Текст книги "Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы (СИ)"

Автор книги: Виолетта Вейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 6. Цена молчания

Письмо я перечитала ночью.

Не потому, что в нем было что-то новое.

Как раз наоборот – там не было ничего, кроме привычного Рейнара: точность, сдержанность, короткий приказной тон, ни одного слова сверх необходимого. И все же я развернула лист еще раз, потом еще, будто между строк могло вдруг проступить то, чего он никогда не умел говорить вслух.

Не проступило.

Я сидела у маленького стола в своей комнате, в одной рубашке и шерстяной шали, с распущенными волосами и остывшей лампой, и смотрела на знакомый почерк так долго, что чернила начали рябить в глазах.

“Распоряжайтесь всем необходимым от моего имени”.

Как удобно.

Когда-то от его имени решали за меня.

Теперь от его имени я должна была спасать то, что другие успели развалить.

Я сложила письмо и убрала в ящик.

Не разорвала.

Не бросила в огонь.

Хотя руки чесались.

Потому что гнев – плохой советчик, когда вокруг тебя дом, в котором трещат стены, кончаются припасы и люди смотрят на тебя с надеждой, которой ты еще не заслужила до конца.

Утро началось до рассвета.

Меня разбудил не стук, а тишина.

Та самая, неправильная, напряженная, которую начинаешь чувствовать кожей, когда в доме что-то сбилось. Я села на постели, еще не проснувшись толком, и в этот момент за дверью раздался торопливый шаг.

– Госпожа! – шепотом позвала Нива. – Вы не спите?

– Уже нет. Что случилось?

– На кухне… там опять спор. И Тисса велела вас звать.

Я быстро набросила платье, на ходу заплетая волосы в тугую косу.

На кухне пахло гарью, мокрым деревом и злостью.

У стола стояли Тисса и Марта. Чуть дальше – две кухонные женщины, красные, уставшие, с поджатыми ртами. На столе лежал мешок муки, развязанный и почти пустой.

– Что здесь?

Тисса повернулась ко мне.

– Вот это – что здесь.

Она ткнула пальцем в мешок.

– Последний целый. Остальное – по дну. А госпожа Веда решила, что на обед можно печь лепешки всем, как в добрые времена.

Веда, полная женщина с натруженными руками, вспыхнула.

– Потому что людям надо есть не одну воду с крупой! Больные и так еле держатся!

– А если ты сегодня высыплешь остатки в тесто, завтра им есть будет уже совсем нечего! – рявкнула Тисса.

Я посмотрела в мешок.

Потом на полки.

Потом на лица женщин.

Они были не просто сердиты. Они были измучены этим бесконечным “мало”. Каждый спор здесь уже давно был не о хлебе и не о бульоне, а о страхе не дотянуть до следующей поставки.

– Хватит, – сказала я.

Голоса оборвались.

– С этого утра кухню ведем по новому порядку. Муку – только для тех, кому нужен плотный стол по болезни. Остальным жидкая похлебка с крупой, кореньями и жиром, если есть. Хлеб режем тоньше. Никто не ворует себе лишнее, никто не геройствует за чужой счет. Понятно?

Веда дернула подбородком.

– Люди будут недовольны.

– Пусть приходят ко мне. Я сама им объясню.

Тишса внимательно смотрела на меня, не вмешиваясь.

Я продолжила:

– И еще. С сегодняшнего дня я сама проверяю раздачу и остатки вечером. Каждый день.

– Это вы долго не выдержите, – тихо заметила Марта.

– Значит, буду уставать молча, – ответила я. – Но хоть знать, где мы тонем.

Тисса хмыкнула.

– Вот это уже по-нашему.

Кухня не стала теплее, но воздух в ней заметно изменился. Когда у беды появляется имя, а у беспорядка – правила, людям легче дышать.

После завтрака я пошла смотреть палаты.

Сойр спал, уже без вчерашнего страшного жара. У его матери были серые от усталости щеки, но в глазах наконец появилось что-то похожее на жизнь.

Старик с обморожением ругался так крепко, что Марта потом еще краснела в коридоре.

Женщина в третьей палате наконец смогла сделать глубокий вдох без приступа кашля.

Основной лекарь, о котором все говорили шепотом, лежал в маленькой комнатке за процедурной. Высокий, сухой мужчина с серой щетиной и измученным лицом, он бредил, не узнавая никого. Я посидела рядом, проверила жар, послушала дыхание, велела перенести ему чистое белье и развести другой отвар.

– Его зовут Рувен, – сказал Кайр, когда я вышла. – Упрямый, как старый осел. Обычно таких и болезнь не берет. Но в этот раз свалило.

– Вы с ним давно работаете?

– Четвертый год.

– Доверяете?

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

– Да.

– Хорошо. Тогда, когда он встанет, мне нужен будет человек, который скажет, где здесь еще врут, кроме книг учета.

– Думаете, список длинный?

– Я уже перестала верить в короткие списки.

Он усмехнулся.

Мы стояли у окна в конце коридора. За стеклом серел снег, на карнизе висели сосульки, а во дворе Брен уже орал на помощника так, что даже через рамы было слышно отдельные слова.

Лечебница жила.

Скрипела.

Кашляла.

Пахла дымом и отварами.

Но жила.

– Вы почти не спали, – заметил Кайр.

– Вы тоже.

– Я мужчина. Нам положено делать вид, что мы держимся лучше, чем есть.

Я бросила на него короткий взгляд.

– И это помогает?

– Почти никогда.

Простая фраза.

Сказанная без жалости, без навязчивого тепла.

И оттого почему-то особенно опасная.

Я сразу перевела разговор:

– Когда ждать первые местные припасы?

– К вечеру подвезут коренья, жир и немного муки из двух поселков. Не спасение, но передышка.

– Уже лучше.

– А вот с письмом в столицу…

Он замолчал.

– Что с письмом?

– Ничего. Просто я думаю, Арден приедет быстро.

Имя мужа, произнесенное его ровным голосом, будто кольнуло меня под ребра.

– Почему?

– Потому что это не просто хозяйственная грязь. Это грязь внутри его людей. Такие вещи большие лорды не любят оставлять без личного взгляда.

Я отвернулась к окну.

Конечно.

Не жена.

Не я.

Грязь внутри его людей.

Только так и надо думать.

Так проще.

– Пусть приезжает, – сказала я.

Кайр кивнул.

Но мне показалось, он услышал больше, чем я хотела сказать.

День прошел в сплошной беготне.

Мы переносили лежачих из сырой палаты.

Пересчитывали белье.

Разбирали старые припасы из подвала.

Брен прислал мальчишку с первой частью списка по срочному ремонту.

Веда пришла с лицом мученицы и сообщила, что если еще хоть раз придется варить “такую воду вместо супа”, ее проклянут всем кухонным составом.

Я ответила, что лучше пусть проклинают ее, чем кладовку.

Тисса потом одобрительно буркнула, что я, кажется, учусь.

Наверное, это и было самым странным – я действительно училась.

Не быть женой дракона.

Не сидеть за столом прямо.

Не говорить тихо, чтобы никого не раздражать.

А жить так, будто от каждого слова и каждого решения что-то зависит на самом деле.

Ближе к вечеру мне принесли еще одно письмо.

Не из столицы.

Без дорогой бумаги.

Без герба.

Простая серая записка, сложенная вчетверо.

– Передали через дворового мальчишку, – сказал Марта. – Сказали, вам в руки.

Я развернула лист.

Почерк был мелким, нервным, торопливым.

“Не верьте учетным книгам за последние месяцы. И не оставляйте печать без присмотра. За лечебницей следят.”

Я перечитала.

Потом еще раз.

Слова были простые.

Но от них по спине прошел настоящий холод – не тот, что идет от сквозняка, а тот, который приходит вместе с ощущением чужого взгляда.

– Кто принес?

– Мальчишка лет десяти. Сказал, ему дали монету и велели бежать.

– Куда побежал потом?

– Не знаю. Сразу в метель.

Я сложила записку и убрала в рукав.

Тиссе не показала.

Кайру тоже.

Пока не покажу никому.

Сначала надо понять, правда это или чья-то попытка меня дернуть.

Вечером, когда в лечебнице немного стихло, я все-таки достала письмо Рейнара снова.

Не знаю, зачем.

Может, потому что чужая записка напомнила мне о другом – здесь, в этом доме, мои действия уже не были незаметны. Кто-то видел. Кто-то наблюдал. Кто-то, возможно, рассчитывал, что я испугаюсь.

Я развернула знакомый лист.

“До моего приезда распоряжайтесь всем необходимым от моего имени”.

Все тем же ровным почерком.

Все той же сдержанностью.

Все тем же молчанием там, где мне когда-то было нужнее всего хоть одно живое слово.

Я села за стол и вдруг ясно, до боли ясно поняла: если бы он тогда, еще в столице, хотя бы раз выбрал не тишину, а меня – я бы сейчас читала это письмо иначе.

Может быть, искала бы в нем заботу.

Может быть, даже радовалась его приезду.

Но за два года его молчание сделало слишком многое.

Оно оставило меня одну за семейным столом.

Оно стояло рядом, когда Мирена раз за разом превращала меня в пустое место.

Оно смотрело, как меня выталкивают на север, и называло это благом.

Цена молчания оказалась выше, чем он думал.

Потому что теперь каждое его позднее действие я встречала не доверием, а холодом.

Я медленно сложила письмо и потянулась к ящику.

Там, под бельевыми лентами и счетами, лежало украшение, которое он подарил мне в день свадьбы.

Тонкая цепочка с темным камнем в серебре. Неброская. Сдержанная. Такая же, как он сам. Когда-то я хранила ее почти как обещание того, что между нами однажды все-таки вырастет что-то живое.

Не выросло.

Я вынула цепочку, подержала на ладони.

Камень тускло блеснул в свете лампы.

Потом открыла дверцу печи.

Внутри тихо дышали угли.

Жар был не сильным, но достаточным.

Руки на миг дрогнули.

Наверное, не из-за вещи.

Из-за последней глупой части меня, которая все еще цеплялась за старую надежду, будто ее можно не добить, а усыпить.

– Хватит, – сказала я почти шепотом.

И бросила цепочку в огонь.

Серебро не вспыхнуло.

Просто исчезло в красном жаре, как тонкая ошибка, которую слишком долго берегли.

Я сидела и смотрела, пока металл не начал темнеть.

Потом закрыла дверцу.

Снаружи кто-то торопливо пробежал по коридору.

Ветер ударил в стену.

В соседней палате заплакал ребенок.

Жизнь, как всегда, не дала мне долго сидеть над своим прошлым.

И, может быть, именно за это я уже начинала любить этот ледяной дом.

Он не оставлял времени умирать красиво.

Только жить.

В дверь постучали.

– Да?

Вошла Тисса.

Окинула меня быстрым взглядом, задержалась на печи, на моем лице, на письме на столе – и, конечно, все поняла по-своему.

– Что-то случилось?

Я качнула головой.

– Нет. Уже нет.

Она подошла ближе и положила на стол тяжелую связку ключей.

Старые. Разные. От кладовых, шкафов, сундуков, боковых дверей.

– Это от хозяйства, – сказала она. – До тебя они у меня были.

Я посмотрела на ключи.

Потом на нее.

– Почему сейчас?

Тисса дернула плечом.

– Потому что я старуха не слепая. Вижу, кто здесь до утра плачет по прошлому, а кто встает и идет латать крышу. Дом должен знать одну руку.

Я медленно взяла связку.

Ключи оказались холодными и неожиданно тяжелыми.

Тяжелее, чем украшение в свадебный день.

И куда честнее.

– Спасибо, – сказала я.

– Не благодари. Просто не дай нам всем сдохнуть, хозяйка.

И вышла.

Я осталась одна.

С ключами в ладони.

С письмом мужа на столе.

С запахом горячего металла из печи.

С чужой запиской в рукаве.

С домом, который уже начинал подчиняться мне, но вместе с этим открывал свои темные углы один за другим.

Я поднялась, подошла к окну и долго смотрела в белую ночь.

Где-то там, за перевалом, за дорогами, за снегом, уже ехали припасы и люди, которых отправил Рейнар.

А может быть, ехал и он сам.

Но впервые за весь наш брак меня тревожило не то, что он приедет.

А то, кем я стану к этому моменту.

Потому что женщина, которая бросила его подарок в огонь и взяла ключи от ледяного дома, уже не была той Элиной, которую можно было молча отправить подальше с глаз.

Глава 7. Тот, кого нельзя оставить

Снег шел всю ночь.

К утру двор занесло так, что у крыльца пришлось снова расчищать ступени, а у навеса с дровами сугробы поднялись почти до перекладины. Ветер, к счастью, стих, но север умел быть коварным и без воя: в такой тишине мороз брался за лицо цепко, зло, будто хотел доказать, что ему и голос не нужен.

Я проснулась рано, еще до рассвета, и первым делом проверила ключи.

Странная привычка, появившаяся всего за день. Связка лежала на столе рядом с книгой учета и пустой чашкой. Я взяла ее в ладонь, ощутила холод металла и почему-то вдруг поняла, что спала этой ночью глубже, чем в последние месяцы в доме Арденов.

Не спокойнее.

Именно глубже.

Как человек, у которого слишком много дел, чтобы тратить силы на бессонные обиды.

На кухне уже разжигали огонь. В коридорах пахло влажной шерстью, дымом и чем-то сладковато-горьким – Марта, видно, поставила настой по вчерашнему рецепту. Сойр держался, старик с обморожением ругался на весь левый коридор, а Веда, увидев меня у порога кухни, только буркнула:

– Сегодня каша будет погуще. Нашла на дне бочонка крупу.

– Хорошо.

– Но если кто-то еще раз сунется в мою печь с сырыми дровами, я его прибью половником.

– Тоже хорошо, – ответила я.

Она недоверчиво хмыкнула.

Кажется, мое право говорить с ней без кружев и церемоний она уже признала.

Я только успела сделать два глотка горячего чая, когда дверь со двора распахнулась так резко, что в кухню ворвался ледяной воздух вместе с криком:

– Кайра сюда! Быстро!

Я поднялась сразу.

В проеме стоял один из людей Кайра, весь в снегу, с перекошенным от спешки лицом.

– Что случилось?

Он моргнул, увидел меня и коротко поклонился.

– На северной дороге раненый. Из заставы. Драконья кровь. Его везли в округ, да не дотянули – начался жар и сорвало с ума. Люди боятся везти дальше. Кайр велел готовить палату.

Тисса, которая как раз входила с охапкой белья, выругалась так смачно, что человек у двери даже вздрогнул.

– Сколько до них? – спросила я.

– Полчаса, если не увязнут.

– Левое крыло, крайняя палата, – сказала я. – Освободить. Ведра с горячей водой туда. Полотна – сколько есть. Марта, за отваром. Тисса, найди самые крепкие ремни.

Тисса резко повернулась ко мне.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Если его сорвет, он полдома разнесет.

– Значит, не дадим сорвать.

– Легко сказать.

– Я и не собираюсь только говорить.

Тишса посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

Потом швырнула белье на стол.

– Марта! Не стой столбом, шевелись!

Все пришло в движение разом.

В такие минуты дом перестает быть просто зданием. Он становится живым телом, где каждый бежит по своим жилам с единственной целью – не дать сердцу встать.

Я сама пошла готовить палату.

Левое крыло встретило меня спертым теплом и запахом лекарств. Крайняя комната была небольшой, но с толстыми стенами и крепкой дверью. Когда-то здесь, видно, держали тяжелых после горячки: на косяке до сих пор оставались железные кольца для ремней, а у кровати – прочные деревянные борта.

Хорошо.

Плохо, что пригодились.

Я проверила печь, велела подкинуть огня, распахнула сундук с чистым полотном и быстро перебрала, что можно пустить на перевязки, а что – только на подстилки. Ремни Тисса принесла сама. Старая кожа, жесткая, надежная.

– Не нравится мне это, – буркнула она.

– Мне тоже.

– Тогда чего не дрожишь?

Я на миг замерла.

Хороший вопрос.

Наверное, потому, что когда беда уже у порога, дрожь только мешает открыть дверь.

– Потом подрожу, – ответила я.

В коридоре послышался быстрый шаг.

Кайр.

Он вошел без стука, как всегда, не тратя времени на лишнее. На плечах снег, в глазах собранность, лицо чуть жестче обычного.

– Везут, – сказал он. – Мужчина лет тридцати. Ранение старое, но после дороги разошлось. Жар поднялся еще ночью. На заставе сдерживали как могли, дальше нельзя было.

– Насколько силен?

– Если войдет в полноценный срыв – троих унесет.

– Прекрасно.

Он коротко посмотрел на меня.

– Вы можете выйти. Здесь будет тяжело.

Я даже не сразу ответила.

Не потому, что колебалась.

Потому что слишком хорошо понимала смысл этой фразы. Не снисхождение. Забота. Самая обычная. Человеческая. Почти забытая для меня.

– Нет, – сказала я.

– Элина.

Мое имя прозвучало у него иначе, чем у Рейнара.

Без права.

Просто как имя.

Я подняла подбородок.

– Если он здесь умрет, это будет в моем доме. Если выживет – тоже. Я остаюсь.

Кайр смотрел секунду.

Потом коротко кивнул.

– Тогда без геройства. Делаем быстро и четко.

– Иначе я не умею.

Уголок его рта дрогнул.

В этот момент снаружи, со двора, донесся крик.

Потом хрип лошади.

Потом тяжелые, сбивчивые шаги и глухой удар о стену.

– Несут! – заорал кто-то в коридоре.

Я отступила к столу, освобождая место.

Дверь распахнулась.

В палату ввалились сразу четверо мужчин. На их плечах, почти вырываясь, висел еще один – высокий, широкоплечий, весь в снегу и крови. Плащ сполз, под ним темнела разодранная куртка, бок был насквозь пропитан кровью и чем-то бурым, уже засохшим. Лицо мужчины металось в лихорадке: резкие скулы, темная щетина, плотно сжатые зубы. И главное – глаза.

Зрачки уже начинали брать золотой обод.

Драконья кровь.

Слишком близко к срыву.

– На кровать! – приказал Кайр.

Его едва уложили.

Раненый тут же дернулся так, что двое мужчин чуть не полетели вместе с ним.

– Держи, скотина! – рявкнул один.

– Не бей его! – резко сказала я.

Мужчина так и замер с поднятым кулаком.

Я подошла ближе.

Жар шел от раненого почти ощутимой волной. Запах крови, пота и горячего, опасного пламени, которое всегда чувствуется рядом с сильной драконьей кровью, ударил в лицо.

– Имя? – спросила я.

– Дарек Вельн, – быстро ответил один из сопровождающих. – С заставы у ледяного тракта.

– Когда ранили?

– Дня три назад. Думали, затянулось. Потом ночью его трясти начало, рану раздуло, а к утру он уже никого не слышал.

Я разрезала остатки рубахи у бока.

Рана была глубокой, рваной, края воспалены, вокруг кожа багровая. Не просто разошлась – пошла гниль.

Плохо.

Очень плохо.

Дарек вдруг распахнул глаза.

Золотой отблеск в них вспыхнул сильнее.

Он дернулся ко мне так резко, что я едва успела отшатнуться. Кайр навалился ему на плечи, двое других прижали руки.

– Ремни! – бросил он.

Тисса уже была рядом.

Мы затягивали ремни быстро, жестко, без лишней жалости. Один на запястья, второй поперек груди, еще один ниже, чтобы не сорвал бедром деревянный борт. Дарек рычал сквозь зубы, хрипел, мотал головой, будто пытался сбросить не только нас, но и само тело.

– Выйдите все лишние! – приказала я.

В палате остались только я, Кайр, Тисса и Марта с тазом воды.

Остальные выскочили так быстро, что дверь стукнула о косяк.

– Жар высокий, – сказал Кайр, сдерживая плечо раненого.

– Я вижу.

– Если начнет плеваться огнем…

– Тогда зальем всем, что есть под рукой.

Тисса нервно перекрестилась своим северным знаком.

– Не каркай.

Я склонилась над раной.

Нужно было чистить.

Иначе к утру он либо сгорит изнутри, либо уйдет в такой срыв, что его все равно не удержат.

– Марта, крепкий отвар с солью. Еще один – тот, что на жар. И пусть Веда пришлет горячий жир.

– Жир? – переспросила Тисса.

– Если кожи вокруг начнет рвать огнем, сухое полотно не спасет.

Дарек снова забился.

На этот раз так сильно, что ремни заскрипели.

Из его горла вырвался уже не стон, а низкий, звериный рык.

У Марты побелели губы.

– Не смотри в лицо, – сказала я ей резко. – Смотри на руки и делай, что велено.

Она судорожно кивнула.

Кайр склонился к раненому ближе.

– Дарек! Слышишь меня? Это Норден. Ты в лечебнице. Если сорвешься, тебя самого придется резать по кускам. Держись.

На миг мне показалось, что мужчина услышал.

Зрачок дрогнул.

Золотой обод чуть отступил.

Потом его снова скрутило болью.

– Он держится за голос, – быстро сказала я.

– Значит, буду говорить.

Кайр и впрямь заговорил.

Не ласково.

Не мягко.

Спокойно, твердо, отрывисто – как, должно быть, говорил с людьми на заставе в самую плохую ночь. Дареку, видно, был знаком этот голос. Он рвался, хрипел, рычал, но между приступами словно возвращался на секунду ближе к человеческому.

А я в это время чистила рану.

Гной и кровь смывались плохо. Рваная плоть под пальцами была горячей, пульсирующей. Дарек вздрагивал всем телом, когда я входила глубже промытой тканью, и каждый раз мне казалось, что сейчас он сорвет ремни или ударит меня головой в лицо.

Но другого пути не было.

– Еще воды.

– Держу.

– Полотно.

– Вот.

– Тисса, не жмись к двери, подай свет ближе.

– Я и не жмусь.

– Еще как жмешься.

– Потому что я в своем уме!

– Тогда включи ум в руки и держи лампу ровно!

Через какое-то время мне стало все равно, кто что думает. Осталась только работа: промыть, убрать мертвое, остановить кровь, притушить жар, не дать драконьей крови сорваться окончательно.

В комнате сделалось душно.

Пахло железом, дымом, крепкими травами и чем-то опасным, сладковато-жженым – будто сам воздух начинал обугливаться рядом с телом Дарека.

И вдруг он все-таки сорвался.

Не целиком.

На миг.

Но и этого хватило.

Из его горла вырвался хриплый рев, спина выгнулась, а по шее вверх, под кожу, будто пошли тонкие темные прожилки. Лампа дрогнула в руке Тиссы. Марта вскрикнула.

Я увидела, как между зубами раненого мелькнул отсвет – не огонь даже, только его преддверие.

– Воду! На лицо и грудь! – крикнула я.

Марта плеснула из таза так, что половина ушла на пол.

Кайр навалился всем весом на плечи Дарека.

– Назад! – рявкнул он прямо ему в лицо. – Назад, слышишь?!

Не знаю, что сработало.

Холодная вода.

Боль.

Его голос.

Или все вместе.

Но через несколько страшных секунд темные прожилки под кожей будто дрогнули и начали уходить.

Я поняла это раньше, чем успела выдохнуть.

Дарек обмяк не сразу. Сначала еще дернулся, потом затих, тяжело, с хрипом, втянул воздух и вдруг закашлялся так, словно рвал изнутри не только жар, но и весь этот драконий срыв.

– Хорошо, – быстро сказала я. – Хорошо. Дыши.

Кажется, на этот раз он слышал.

Кайр тоже это понял.

Потому что не отпустил, но заговорил уже ниже, почти спокойно:

– Вот так. Не дури. Ты еще мне две зимы должен за тот мост.

Я коротко взглянула на него.

В другой ситуации я бы, наверное, даже улыбнулась.

Но не сейчас.

– Марта, отвар.

– Да.

– Тисса, чистое полотно и жир. Быстро.

– Уже.

Работали мы еще долго.

Нам удалось перевязать Дарека и влить немного горячего настоя. Жар не ушел, но перестал быть тем смертельным безумием, которое несет огонь в кровь. Дыхание осталось тяжелым, но ровнее. Золотой обод в глазах исчез.

Когда я наконец отступила от кровати, ноги вдруг стали ватными.

Пришлось схватиться за край стола.

Кайр сразу заметил.

– Сядьте.

– Сейчас.

– Элина.

– Сейчас, я сказала.

Я ненавидела этот момент.

Миг после самой страшной работы, когда дрожь вдруг приходит не в руки, а куда-то глубже, под ребра. Когда понимаешь, как близко все было.

Дарек лежал белый, мокрый, измученный, но живой.

Пока живой.

Я повернулась к Тиссе.

– Кто-то должен быть здесь все время. Если жар пойдет вверх или ремни начнут слабеть – сразу ко мне или к Кайру.

– Я посажу Фриду, – ответила она непривычно тихо.

– Хорошо.

– Он… он выкарабкается?

Я посмотрела на раненого.

Потом на нее.

– Если ночь переживет – да.

Кайр выпрямился, потер ладонью лицо.

Теперь, когда опасность чуть отступила, усталость проступила на нем резче: складка у рта, потемневшие глаза, кровь на рукаве.

Я вдруг поняла, что у меня самой руки тоже в крови.

Чужой.

Горячей.

Настоящей.

И странным образом именно это окончательно прибило внутри остатки столичной Элины, которая когда-то думала, что ее жизнь всегда будет состоять из красивых залов и вежливых унижений.

Нет.

Моя жизнь теперь пахла дымом, кровью и северными травами.

И, кажется, впервые была моей.

– Пойдемте, – сказал Кайр.

– Куда?

– Умоетесь. Иначе свалитесь прямо тут.

Я хотела возразить.

Но в эту секунду голова и впрямь качнулась.

Он заметил, конечно.

И, не дожидаясь моего согласия, просто подставил локоть.

На миг я замерла.

Не из кокетства.

От неожиданности.

Обычная помощь.

Ничего больше.

И все же тело, давно отвыкшее от такой простой надежности, отреагировало почти болезненно.

Я не взяла его под руку.

Только кивнула и пошла рядом.

В коридоре было прохладнее.

После душной палаты воздух показался почти ледяным. Я дошла до умывальной, вымыла руки в тазу с горячей водой. Кровь сходила медленно, въедаясь под ногти. Я терла кожу слишком долго, пока Кайр не сказал за спиной:

– Хватит. Уже чисто.

Я подняла голову.

В мутном зеркале увидела себя.

Бледная.

С растрепанной косой.

С темными кругами под глазами.

С пятном крови на рукаве.

Не красивая.

Живая.

– Он мог умереть, – сказала я.

– Мог.

– И сорваться тоже мог.

– Мог.

Я обернулась.

– Почему вы все время говорите только “мог”?

Он смотрел на меня спокойно.

– Потому что “не мог” здесь не бывает.

Хороший ответ.

Жестокий.

И честный.

Я вытерла руки.

– Вы его знаете?

– Дарека? Да. Не близко, но знаю. Нормальный мужик. Упрямый. Из тех, кто сначала дотащит других, а потом уже падает сам.

Я кивнула.

Почему-то именно таким его и представляла.

– Значит, будем вытаскивать.

– Будем.

На мгновение между нами повисла тишина.

Не тяжелая.

Просто живая.

А потом в конце коридора послышался торопливый топот, и через секунду показалась Марта.

– Госпожа! Там… там у ворот повозка!

– И что?

– Люди из столицы! С печатью Арденов!

Сердце ударило так резко, что я едва не выронила полотенце.

Слишком быстро.

Не он.

Только люди и припасы, сказала я себе сразу.

Но почему-то воздух в груди все равно стал теснее.

Кайр, конечно, заметил.

– Пойдем, – сказал он просто.

Мы вышли во двор вместе.

У ворот и правда стояла большая крытая повозка. За ней – две верховые лошади и трое мужчин в дорожных плащах. На боку повозки темнел герб Арденов.

Один из мужчин, высокий, сухой, с писарским лицом, увидел меня и шагнул вперед.

Поклонился.

– Госпожа Элина Вельс?

– Да.

– По распоряжению лорда Ардена доставлены припасы, ткань, лекарства и двое работников на срок временного усиления хозяйства. Также передано письмо.

Он протянул мне запечатанный лист.

На этот раз другой.

Не такой короткий.

Я взяла его, чувствуя, как холод бумаги обжигает сильнее мороза.

Снаружи я оставалась спокойной.

Но внутри уже знала:

что бы ни было в этом письме, после него что-то сдвинется снова.

Потому что северная лечебница только что спасла одного человека от смерти.

А дом Арденов, похоже, наконец понял, что я не собираюсь тихо исчезать в снегах.