Текст книги "Дракон отдал мое место другой (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Глава 14. Меня пытались убить так красиво, будто это был танец

Глава 14. Меня пытались убить так красиво, будто это был танец

После часовни я долго не могла избавиться от ощущения, что весь дворец теперь дышит иначе. Не потому, что кто-то уже знал о погасших свечах предков. Наоборот. Снаружи все оставалось почти прежним: слуги носили подносы, жгли лампы в длинных галереях, закрывали ставни на ночь, а старшие дамы, должно быть, уже разложили сегодняшний день по удобным версиям, в каждой из которых было достаточно приличия, чтобы пережить еще один ужин. Но для меня дом изменился. После башни и часовни его стены перестали казаться просто враждебными. Они стали похожи на тело, внутри которого идет старая болезнь, и я наконец начала различать ее жар.

Ночь пришла тяжелая, без снега, с сырым ветром, который бил в окна так, будто хотел добраться до камня. Я сидела у стола, перечитывала записи и пыталась удержать в голове все сразу: Лиору, старую сделку, выжженную память мужчин, лицо судьбы, свечи, отшатнувшийся огонь, знак на пустом месте в часовне. Когда фактов становится слишком много, они начинают мешать друг другу, как люди в тесной комнате. Тогда нужно брать один и вести за собой остальные.

Сегодня таким фактом была не башня и не огонь.

Сегодня главным было другое.

Они больше не могли рассчитывать, что я просто обиженная женщина, которая мечется между унижением и ревностью. Слишком многое уже пошло не по их плану. А значит, дальше они либо попробуют купить мое молчание, либо напугают сильнее, либо уберут красивее.

Я почти сразу поняла, что третий вариант мне нравится меньше всего.

Нира вошла уже поздно, когда огонь в камине догорел до красных углей.

– Вам передали приглашение на завтрашний вечер.

– Как мило. Куда теперь зовут женщину, которую так старательно стирают из дома?

– На малый зимний бал в Серебряной галерее.

Я подняла взгляд.

– После всего?

– Да. Леди-матрона решила, что дому нужно показать спокойствие. Сказала, что открытый вечер в узком кругу снимет лишнее напряжение после последних… событий.

Я тихо усмехнулась.

Конечно. Когда дом чуть не треснул у огня, когда платье разошлось на другой женщине, когда свечи в часовне погасли не по правилам, лучшее средство – музыка, свечи, танцы и люди в драгоценностях, делающие вид, что все происходящее укладывается в красивую светскую форму.

– Эстера будет там?

– Если сможет стоять на ногах и улыбаться, то да.

– А я?

– Вас приглашают как члена внутреннего круга дома.

Я медленно откинулась на спинку кресла.

– Как великодушно. Значит, днем меня лучше прятать в покоях, а ночью можно выводить как доказательство, что в семье все прекрасно.

Нира помолчала.

– Вы пойдете?

– Разумеется.

– Я так и думала.

– И правильно. Если они решили прикрыть трещины музыкой, я хочу быть там, когда пол снова начнет ехать под ногами.

Серебряная галерея была одним из самых красивых и самых лживых мест дворца. Длинный зал с высокими узкими окнами, зеркальными вставками между колоннами и десятками подвесных ламп в серебряных чашах. Здесь проводили вечера, где никто не говорил прямо, но каждый шаг, каждый танец, каждый бокал вина означал больше, чем половина официальных решений совета. Если женщину выводили сюда после скандала, это значило: дом еще не готов признать ее проигравшей. Если ее не звали вовсе – это значило обратное.

Меня звали.

Значит, пока я еще была слишком заметной, чтобы убрать меня окончательно без риска.

И именно поэтому мне стоило быть особенно внимательной.

К вечеру Нира одела меня в темно-синее платье без лишнего блеска. Ткань была плотной, мягкой, с холодным серебряным отблеском по складкам. Не праздничное сияние, а скорее ночная глубина. Хороший выбор. Сегодня я не хотела соревноваться с чужими драгоценностями. Мне нужно было выглядеть так, будто я пришла не на бал, а пережить очередной красивый акт чужой лжи и запомнить всех, кто танцует слишком уверенно.

– Украшения? – спросила Нира.

– Только серьги.

– Волосы выше или оставить ниже?

Я посмотрела на свое отражение.

– Ниже. Сегодня мне не нужен вид женщины, которая просит, чтобы ей любовались. Пусть боятся смотреть дольше, чем им удобно.

Нира коротко кивнула. Она давно уже перестала спорить там, где понимала: я не просто выбираю платье, а собираю броню.

Перед тем как выйти, я машинально открыла ящик стола и коснулась кончиками пальцев дневника Лиоры под двойным дном сундука. Не для суеверия. Для памяти. В последние дни мне слишком часто пытались доказать, что память можно перенастроить, выжечь, заменить чужой интонацией и тканью. Значит, мне нужно было держать свои якоря крепче.

В галерее музыка уже играла, когда я вошла. Медленная, струнная, с низкими переливами, которые хорошо ложатся на светские улыбки и тихие разговоры. Людей было не слишком много – только внутренние линии рода, несколько старших военных, две семьи, тесно связанные с советом, и те женщины, которые любили быть рядом с новым центром силы. Иара стояла у дальнего конца зала, разговаривая с женой северного наместника. Морайя, конечно, была тут же. Кайран – ближе к окну, с бокалом в руке, в черном праздничном камзоле без лишней роскоши. Эстера стояла рядом с ним.

На ней было светлое платье цвета холодного жемчуга. Скромнее прежних. Умнее. Без явной попытки надеть на нее символы, которые уже успели оттолкнуть ее вслух. Кисть все еще скрыта тонкой перчаткой, но лицо – спокойное, почти мягкое. Слишком мягкое. Как после дня, в который женщину долго учили, какую именно слабость можно показать, чтобы она не выглядела поражением.

Когда я вошла, на меня посмотрели сразу многие. Не открыто. Как всегда, сначала через зеркала, потом поверх бокалов, потом будто случайно обернувшись в разговоре. Хорошо. Пусть смотрят. Дом, который так боится моего присутствия, сам делает все, чтобы оно оставалось заметным.

Я прошла вглубь зала. Поклонилась Иаре ровно настолько, насколько требовал приличный яд.

– Леди-матрона.

– Элинар. Я рада, что ты все же решила не усугублять последние дни демонстративным отсутствием.

– Я тоже рада, что в этом доме еще помнят: демонстративное отсутствие – слишком дорогой подарок тем, кто его ждет.

Она ничего не ответила. Только едва заметно сжала пальцы на бокале. Прекрасно.

Музыка сменилась. Люди начали разбиваться на пары. Первый танец в таких вечерах всегда значил больше остальных, потому что показывал, кого дом считает парой хотя бы на один вечер и на один взгляд зала.

Кайран сделал то, чего я ожидала.

Подал руку Эстере.

Не резко. Не напоказ. Почти мягко.

Она посмотрела на него и вложила пальцы в его ладонь.

Зал облегченно выдохнул. Я почувствовала это почти физически. Вот. Смотрите. Все по-прежнему. Все красиво. Мужчина и женщина, которых вам велят считать центром рода, все еще выходят в свет. Можно снова притворяться.

Я стояла у колонны и смотрела, как они выходят на середину галереи. Не ревнуя. Это было бы слишком просто. Гораздо хуже: я смотрела, как дом изо всех сил старается склеить свою разбитую версию будущего музыкой и шагами.

И именно тогда заметила еще одну вещь.

Люстру над серединой зала.

Старая серебряная конструкция с тонкими подвесами, свечами и множеством хрустальных нитей. Слишком тяжелая для одного центрального крепления. Обычно за ней следили идеально, потому что если такая вещь падает, падает красиво только в балладах. В жизни она убивает.

Почему я посмотрела туда именно в тот миг, я не знаю.

Может быть, потому что одна из хрустальных нитей вдруг качнулась не в ритм музыке.

Может быть, потому что в темноте над сводом мелькнул едва заметный блеск металла.

Может быть, потому что в последние дни мне приходилось замечать вещи раньше, чем они успевают стать бедой.

Я замерла.

Музыка продолжала течь.

Кайран и Эстера делали первые шаги танца. Четкие, ровные, почти безукоризненные. Она держала спину слишком прямо. Он – слишком спокойно. И все же я уже видела, что под этой гладкостью идет трещина. Он танцевал с ней не как мужчина рядом со своей долгожданной женщиной. Как человек, которому велели продолжать красивую линию там, где у него под ногами уже шаткий пол.

И тогда я увидела нить.

Тонкую темную нить у крепления люстры.

Не часть декора.

Не просто тень.

Нить.

Перерезанную почти до конца.

Я двинулась раньше, чем успела подумать, как это будет выглядеть со стороны.

Сначала шаг. Потом еще один. Потом быстрее.

Кто-то обернулся. Морайя нахмурилась. Иара уже явно собиралась решить, что я опять намерена сорвать их красивую вечернюю декорацию.

Я не стала ничего объяснять.

На середине движения музыка вдруг сбилась на одной длинной ноте.

А потом люстра пошла вниз.

Не сразу. Медленно. Почти величественно.

Вот почему мне потом и пришла в голову эта мерзкая мысль: меня пытались убить так красиво, будто это был танец.

Потому что сначала все выглядело как часть движения. Свет качнулся. Хрусталь зазвенел. Серебро повернулось в воздухе. И лишь в следующую секунду стало понятно, что тяжелая конструкция срывается ровно туда, где я только что должна была оказаться, если бы продолжала идти обычным шагом.

– Элинар! – крикнул кто-то.

Я рванула в сторону.

Кайран отпустил Эстеру мгновенно и тоже двинулся ко мне, но опоздал бы, если бы я не успела сама.

Люстра ударилась о пол так, что камень под ногами дрогнул. Хрусталь разлетелся, свет погас сразу в половине зала, несколько свечей полетели на ковер, люди закричали, кто-то отшатнулся, кто-то наоборот бросился ближе. Музыка оборвалась.

Я стояла в двух шагах от осколков и чувствовала только одно: слишком близко.

Если бы я шла медленнее. Если бы не посмотрела вверх. Если бы задержалась у Иары еще на одну колкость. Если бы не сделала лишний шаг раньше.

Меня бы сейчас собирали с пола красивыми, блестящими кусками между музыкой и дамскими криками.

Кайран оказался рядом первым.

– Ты ранена?

– Нет.

– Покажи руки.

– Кайран…

– Покажи.

В его голосе было столько ледяного, опасного гнева, что даже Иара, подошедшая следом, на секунду остановилась.

Я подняла ладони. Несколько мелких царапин от хрусталя на левой кисти, не больше.

Он посмотрел вниз, на разбитую люстру, потом резко поднял голову вверх – к креплению.

И я увидела, как лицо у него меняется.

Не тревога.

Не светский ужас.

Ярость.

Настоящая.

Та, которую уже не спрятать ни под манерами, ни под долгом рода.

– Никого не выпускать из галереи, – сказал он так тихо, что стало страшнее крика.

Зал замер.

– Милорд… – начал один из старших военных.

– Я сказал: никого.

Стражи у дверей мгновенно встали плотнее.

Эстера подошла ближе только через несколько секунд. Слишком бледная. Глаза расширены. Перчатка на правой руке дрожала.

– Это должно было упасть на нее, – сказала она едва слышно.

И я повернула голову к ней.

В ее лице не было торжества. Ни тени. Только ужас. Не притворный. Не выученный. Настоящий.

И снова мне стало неудобно ненавидеть ее просто.

Именно это меня разозлило еще сильнее.

– Спасибо, – сказала я холодно. – Приятно, что вы хотя бы не делаете вид, будто это вышло случайно.

Она моргнула.

– Я…

– Потом, – отрезал Кайран.

Он уже смотрел на крепление люстры. Один из стражей полез наверх по узкой лестнице обслуживания, другой держал свет. Через мгновение сверху донесся голос:

– Нить перерезана, милорд.

По залу пошел шепот.

Теперь все. Теперь даже самые вежливые идиоты этого дома не могли списать произошедшее на старость серебра, каприз крепления или дурной знак от непогоды. Это была попытка убийства.

Красивая.

Тихая.

Почти торжественная.

И очень удобная. Потому что если бы я погибла посреди танца, можно было бы долго рассуждать о трагедии, о судьбе, о том, как неосторожно старые вещи иногда падают на тех, кому и без того тяжело.

Меня передернуло.

Кайран заметил это.

– Уведи ее отсюда, – сказал Иара одной из старших дам.

– Нет, – ответила я раньше, чем кто-то двинулся.

Иара повернулась ко мне.

– Элинар, не сейчас.

– Нет, именно сейчас. Я хочу видеть лица людей, которые будут делать вид, что это их тоже потрясло.

– Ты не в себе.

– Напротив. Я, кажется, впервые за весь вечер как раз очень в себе.

Кайран посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Останешься у стены и не сдвинешься с места.

– Вы опять приказываете.

– Да.

Я хотела ответить что-то колкое, но в этот момент увидела, как один из советников слишком быстро отвел глаза от крепления наверху. Слишком быстро. Не как человек, который в ужасе. Как человек, который заранее понял, что план сорвался.

Я запомнила это лицо.

Низкий лоб. Узкий рот. Седой висок слева. Дом Лерн.

Может быть, он просто трус. А может быть, нет.

– Хорошо, – сказала я. – У стены так у стены.

Потому что иногда удобнее выглядеть уступившей, если в это время можно смотреть.

Следующие минуты галерея жила в странной смеси хаоса и ледяного порядка. Стражи перекрыли двери. Слуги убрали горящий ковер. Женщины сбились в группы и шептались уже не скрываясь. Мужчины старались делать лица, будто пытаются понять, кто мог пойти на такую подлость, но я слишком ясно видела: многие думают не только об этом. Они думают, кому теперь будет выгодна неудавшаяся смерть.

Иара ходила между людьми, как тонкий нож в дорогих ножнах, – спокойно, собранно, опасно. Морайя была бледна, но скорее от злости, чем от испуга. Эстера стояла отдельно, будто ее случайно вынесло на берег после чужого крушения. И только Кайран не играл.

Он вел себя как дракон, у которого прямо в зале попытались отнять то, что он все еще сам не до конца решился назвать своим.

Эта мысль пришла мне слишком резко.

Я тут же разозлилась на себя.

Не за смысл. За точность.

Когда первый шок схлынул, он подошел ко мне снова.

– Ты видела что-то до падения?

– Да.

– Что именно?

– Темную нить у крепления. Она качнулась не в такт музыке.

– Почему не крикнула сразу?

– Потому что не люблю выглядеть истеричной дурой раньше, чем правда успеет обрушиться всем на головы.

Он коротко прикрыл глаза.

– Не сейчас, Элинар.

– Как раз сейчас. Меня только что едва не размазало по вашему семейному паркету вместе с хрусталем. Уж право на дурной тон я сегодня заслужила.

Он ничего не ответил.

Потому что спорить с этим было нечем.

– Кто стоял выше на балконе обслуживания? – спросила я.

– Никого не должно было быть.

– Это не ответ.

– Его ищут.

– Плохо ищут. Ищите не того, кто резал нить, а того, кто знал, где я окажусь, если выйду на середину зала.

Он резко посмотрел на меня.

– Ты думаешь, цель была именно в тебе?

Я уставилась на него.

– А вы полагаете, в люстре внезапно взыграла личная неприязнь к танцам?

В его взгляде вспыхнуло что-то тяжелое.

– Да. Цель была в тебе.

Вот так просто.

Без обходов.

Без приличий.

И почему-то именно от этой прямоты у меня на секунду стало холоднее, чем от самого падения.

Эстера подошла, когда он еще стоял рядом.

– Кайран.

Он повернул голову.

– Что?

Она сглотнула.

– Вы должны отпустить людей. Сейчас все это выглядит как признание, что вы сами знаете, на кого была направлена попытка.

Я посмотрела на нее внимательнее.

Она говорила правильно. Логично. Почти так, как говорила бы женщина, которая думает не только сердцем, но и опасностью. И все же под ее словами было что-то еще.

Страх.

Не только за себя.

За то, что если Кайран открыто покажет: целью была я, дом уже не сможет притворяться, что я всего лишь неудобное прошлое.

– Она права, – сказала Иара откуда-то слева. – Если удержим всех здесь слишком долго, получим больше слухов, чем ответов.

– Слухи уже есть, – ответил Кайран. – Ответов пока нет.

– Тогда найди их без театра, – сказала она.

Я перевела взгляд с одного на другую.

Удивительно, как быстро после попытки убийства люди в этом доме снова начинают обсуждать не то, кто хотел крови, а насколько красиво выглядит реакция на нее.

– Может, просто назовем вещи своими именами? – спросила я. – Меня пытались убить. Внутри вашего дома. На вечере, который должен был показать спокойствие. И вы уже спорите не о том, кто держал нож, а о том, как будут выглядеть последствия.

Тишина вокруг нас стала ощутимой.

Хорошо.

Пусть хоть на секунду им станет стыдно. Хотя бы рефлекторно.

Кайран посмотрел на меня долго.

Потом произнес:

– Никто не выйдет, пока я не услышу каждого, кто стоял рядом с галереей обслуживания до танца.

– Милорд… – начал кто-то.

– Каждого.

На этот раз никто не спорил.

Допросы шли прямо в соседней комнате у галереи. Слуги, стражи, музыканты, распорядители света, мальчик, отвечавший за свечи на балконе. Люди приходили и уходили, бледные, напряженные, слишком старательно контролирующие лица. Я сидела у стены, как он велел, и запоминала. Не слова – лица после. Один старый скрипач был в ужасе, но чистом. Горничная с лестницы плакала по-настоящему. Молодой стражник отводил глаза слишком быстро, но скорее из страха перед наказанием. А вот тот седой Лерн, которого я заметила раньше, после короткого разговора с Кайраном вышел не испуганным. Злым.

Я это запомнила тоже.

Эстера все это время оставалась в галерее. Никто ее не уводил. И впервые за все время я видела на ней не роль, а человека, который уже не может до конца держать маску. Она сидела в кресле у колонны, слишком прямо, почти не двигаясь, и только раз позволила себе коснуться левой рукой правого запястья – там, где под перчаткой еще жила боль от кольца. Увидев это, я вдруг поняла, насколько тонка сейчас граница между нами. Меня только что попытались убить красиво. Она же сидела в том же зале и понимала, что, если бы я погибла, ее положение стало бы не лучше, а страшнее. Потому что после красивой смерти одной женщины всегда приходит очередь второй – если она знает слишком много.

Это понимание не сделало меня мягче.

Но сделало внимательнее.

Когда последний из слуг вышел из соседней комнаты, Кайран вернулся в галерею. Лицо у него было таким, что даже музыка, если бы кто-то попытался ее снова начать, умерла бы на первой ноте.

– Ничего? – спросила Иара.

– Почти.

– Почти – это не ответ.

– Один из стражей видел человека в темном плаще на лестнице обслуживания перед первым танцем. Лицо не разглядел.

– И?

– И этот человек имел право там быть только по личному допуску распорядителя или советника внутренней линии.

Вот теперь в зале снова стало тихо.

Потому что это уже не было нападением неизвестного безумца из прислуги. Это было нападением изнутри.

И все это поняли.

Я тоже.

– Значит, кто-то в доме решил, что пора перейти от тихого стирания к красивому падению люстры, – сказала я.

Кайран перевел взгляд на меня.

– Да.

– И что теперь?

– Теперь они пожалеют, что промахнулись.

Это было сказано так спокойно, что несколько человек в галерее невольно опустили глаза.

Я не отвела взгляд.

– Не превращайте это в очередной мужской спектакль о мести, – сказала я тихо. – Мне нужны ответы, а не эффектные наказания не тем людям.

Он подошел ближе.

– Я знаю.

– Правда? Пока ваш дом слишком часто путал одно с другим.

– Я уже понял.

– Поздновато.

– Да.

Он сказал это без спора.

И в этот миг я вдруг увидела еще кое-что. Не только ярость. Вину. Не ту гладкую, красиво сказанную. Настоящую. Тяжелую. Как будто каждый новый удар по мне теперь ложился ему не просто на совесть, а на внутреннюю кость.

Неожиданно это не принесло мне облегчения.

Только усталость.

Людей в итоге все же отпустили, но не сразу. Слишком многие уходили с белыми лицами. Слишком многие старались не оглядываться на меня, будто боялись, что встреча глазами сделает их свидетелями глубже, чем им хотелось бы. Морайя прошла мимо, не сказав ни слова, и в ее молчании было больше ненависти, чем в любой колкости. Лерн задержался у двери на долю секунды дольше и только потом вышел. Запомнить. Проверить. Не упустить.

Эстера осталась почти последней. Когда она проходила мимо меня, я сказала очень тихо:

– Вы знали?

Она остановилась.

Повернула голову.

И в ее лице снова было то, что я уже видела у нее в покоях.

Страх.

– Нет, – ответила она.

Я поверила.

Почти сразу. Ненавижу такие моменты.

– Но вы не удивлены, – сказала я.

Она прикрыла глаза на секунду.

– В этом доме уже трудно чему-то удивляться.

И ушла.

Когда галерея опустела, я наконец почувствовала, как дрожат руки. Не от слабости. От того отложенного удара, который приходит позже, когда тело понимает: еще немного, и оно бы не стояло, а лежало на камне под серебром, воском и стеклом.

Кайран заметил это.

– Ты идешь со мной.

– Нет.

– Да.

– Восхитительно. Вы все еще думаете, что это лучший способ разговаривать с женщиной, которую только что пытались убить.

– Я не спрашиваю, Элинар. Я не оставлю тебя одну после такого.

Я резко подняла голову.

– После такого? Интересный предел заботы. Люстра должна была почти размозжить мне голову, чтобы вы наконец решили, что мое одиночество в этом доме больше не выглядит прилично?

Он выдержал удар молча. Потом сказал:

– Да.

Я замолчала.

Потому что это была грубая, почти отвратительная правда, и именно поэтому в ней нечем было ответить красиво.

– Хорошо, – сказала я. – Но только до моих дверей. Дальше я иду одна.

– Нет.

– Кайран.

– Я сказал.

– А я говорю: если вы переступите порог моих покоев без разрешения, я, возможно, впервые за эти недели ударю вас чем-то тяжелым не только словами.

И вот тут он едва заметно, почти мрачно усмехнулся.

– Это хотя бы будет честно.

Мы шли молча. Коридоры уже пустели. Ветер стучал ставнями. На стенах колыхался свет ночных ламп. Я слышала его шаги рядом и слишком остро ощущала: если бы сегодня люстра все-таки упала точно, этот человек сейчас шел бы не рядом со мной, а за моим телом. И от этой мысли становилось странно. Больно не потому, что мне хотелось его жалости. Больно потому, что слишком многое в нас уже не укладывалось в простую схему предал – потерял – исчез.

У самых дверей моих покоев я остановилась.

– Дальше не надо.

Он не сразу ответил.

Потом сказал:

– Поставлю стражу.

– Нет.

– Это не обсуждается.

– Обсуждается все, что касается моих дверей.

– После сегодняшнего – нет.

Я устало прикрыла глаза.

– Вы хоть понимаете, что стража у моих покоев будет выглядеть не как забота, а как еще одна клетка?

– Пусть.

– А мне не все равно, как это выглядит.

– Мне уже не все равно, что может случиться, если я этого не сделаю.

Эти слова снова прозвучали слишком честно.

Я ненавидела эту честность. Она всегда приходила слишком поздно и портила мне удобную ненависть.

– Один человек, – сказала я. – Снаружи. Не у самой двери. И только до утра.

Он кивнул.

– Хорошо.

– И никакой Иары, никакого распорядителя и никакой Морайи в этом решении.

– Разумеется.

– И еще.

– Что?

– Завтра вы покажете мне список тех, кто имел доступ к балкону обслуживания.

Он помедлил.

– Да.

– Не врете?

– Нет.

Я смотрела на него долго. Потом кивнула.

– Тогда до утра, милорд.

Он не ушел сразу.

Несколько секунд просто стоял и смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но понимал: сегодня любой лишний звук между нами может стать хуже молчания.

Потом все-таки произнес:

– Если бы ты не посмотрела вверх…

– Но я посмотрела.

– Да.

– И потому я все еще жива. Давайте хотя бы один вечер не будем обсуждать красивые сослагательные конструкции.

Он медленно кивнул.

– Хорошо.

И ушел.

Я вошла в покои, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Меня пытались убить так красиво, будто это был танец.

И хуже всего было не то, насколько близко это оказалось.

Хуже было то, что теперь я знала точно: кто-то в доме перестал верить, что меня можно сломать одними только подменами, письмами, тканью и огнем.

А значит, дальше все действительно будет идти быстрее.

И гораздо грязнее.