потому, что не чувствовала, как оно иногда поднимается между нами через огонь, свечи, галереи и имя, которое он не должен был помнить.

А потому, что слишком хорошо знала цену такой роли. Женщина, которой при свете дня отказывают в праве, а в темных коридорах возвращают обрывки утраченного телом, всегда оказывается проигравшей первой.

Этого я им не отдам.

Ни роду.

Ни ему.

Ни памяти, которая решила просыпаться слишком поздно.

Глава 20. В покоях другой женщины я нашла вещь, которой меня когда-то клялись беречь

Глава 20. В покоях другой женщины я нашла вещь, которой меня когда-то клялись беречь

После северной галереи я окончательно поняла: дальше нельзя ждать, пока все придет ко мне само. Да, трещины уже шли по дому. Да, Кайран начал видеть собственные дыры. Да, Эстера перестала держаться за красивую версию своей победы так крепко. Но этого все еще было мало. Пока мы втроем только реагировали, кто-то четвертый или пятый продолжал двигать саму конструкцию. А значит, мне нужен был не просто очередной разговор. Мне нужно было войти туда, где следы их работы еще не успели убрать. В покои Эстеры. Не по приглашению. Не с любезным чаем и неловкими признаниями. Одной. Тихо. Тогда, когда она будет не там. Утро помогло само. Нира, как всегда, узнала нужное раньше, чем я успела спросить. – Леди Эстера ушла к лекарю в нижнее восточное крыло, – сказала она, поправляя шторы. – Ее вызвали на перевязку руки. С ней только одна старшая горничная и мальчик с подносом. Я подняла голову от записей. – Сколько времени? – Если лекарь не будет торопиться, не меньше получаса. Может, больше. – Этого хватит. Нира резко обернулась. – Нет. – Да. – Даже не пытайтесь делать вид, будто я не поняла по вашему лицу, куда именно вы собрались. – Тогда не заставляй меня тратить время на объяснения. Она подошла ближе, уперла руки в спинку кресла и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который с утра собирается сунуть руку в жернова. – Вас там поймают. – Возможно. – Это восточное крыло. После люстры они и так уже нервные. – Поэтому и не ждут, что я полезу туда днем. – Именно потому и ждут. Я встала. – Нира. – Нет. – Я не спрашиваю разрешения. – А я не даю вам спокойно делать глупости без последнего честного сопротивления. Я коротко усмехнулась. – За это тебя и держу. Она не улыбнулась. – Что вы ищете? Я на секунду задумалась. Правильный ответ был слишком длинным: следы подмены, чужие руки в моей жизни, вещь, которую могли переносить из моих комнат к ней, знак глубже платьев и цветов. – Узел, – сказала я. – Мне нужен узел. Не нитка. Не след. То, чем они скрепляли ее роль с моей жизнью. Нира тяжело выдохнула. – Тогда идите хотя бы не через главную лестницу. – Уже лучше. – И если найдете что-то важное, не стойте там думать слишком долго. Вы это любите. – Я подумаю потом. – Вот именно этого я и боюсь.

Восточное крыло днем пахло иначе, чем ночью. По утрам и к полудню там всегда было больше лекарственных трав, теплой воды, легких духов и той бесполезной мягкости, которой богатые дома любят обкладывать женщин, чтобы легче было делать вид, будто их тут не ломают, а берегут. Я шла через внутренний проход между кладовой белья и маленькой галереей, где раньше держали летние клетки для певчих птиц. Никто не ожидал, что я знаю этот ход. А я знала. Когда тебя с детства готовят к дому так тщательно, ты запоминаешь не только бальные залы, но и все места, где потом удобно прятать чужие решения. У дверей покоев Эстеры никого не оказалось. Либо слишком полагались на лекаря и расписание, либо действительно уже начали слишком нервничать и перегруппировались не там. Я остановилась, прислушалась. Тишина. Потом слабый шелест занавеси изнутри – обычный сквозняк. Я вошла.

Ее покои были не такими, как мои. Светлее. Мягче. Слишком старательно подстроенные под женщину, которой полагалось выглядеть успокаивающей версией нового порядка. Но именно в этой мягкости уже проступали чужие, несочетаемые слои. На туалетном столике – сладкие южные духи и рядом мой старый темный гребень с черным камнем. У окна – белые лилии в вазе и книга, которую я оставляла в южной галерее до того, как ее начали переставлять под вкус Эстеры. На кресле – тонкая шаль из Саэра, а на ширме – накинутая моя зимняя накидка, та самая, исчезнувшая первой из гардеробной. Я подошла и провела пальцами по ткани. Моя. Не похожая. Не “в духе”. Моя. Даже внутренний шов, который я когда-то велела Нире укрепить темной ниткой, был на месте. Значит, они не просто копировали мой силуэт. Они буквально переносили мои вещи по кускам туда, где собирали новую хозяйку. Я не удивилась. Уже нет. Но злость внутри все равно поднялась быстро и чисто. Только сегодня мне нужна была не злость. Мне нужна была точность. Я начала с комода у кровати. Верхний ящик – перчатки, платки, южная вышивка, лекарская мазь от ожога и два письма с печатями Саэра. Второй – ленты, мелкие флаконы, пустая коробочка от кольца. Третий был закрыт. Не на замок. На внутренний крючок, который открывался только если знать, где именно надавить сбоку. Интересно. Я надавила. Ящик подался. Внутри лежало меньше, чем я ожидала. Именно поэтому стало тревожнее сразу. Когда люди прячут по-настоящему важное, они редко забивают тайник множеством вещей. Там лежали: сложенный вчетверо лист, тонкая цепочка с маленьким знаком огня, два засушенных стебля горной полыни и маленький кожаный мешочек. Я взяла лист первым. Это было не письмо. Скорее памятка. Почерк распорядителя. Короткие указания. «Не оставлять у северной стены после сумерек». «На общих ужинах не допускать прямой посадки напротив». «После ритуалов обязательно менять запах в покоях». «Южные вещи добавлять постепенно». «Не давать старым предметам из ее комнат лежать вместе». Ее. Не имя. Но мне и не нужно было. Я и так поняла: это часть той самой карты, о которой говорила Эстера. Инструкция по обращению не с женщиной, а со связкой. С чем-то, что боятся спровоцировать лишней близостью, лишним запахом, лишним предметом. Я перевела взгляд на кожаный мешочек. Развязала тесемку. Внутри оказался пепел. Темный, почти серый, с мелкими золотистыми крупицами. Я поднесла ближе и сразу поняла, что это не обычная зола. В ней чувствовался запах сожженной бумаги и чего-то травяного, ритуального. Письма. Мои? Ее? Старые страницы? Может быть, сожженные куски того, что уже не нужно было хранить целиком, но нельзя было просто выбросить в обычный огонь. Я поставила мешочек обратно. И только потом взяла цепочку. Она была тонкой, темной, почти незаметной. На конце – маленький знак, не герб рода и не женское украшение в обычном смысле. Символ внутреннего огня, которым иногда отмечали предметы, прошедшие через личную клятву защиты. У меня на секунду перехватило дыхание. Я знала эту вещь. Не сразу – глазами. Сначала телом. Как внезапно узнаешь старый шрам под одеждой, хотя не видел его годами. Потом память догнала. Это была не просто цепочка. Это был оберег. Когда мне было шестнадцать, после одного зимнего обряда в малой часовне, Иара сама надела мне его на шею и сказала: «Пока этот знак на тебе, огонь рода не позволит взять тебя изнутри тихо. Потеряешь – это будет уже твоя глупость». Тогда мне казалось, что это одна из тех полумистических семейных фраз, которыми взрослые любят пугать девочек перед входом во взрослую жизнь. Но я носила цепочку долго. Очень долго. Потом однажды она исчезла. Я искала ее, но мне сказали, что, видимо, сама потеряла при переодевании перед летним приемом. Я еще тогда удивилась, потому что застежка у нее была крепкая. И вот теперь она лежала в тайном ящике другой женщины. Вещь, которой меня когда-то клялись беречь. У меня в глазах потемнело. Не от боли. От такой густой, ледяной ярости, что на секунду стало трудно дышать. Я сжала цепочку в ладони. Теперь все вставало в новый, еще более мерзкий порядок. Они не просто тащили к ней мои привычки и письма. Они снимали с меня то, что должно было защищать, и прятали у нее. Может быть, как трофей. Может быть, как часть перепривязки. Может быть, чтобы убрать с меня лишний слой сопротивления перед подменой. Как именно – я пока не знала. Но сам факт был уже достаточен. Кто-то в этом доме много лет назад сознательно снял с меня защиту и потом еще лгал, что я сама потеряла ее по глупости. Я опустилась на край кресла, все еще сжимая цепочку, и впервые за весь этот день ощутила не просто злость, а почти желание крови. Не красивой мести. Не светского поражения. Настоящего удара туда, где потом не скрыться за приличиями. Потом заставила себя встать. Не сейчас. Сначала – понять. Потом – бить. Я снова посмотрела на памятку распорядителя. На пепел. На полынь. Полынь здесь особенно интересовала. Ее часто использовали в очистительных и глушащих смесях, когда нужно было сбивать чужую “узнаваемость” у огня и запаха. Значит, это был уже не просто тайник Эстеры. Это был рабочий ящик подмены. Здесь держали то, чем ее роль подстраивали и подкручивали. Я быстро сунула памятку за корсаж, цепочку – в рукав, а ящик закрыла так, чтобы снаружи ничего не изменилось. Забрать все было бы глупо. Пропажу заметят сразу. Но оберег я им больше не оставлю. Ни на час. И в этот момент за дверью послышались шаги. Я замерла. Не одна пара. Две. И женский голос. Слишком близко. Я быстро огляделась. Балконные занавеси – слишком прозрачные. Ширма – рискованно. Узкая дверь в гардеробную – единственный вариант. Я метнулась туда за секунду до того, как открылась главная дверь. В гардеробной было тесно и пахло тканью, лавандой и чем-то лекарственным. Я прикрыла створку не до конца и замерла, прижавшись спиной к шкафу. В комнату вошли Эстера и Иара. Сердце ударило так сильно, что я на миг испугалась: они услышат его прямо сквозь шелк платьев. – Сядь, – сказала Иара. Голос у нее был холодный, но не ледяной. Хуже. Собранный. Эстера не ответила сразу. Только медленно прошла к креслу. По звуку я поняла: она устала больше, чем хотела показать. – Люди начинают говорить, – сказала Иара. – Они и так говорили с того дня, как вы посадили ее смотреть на мою коронацию, – ответила Эстера устало. – Не употребляй это слово. – Почему? Потому что оно слишком точно описывает, что вы хотели устроить? Или потому, что коронация из этого так и не вышла? Я застыла еще сильнее. Это был уже не разговор наставницы и подопечной. Это была трещина. – Осторожнее, – сказала Иара. – Я слишком долго была осторожной. – Недостаточно. Иначе вчера ты бы не позволила себе ту фразу за ужином. – Какую именно? Что ей идет этот цвет? Но это правда. Тишина. Даже я через узкую щель почувствовала, как изменился воздух. – Правда, – медленно произнесла Иара, – не всегда полезная вещь. – Для вас – возможно. – Для рода. – Не прикрывайтесь родом каждый раз, когда вам неудобно признать, что вы переоценили собственный контроль. Я почти увидела лицо Иара, хотя стояла в темноте за платьями. – Ты забываешься. – Нет. Я просто больше не хочу быть настолько удобной, чтобы меня можно было до конца сшить из чужой жизни. На это Иара ответила не сразу. Потом тихо сказала: – Поздно. Эстера рассмеялась. Очень коротко. – Вот это и есть ваша главная ошибка. Вы все время думаете, что если начали что-то достаточно давно, то это уже нельзя остановить. – Тебе нечем это останавливать. – Возможно. Но у нее – есть. Снова тишина. Я почувствовала, как ладонь с цепочкой становится влажной. Значит, даже здесь, в полузакрытых разговорах, Эстера уже перестала делать вид, что можно победить меня красиво. Она видела – как я и Рианна, и теперь, кажется, уже частично сам Кайран, – что схема не закончится моей тихой ликвидацией в их пользу. Слишком многое в доме продолжало узнавать меня раньше ее. – Ты начинаешь звучать опасно, – сказала Иара. – Нет. Просто устало. – Усталость плохой советчик. – А вы хороший? Послышался шорох ткани. Видимо, Иара подошла ближе. – Послушай меня очень внимательно. Если ты сейчас начнешь дергаться, говорить не тем людям лишнее и показывать слабость там, где от тебя ждут устойчивости, ты утонешь первой. И не в поэтическом смысле. Эстера молчала. Потом спросила: – А если я скажу Кайрану все? У меня по спине прошел лед. Иара ответила мгновенно. Слишком мгновенно для невиновного спокойствия. – Ты не скажешь. – Почему? – Потому что тогда юг рухнет, а следом – и ты. Твоя мать, твой брат, весь остаток дома Саэр. И потому что он все равно сначала придет к ней. Я закрыла глаза на одно дыхание. Значит, Иара уже видела это too clearly. Видела, что как только Кайрану начнет возвращаться не только память, но и прямое право выбирать, его первая тяга в правде пойдет не к удобной расплате по долгу. Ко мне. – Вы боитесь не его, – тихо сказала Эстера. – Вы боитесь того, что он слишком поздно, но все же начнет узнавать ее раньше всех ваших формул. – Я боюсь хаоса, – отрезала Иара. – Нет. Вы боитесь, что дом сам выберет не ту женщину, в которую вы уже вложили столько грязной работы. Я не слышала ответа сразу. Только шаг. Потом еще один. – Отдыхай, – сказала Иара. – И запомни: пока ты держишься, у тебя еще есть место. – А если я не хочу такого места? – Тогда у тебя не будет никакого. Дверь открылась и закрылась. Шаги Иара ушли. Осталась только тишина. Я подождала еще несколько секунд, но Эстера не двигалась. Только очень медленно, со странным, хриплым звуком выдохнула. Потом всхлипнула. Один раз. Будто не собиралась плакать, но тело решило за нее. Я стояла за тканями и слушала, как она плачет уже не так, как в оранжерее. Там были слезы женщины, которая поняла ловушку. Здесь – слезы женщины, которой только что снова напомнили цену любой попытки вырваться. Это было не красиво. Никакого литературного изящества. Просто глухое, едва сдерживаемое рыдание человека, который действительно слишком долго носил на себе мою жизнь, пока та резала его по швам изнутри. Я стиснула в рукаве цепочку сильнее. И вдруг поняла: если сейчас выйду из гардеробной, разговор между нами изменится навсегда. Или сломается. Или рванет так, что мы обе уже не вернемся в прежние роли даже внешне. Поэтому я осталась в тени. Не из жалости. Из расчета. Иногда лучше услышать чужую правду так, как она падает, когда человек думает, что его никто не видит. Через пару минут Эстера все же взяла себя в руки. Я услышала воду в кувшине, шорох платка, скрип ящика комода. Потом шаги к окну. Потом – почти беззвучно: – Я больше не хочу. Эти четыре слова повисли в комнате и легли мне под кожу хуже любого крика. Не хочу чего? Роли? Долга? Его? Моей жизни на себе? Всего сразу? Я так и не успела додумать. Потому что в коридоре снова послышались шаги, и теперь они шли быстрее. Мужские. Кайран. Я узнала его по ритму раньше, чем услышала голос. – Эстера. Он вошел без стука. Конечно. Я вжалась в тень еще сильнее. – Что вам нужно? – ее голос уже почти собрался, но краснота в нем еще слышалась. – Почему ты не сказала мне про советника Саэра сразу после люстры? Прямо. Без заходов. Хорошо. Значит, и он начал резать красивую ткань, а не любоваться ею. – Потому что не знала, насколько далеко он зашел. – Ложь. – Нет. – Ты знала, что юг не отпускает эту схему без дополнительного нажима. – Да. Но не знала, что они решат перейти от давления к убийству именно так. Кайран молчал. Потом спросил: – Что у тебя в ящике? У меня внутри все сжалось. Эстера тоже замолчала слишком резко. – О чем вы? – Не лги мне хотя бы сейчас. Шаги. Он подошел к комоду. Я поняла это по звуку. Если он откроет нижний тайник сейчас – увидит пропажу цепочки. Увидит пустое место. И тогда все рванет прямо здесь. Я уже приготовилась выйти. Но Эстера опередила. – Не трогайте. В ее голосе было столько паники, что даже у меня по спине прошел холод. Кайран остановился. – Почему? – Потому что там не то, что вы хотите найти. – А что я хочу найти? – Подтверждение, что все вокруг вас лгали не по мелочи, а глубже. И да, вы его найдете. Но не так. Тишина. Потом очень тихо: – Ты знала. – Да. – И молчала. – Да. – Почему? Долгая пауза. Когда Эстера заговорила снова, голос у нее был не просто усталым. Голым. – Потому что они обещали, что если я выдержу роль до конца, все перестанет болеть. Это ударило не только в него. Во мне тоже. Потому что в этих словах было все. Ее ошибка. Ее надежда. Ее унижение. Ее настоящая причина держаться так долго. Кайран очень медленно выдохнул. – Ничего не перестало, – сказал он. – Я уже заметила. Он подошел ближе, судя по звуку. – Что они у тебя забрали? Эстера молчала. – Что они положили сюда? Молчание. Еще шаг. – Эстера. И тогда она сказала фразу, после которой я поняла: прежней игры уже не будет ни для кого. – Они положили сюда то, что когда-то сняли с нее. Кайран ничего не ответил. И я почти видела его лицо в этот момент. – Что именно? – Спросите у своей тетки, почему вещи, которыми клялись беречь женщину рода, потом оказываются в ящике той, кого на нее натягивают. Вот это уже было слишком близко к цепочке в моем рукаве. Я поняла: если останусь еще хоть минуту, кто-то из них либо откроет ящик, либо вспомнит слишком быстро, и тогда я застряну в комнате как третья правда, к которой не готовы оба. Я выскользнула из гардеробной бесшумно в тот редкий момент, когда они оба стояли спиной к шкафам. Через вторую дверцу, ведущую в малый проход для прислуги. Сердце било так сильно, что на лестнице пришлось остановиться и прижать ладонь к камню стены. В рукаве лежала цепочка. В голове – разговор. А внутри росло то страшное, ясное знание, которое уже не оставляет человеку роскоши жить по-старому. В покоях другой женщины я нашла вещь, которой меня когда-то клялись беречь. И услышала, как сама эта женщина больше не хочет нести на себе мою жизнь. Теперь схема трещала уже не только снаружи. Она начала рваться изнутри, по тем людям, которых сама же и сшила слишком грубо. А это всегда значит одно. Финал перестает быть управляемым.