Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы (СИ)

Текст добавлен: 24 апреля 2026, 12:30

Текст книги "Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 20. Зима на выживание

Большая беда пришла не криком.

Не ночью.

Не в тот час, когда все и без того ждут худшего.

Она вошла утром – вместе с санями, на которых привезли сразу двоих из дальнего поселка, потом еще троих к полудню, а к вечеру уже стало ясно: это не просто тяжелая неделя и не цепь случайных простуд.

Снежная лихорадка пошла по округе.

Я поняла это, когда у второго больного увидела тот же сухой жар в глазах, тот же тяжёлый кашель, тот же рваный свист в груди, что у женщины, привезенной накануне. А потом у третьего – такую же ломоту в суставах, у четвертого – почти ледяные пальцы при горящем лбу. И когда Тисса пришла ко мне с лицом серым от тревоги и сказала:

– Из нижнего поселка вестовой. Там слегли уже семь домов.

Я даже не удивилась.

Слишком много признаков складывалось в одну картину.

– Закрываем приемную под обычных, – сказала я. – Все простые случаи – в левое крыло. Правое полностью под лихорадку. Кашляющих не мешать с ослабленными после ран.

– Там мест не хватит.

– Значит, хватит на полу, пока не хватит в кроватях.

Тисса кивнула и ушла, не тратя ни слова на лишний ужас.

В этом и было достоинство севера: здесь редко плакали до дела.

Сначала делали.

К полудню лечебница уже гудела.

На кухне Веда варила сразу в двух котлах – похлебку и крепкий жаропонижающий отвар. Марта носилась с тазами, полотном, кружками, будто у нее вместо костей были пружины. Кайр во дворе распределял людей и подвозки, решая, кого оставить на доме, кого гнать за припасами, а кого – по дорогам с вестью, чтобы везли больных сюда только в тяжелом состоянии, а не всех подряд.

Рейнар взял на себя наружный порядок.

Сначала я даже не заметила, как это произошло.

Просто в какой-то момент во дворе перестали спорить, у ворот исчез хаос, у саней появилась очередь, а люди начали входить не толпой, а так, чтобы мы успевали брать каждого по тяжести.

Когда я вышла на крыльцо на минуту, чтобы вдохнуть мороз и не упасть от духоты палат, увидела его у ворот.

Без плаща.

С обледеневшими ресницами.

С тяжелым голосом, который перекрывал и ветер, и кашель, и мужские споры:

– Этих двоих – сразу в правое. Женщину с ребенком – к Тиссе, она скажет, где ждать. Не ломитесь все в один проход, если хотите, чтобы внутри кто-то остался живым!

Люди слушались.

Не потому что перед ними лорд.

Потому что в такие часы всем нужен тот, кто умеет держать строй не хуже, чем крышу в метель.

Он увидел меня.

Подошел не сразу – дождался, пока очередные сани не сдвинутся к навесу.

– Сколько?

– Уже девять тяжелых, – ответила я. – И это только с утра.

– Нижний поселок почти лег.

– Знаю.

– Я отправил двух людей на дальнюю дорогу, чтобы заворачивали сюда только тех, у кого уже идет грудь. Остальным велел держать жар дома и не гнать лишний раз по морозу.

Я быстро кивнула.

– Правильно.

Он смотрел на меня пристально.

Слишком пристально.

– Ты ела?

– Нет.

– Элина.

– Рейнар, если вы сейчас начнете…

– Я не начну. Я просто прикажу Веде сунуть тебе миску в руки.

Я устало прикрыла глаза.

– Это почти одно и то же.

– Нет. Это поздно, но полезно.

И вот тут я все-таки чуть не улыбнулась.

Почти.

Совсем краем губ.

Потому что в разгар беды даже наши самые тяжелые разговоры становились проще. Не легче. Именно проще. Там, где смерть дышит в затылок сразу нескольким людям, не до красивых ран.

– Хорошо, – сказала я. – Пусть сунет.

– Уже.

Конечно.

Я даже не удивилась.

Веда и правда поймала меня у входа в левое крыло и вручила миску густого бульона с таким лицом, будто защищала не мой желудок, а сам порядок мира.

– Пока не доешь, в палату не пущу.

– Ты забываешься.

– А ты забываешь жрать.

Пришлось есть.

Стоя.

У стены.

Слушая, как в соседней палате заходится кашлем ребенок, а в коридоре Марта спорит с кем-то, кто хочет проскочить без очереди.

К вечеру стало ясно: это уже не просто вспышка.

Это зима на выживание.

Люди шли и шли.

Не толпой, нет – север умеет терпеть до последнего. Но как раз в этом и беда: если уж сюда везут, значит, дома уже не справились.

Правое крыло наполнилось тяжёлым дыханием, жаром, мокрыми лбами и тем густым больничным воздухом, где смешаны дым, пот, травы и страх.

Я ходила от койки к койке, не замечая, сколько часов прошло.

Меняла отвар.

Слушала грудь.

Проверяла жар.

Решала, кого держать у печи, кого переселить ближе к окну, кому нужно больше воды, а кому, наоборот, меньше, чтобы не захлебнулся кашлем.

Дарек рвался встать, услышав весь этот шум.

– Лежите, – сказала я резко.

– Там люди…

– А вы сейчас сами наполовину покойник.

– Я не баба на перине.

– Нет. Вы хуже. Вы упрямый идиот с дырой в боку.

Он зло выдохнул и отвернулся к стене.

Хорошо.

Значит, силы есть спорить.

В соседней палате женщина из дальнего поселка снова задыхалась, но уже не так страшно. Яр спал прямо у ее кровати, свернувшись клубком в отцовском тулупе. Сойру к вечеру разрешили пройти по коридору до окна, и он, бледный, худой, но упрямо живой, стоял там, завернувшись в одеяло, и шепотом рассказывал Марте, что когда вырастет, станет “главным по жару”.

Марта фыркнула и чуть не расплакалась одновременно.

Лечебница держалась.

На пределе.

На зубах.

На руках.

Но держалась.

Кайр пришел ко мне уже в сумерках, когда я сидела на табурете у дальней палаты и писала новый список нужного – уголь, жир, чеснок, ткань, сухие доски для временных перегородок, еще теплые чулки, если где-то найти.

Он опустился рядом на корточки.

Лицо осунулось.

Под глазами легла серая усталость.

– Нижний тракт перекрыт. Дальше в снег не пройти без сменных лошадей.

– Значит, будем драть местных, – ответила я, не поднимая головы. – У кого есть – дадут. У кого нет – принесут руками.

– Уже начали.

Я кивнула.

– Хорошо.

Он посмотрел на список.

– Ты пишешь, как военный интендант.

– А ты говоришь, как человек, которому давно стоило признать, что я и правда здесь хозяйка.

Кайр чуть улыбнулся.

– Я это признал раньше других.

– Знаю.

И именно это сейчас было опаснее всего.

Потому что признание, данное вовремя, всегда глубже оседает в душе, чем самое тяжелое позднее раскаяние.

Я подняла голову.

– Сам как?

– Живой.

– Не геройствуй.

– А ты?

– То же самое.

Он хотел сказать что-то еще.

Я это увидела.

Но в конце коридора уже показался Рейнар.

Шел быстро, чуть хромая от усталости, с мокрым снегом на сапогах и новым списком в руке.

Остановился в двух шагах.

Посмотрел сначала на меня, потом на Кайра.

И вот опять – этот воздух.

Не сцена.

Не мужская драка.

Не глупая ревность, которой можно было бы даже посмеяться.

Нет.

Что-то серьезнее.

Как будто два человека молча признают друг в друге силу, но ни один не собирается уступать ни шага в том, что считает своим долгом.

– Из верхнего хутора везут еще троих, – сказал Рейнар.

Он говорил со мной.

Но я видела: половина его внимания все равно отмечает, как близко сидит ко мне Кайр, как устало я опираюсь локтем на стену, как между нами уже давно нет той осторожной официальности, которая была в начале.

– Каких? – спросила я.

– Один старик, одна девочка, один мужчина. Девочка тяжелая.

Я встала сразу.

– Печь в третьей палате разогреть. Марте скажи – чистое белье туда. Тиссе – готовить место у окна и горячую воду.

– Уже сказал, – ответил он.

Я на миг замерла.

Потом кивнула.

– Хорошо.

Кайр тоже поднялся.

– Я встречу сани.

– Нет, – одновременно сказали мы с Рейнаром.

Оба.

Разом.

И оба тут же это услышали.

Я первая выдохнула.

– Кайр, мне нужен ты у Дарека. У него к ночи снова пойдет жар от злости, если его не занять чем-то.

Кайр коротко усмехнулся.

– Понял.

Он ушел.

Рейнар остался.

– Ты слишком устала, – сказал он тихо.

– Да.

– Тогда почему еще стоишь?

– Потому что если сяду сейчас, потом уже не встану быстро.

Он смотрел на меня так, будто хотел подойти ближе.

Очень хотел.

Но все еще помнил, что право на это у него не возвращается вместе с полезностью.

– Элина.

– Что?

– Позволь мне хотя бы часть этой ночи нести с тобой.

Я подняла глаза.

Вот так.

Просто.

Не как приказ.

Не как муж.

Не как лорд.

Как человек.

И именно это было тяжелее всего.

– Вы и так несете, – ответила я. – Иначе двор бы уже захлебнулся.

Он покачал головой.

– Я не об этом.

Конечно.

Я знала.

Слишком хорошо.

Но сейчас было не время.

– Тогда позже, – сказала я.

Слово вырвалось само.

Позже.

Не “нет”.

Не “не надо”.

Позже.

Он тоже это услышал.

По тому, как изменилось лицо, я поняла: услышал очень ясно.

Но не стал брать больше, чем ему дали.

Только кивнул.

– Хорошо.

И ушел к воротам.

К ночи буря лихорадки накрыла лечебницу целиком.

Новые сани приехали.

Девочка и правда была тяжелой – худенькая, с запавшими глазами и таким жаром, что я, приложив ладонь ко лбу, почувствовала страх впервые за весь день. Старик захлебывался кашлем. Мужчина еще держался, но грудь уже брало опасно.

Правое крыло дышало хрипом и огнем.

Левое – усталостью и тревогой.

Кухня держалась на одной Веде и двух ее помощницах.

Тисса двигалась по дому как старая, злая, несгибаемая ось, вокруг которой вертелся весь этот хаос.

Марта уже не бегала – летала.

Освин, забыв про свою писарскую хрупкость, сам таскал дрова в кабинет, потому что бумаги надо было сушить и беречь.

А Рейнар и Кайр держали наружный и внутренний край – по-разному, не споря открыто, но и не забывая друг о друге ни на миг.

Я видела это.

В том, как один передавал слово другому.

В том, как оба сходились у ворот, у саней, у списков.

В том, как слишком хорошо понимали цену друг друга именно потому, что каждый из них был нужен здесь по-настоящему.

И, может быть, именно это было самым трудным для Рейнара.

Не мои слова.

Не мои отказы.

Не даже прошлое.

А то, что в новом мире, который я построила в снегах, уже был мужчина, чье присутствие не надо было заслуживать родом и браком – только делом.

И этот мужчина был рядом со мной вовремя.

Под утро, когда девочке наконец спал первый страшный жар и я вышла в коридор с дрожащими руками, меня почти поймал обморок.

Не сильный.

Тот самый, коварный, когда пол на секунду уходит вниз, а в ушах становится слишком тихо.

Я успела ухватиться за стену.

И почти сразу почувствовала руку на локте.

Рейнар.

– Сядь.

– Не сейчас.

– Сейчас.

На этот раз голос был не жестким.

Таким, которому трудно было не подчиниться.

Я опустилась на скамью у стены скорее от неожиданности, чем от согласия.

Он сел рядом на корточки.

Впервые так близко за все эти дни.

Не касаясь лишнего.

Только удерживая локоть, пока я не пришла в себя.

– Дыши, – сказал он спокойно.

– Я и так…

– Нет. Ты сейчас делаешь это так, будто даже воздуху задолжала.

Я закрыла глаза.

Устало.

Почти беспомощно.

И вдруг поняла, что впервые за много месяцев позволяю ему видеть себя не собранной, не злой, не хозяйкой, не женщиной, которая держит дом.

Просто уставшей.

Живой.

На грани.

– Мне нельзя падать, – прошептала я.

– Знаю.

– Тогда не держите меня так, будто можно.

Он молчал секунду.

Потом очень тихо ответил:

– Я держу тебя так, будто не хочу, чтобы ты падала одна.

Вот.

Опять.

Эти его поздние, слишком точные слова.

Я открыла глаза.

Посмотрела на него.

И впервые за все это время не увидела в его лице ни долга, ни мужской гордости, ни даже вины как главного.

Только тревогу.

Настоящую.

За меня.

И от этого стало одновременно теплее и страшнее.

Потому что именно такие вещи и ломают женщину быстрее всего, если она уже почти научилась без них жить.

Я медленно высвободила руку.

Не резко.

Он понял.

И сразу отпустил.

– Я не одна, – сказала я.

Он кивнул.

Потом глухо, почти с горечью:

– Знаю.

За этим “знаю” стояло очень многое.

Кайр.

Дом.

Люди.

Весь этот новый мир, в котором я уже не принадлежала одному только его взгляду.

И именно поэтому, наверное, в ту зиму я впервые увидела, как тяжело мужчине не просто любить поздно, а любить женщину, которая уже научилась стоять без него.

В конце коридора закашлял старик.

Где-то у кухни Веда выругалась на пустой котел.

Жизнь снова толкнула нас обратно в дело.

Я встала.

На этот раз без качнувшегося пола.

– Идем, – сказала я.

– Куда?

– Вы к воротам. Я к девочке. До рассвета еще долго.

Он тоже поднялся.

И прежде чем уйти, сказал очень тихо:

– Я не позволю этой зиме тебя сломать.

Я смотрела на него секунду.

Потом ответила честно:

– Тогда не мешайте мне самой выдержать ее.

Он кивнул.

И ушел.

А я вернулась в палату к жару, к детскому дыханию, к мокрым полотнам, к снегу за окном и к этой длинной, жестокой зиме, которая испытывала нас всех на прочность.

И именно в ту ночь я поняла: иногда любовь приходит не как спасение.

Иногда она приходит как дополнительная тяжесть, которую все равно приходится учиться нести, не роняя себя.

Глава 21. Рядом в самую темную ночь

К утру мне казалось, что лечебница дышит вместе со мной.

Тяжело.

Хрипло.

Через силу.

Но не сдаваясь.

Снежная лихорадка не отпустила с рассветом. Наоборот – утро лишь показало, кого ночь надломила сильнее всего. Девочка из верхнего хутора горела, как маленькая печь. Старик с тяжелым кашлем начал путаться в словах. У женщины из дальнего поселка снова пошла слабость, и Яр сидел у ее койки уже не плача, а с тем страшным, взрослым лицом, какое бывает у детей, слишком рано понявших, что мир может отнять все сразу.

Я почти не разговаривала.

Не потому что нечего было сказать.

Слова в такие часы становятся роскошью. Остаются только решения, движения, короткие приказы и взгляд, по которому люди рядом понимают, что паниковать еще рано.

К полудню я поймала себя на том, что уже не чувствую собственных пальцев.

Только жар чужой кожи.

Мокрое полотно.

Тяжесть кружек.

Сухой треск дров в печи.

И голос Рейнара во дворе – далекий, низкий, собранный, будто сам мороз научился говорить человеческими словами.

Он держал внешнюю линию.

Кайр – внутреннюю.

Я – ту тонкую грань, где человек еще либо остается, либо уходит.

К вечеру девочка наконец провалилась в настоящий сон.

Не в горячечный бред.

Не в страшное забытье.

Именно в сон.

Я сидела у ее кровати, положив ладонь ей на лоб, и почти не сразу поняла, что жар начал отпускать.

Медленно.

Чуть-чуть.

Но отпускать.

– Элина?

Это был шепот Марты.

Я подняла голову.

Она стояла в дверях, бледная, с выбившимися из-под платка прядями, но уже совсем не та испуганная девчонка, которая в первую ночь едва не уронила таз от одного вида жара.

– Что?

– Там… вам бы выйти на минуту.

Я неохотно убрала руку с детского лба.

– Зачем?

– Просто выйдите.

Я нахмурилась, но поднялась.

В коридоре было темнее, чем в палатах. Лампы горели тише, люди шагали мягче, даже кашель звучал приглушенно, будто весь дом инстинктивно боялся спугнуть это хрупкое движение к жизни.

За дверью палаты меня ждал Кайр.

По его лицу я сразу поняла: что-то не так.

Но не с больными.

Хуже – со мной.

– Ты шатаешься, – сказал он.

– Значит, стою недостаточно прямо.

– Элина.

– Не начинай.

Он шагнул ближе.

Очень внимательно посмотрел мне в лицо.

– Когда ты ела?

Я хотела ответить колкостью.

Не смогла.

Потому что не помнила.

Утром? Днем? Вчера?

Все слилось.

Кайр выдохнул сквозь зубы.

– Вот именно.

– У нас не время…

– У нас как раз время не потерять еще и тебя.

Я закрыла глаза на секунду.

В словах не было ничего лишнего.

Только правда.

И, как всегда, сказанная так просто, что от нее хотелось злиться.

– Пять минут, – сказала я.

– Десять.

– Пять.

– Хорошо. Но только если сядешь.

Он отвел меня в маленькую пустую комнату рядом с умывальной. Там стояла узкая лавка, стол и почти потухшая печка. На столе уже ждала миска бульона и кусок хлеба.

– Это ты придумал? – спросила я, опускаясь на лавку.

– Нет. Рейнар.

Вот этого я не ожидала.

Не потому что он не мог.

А потому что в эту минуту мне было слишком опасно узнавать о его внимательности что-то лишнее.

– Понятно.

Кайр сел напротив, уперев локти в колени.

– Ешь.

– Ты всегда такой невыносимый?

– Только когда человек передо мной собирается рухнуть красиво и не к месту.

Я взяла ложку.

Бульон был горячим, жирным, слишком вкусным для того состояния, в котором я находилась. Первый глоток обжег горло и вдруг вернул ощущение тела. Второй – боль в плечах. Третий – тяжесть в висках.

Да, я была не машиной.

Кайр смотрел молча.

Потом вдруг сказал:

– Он не спит вторую ночь.

Я подняла глаза.

– Кто?

Он даже не моргнул.

– Ты прекрасно знаешь.

Я отвернулась к миске.

– И что мне с этим делать?

– Ничего.

– Тогда зачем ты говоришь?

– Потому что иногда полезно знать, кто рядом падает с ног не хуже тебя.

Я тихо выдохнула.

– Это не делает легче.

– Я и не пытаюсь делать легче.

Конечно.

В этом весь он.

Не утешить.

Не приукрасить.

Просто положить перед тобой правду и дать самой решить, что с ней делать.

Я доела молча.

Когда поставила миску, в коридоре послышались быстрые шаги.

И тут же в дверях появился Рейнар.

На секунду он застыл, увидев нас вдвоем в этой тесной комнате.

Ничего не сказал.

Но я слишком хорошо уже научилась читать то, что он не говорит.

Усталость.

Тревога.

И та самая ревнивая боль, которая теперь жила в нем почти постоянно, тихо, тяжело, без права на открытый гнев.

– Девочка? – спросил он сразу.

Я поднялась.

– Жар спадает.

Он кивнул.

Взгляд скользнул по пустой миске на столе.

– Хорошо.

Кайр тоже встал.

– Я проверю правое крыло.

Он не стал смотреть ни на меня, ни на Рейнара.

Просто вышел.

И правильно.

Потому что воздух в комнате после этого стал совсем другим.

Я хотела пройти мимо.

Рейнар чуть отступил, пропуская.

И все же тихо сказал:

– Побудь здесь еще немного.

– Нет.

– Элина.

– Там люди.

– Здесь тоже.

Я остановилась.

Не потому что согласилась.

Потому что силы спорить в этот миг вдруг стало меньше, чем обычно.

Он это заметил сразу.

– Сядь, – сказал уже тише.

– Вы сговорились сегодня?

– Нет. Просто оба видим одно и то же.

– Какая редкая семейная идиллия.

На этот раз он почти не отреагировал на колкость.

Подошел к столу, взял кружку с водой и протянул мне.

– Пей.

Я посмотрела на него.

Потом на кружку.

Потом все-таки взяла.

Потому что пальцы и правда дрожали.

Он заметил и это.

Но ничего не сказал.

За это я была благодарна сильнее, чем за воду.

Мы стояли молча.

Я пила маленькими глотками.

Он смотрел не на мои глаза, а чуть ниже – на руки, на бледность лица, на ту тонкую, предательскую дрожь усталости, которую уже невозможно было спрятать.

– Ты не умеешь беречь себя, – сказал он наконец.

Я поставила кружку на стол.

– А вы слишком поздно решили, что это вас касается.

Он кивнул.

Снова без спора.

– Да.

– Неужели это ваше новое любимое слово?

– Когда ты права – да.

Я почти рассмеялась.

Почти.

Потом просто устало провела ладонью по лбу.

– Это нечестно.

– Что именно?

– Что вы начали говорить правильно тогда, когда мне уже опасно в это верить.

Вот теперь он замолчал надолго.

Пожалуй, дольше, чем за все эти дни.

Я уже собралась уйти, когда он все-таки сказал:

– Я знаю.

– Нет, Рейнар. – Я подняла на него глаза. – Вы не знаете. Потому что для вас это поздняя вина. А для меня – риск снова открыть то место, которое я еле срастила.

Он стоял очень тихо.

Не двигаясь.

И в этой неподвижности вдруг было столько сдержанной боли, что я на секунду пожалела о сказанном.

Почти сразу же – разозлилась на себя за эту жалость.

Нельзя.

Нельзя облегчать ему дорогу там, где мне самой пришлось ползти по льду.

– Я не хочу, чтобы ты облегчала мне что-то, – сказал он вдруг.

Я вздрогнула.

– Я что, вслух это произнесла?

– Нет. Но ты сейчас смотришь именно так.

Вот это меня уже почти сломало.

Не лаской.

Не виной.

Тем, насколько внимательно он начал меня читать.

Слишком поздно.

Слишком хорошо.

– Тогда смотрите хуже, – сказала я.

– Не могу.

Ответ прозвучал сразу.

Живой.

Мужской.

Без защиты.

И от этого воздух между нами дрогнул так, будто где-то в глубине дома треснул лед.

Я отвернулась первой.

Сделала шаг к двери.

Он не удержал.

Не схватил.

Только тихо спросил в спину:

– Что мне делать, Элина?

Я остановилась.

И только потому, что этот вопрос прозвучал не от лорда, не от мужа, не от мужчины, привыкшего брать. А от человека, который действительно дошел до края своего незнания.

– Быть рядом, – сказала я, не оборачиваясь. – Но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.

После этого я вышла.

В коридоре было чуть прохладнее.

Чище.

Слабее пахло дымом.

Я дошла до окна, оперлась ладонью о подоконник и только там позволила себе закрыть глаза.

Быть рядом, но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.

Наверное, это и была вся суть того, что я теперь могла от него принять.

Не больше.

Пока – не больше.

Ночь тянулась медленно.

Девочка спала.

Старик в правом крыле дышал легче.

У женщины Яра наконец перестали ледянеть руки.

Дарек ругался тише обычного.

Значит, шел на поправку.

Ближе к рассвету люди начали стихать.

Не здороветь.

Просто переставали балансировать на самом краю.

Я сидела у очага в пустой комнате рядом с кухней, когда туда вошел Рейнар.

Беззвучно.

Как вошел бы человек, который уже понял цену каждого лишнего звука в доме с больными.

– Можно? – спросил он.

Вот еще одно новое слово.

Я кивнула.

Он сел напротив, с другой стороны огня.

Между нами потрескивали поленья.

Пламя било в кирпич, рисуя на стенах живые отблески. За дверью глухо шла жизнь лечебницы, но здесь, у очага, на несколько минут стало почти тихо.

Не мирно.

Просто тихо.

– Я всегда думал, – сказал он, глядя в огонь, – что если наступит тяжелый час, я сумею быть рядом правильно.

Я слушала.

– А оказалось, что тяжелый час у тебя был задолго до этой лихорадки. Просто я его не увидел.

Я медленно выдохнула.

Смотрела тоже в огонь.

Потому что смотреть на него сейчас было опасно.

– Это не делает вас чудовищем, – сказала я.

Он перевел взгляд на меня.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Я чуть пожала плечами. – Это просто правда. Чудовища бьют намеренно. А вы… слишком долго были слепы.

– Иногда мне кажется, что это хуже.

Я покачала головой.

– Нет. Просто больнее в осознании.

Он молчал.

Потом вдруг спросил:

– Ты когда-нибудь была счастлива со мной?

Вопрос ударил так тихо, что сначала я даже не поняла, как глубоко.

Я долго не отвечала.

Потому что воспоминание пришло сразу.

Не о свадьбе.

Не о холодном столичном доме.

О каком-то зимнем вечере в первый месяц брака, когда мы ехали вдвоем через заснеженный парк, и он, думая о чем-то своем, вдруг накинул мне на колени край своего плаща, даже не посмотрев, заметила ли я. Это была такая мелочь. Такая нелепая, почти ничего не значащая мужская забота.

А я потом две недели жила ею, как теплом.

– Да, – сказала я наконец. – Иногда.

Он закрыл глаза.

Будто мой ответ оказался тяжелее, чем если бы я сказала “нет”.

– Прости.

Я устало усмехнулась.

– Опять?

– За то, что этих “иногда” было так мало.

Я ничего не ответила.

Потому что в горле стоял слишком плотный ком.

Огонь треснул.

За дверью прошел кто-то из людей Кайра.