Текст книги "Helter Skelter: Правда о Чарли Мэнсоне"

Автор книги: Винсент Буглиози

Соавторы: Курт Джентри
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Было решено, что улик для привлечения к ответственности Цыганки и Бренды недостаточно, и обе старожилки “Семьи” Мэнсона оказались на свободе. Хотя Бренда ненадолго вернулась к родителям, уже очень скоро обе примкнули к Пищалке, Сэнди и другим членам “Семьи”, так и “гостившим” у Джорджа Спана: одинокий старик-хозяин совсем ослаб и позволил им оставаться на ранчо.

Частые появления самого Мэнсона в здании суда предоставили мне массу возможностей изучить его. Формальное обучение Чарли было коротким, но, несмотря на это, говорил он хорошо и, несомненно, был весьма умен. Он на лету схватывал мельчайшие нюансы и, кажется, прежде чем ответить, тщательно обдумывал заданный ему вопрос, взвешивая все неявные, скрытые его стороны. Настроение у него неизменно было бодрое, выражение на лице неуловимо менялось, словно цвет кожи хамелеона. Под этой маской, однако, можно было заметить странную напряженность. Она ощущалась постоянно – даже когда Чарли шутил, что случалось частенько, несмотря на всю тяжесть предъявленных обвинений. Он часто “работал” на забитый до отказа зал судебных заседаний – причем не только на верных членов “Семьи” и ее приближенных, но и на журналистов, и на простых зрителей. Заметив среди них привлекательную девушку, он часто улыбался ей или игриво подмигивал, и обычно эти улыбки скорее нравились тем, кому предназначались, чем смущали их.

Подобная реакция со стороны прекрасного пола удивляла меня, хотя напрасно. Я уже слышал, что среди широкого потока получаемой Мэнсоном корреспонденции многие послания были любовными письмами от юных девиц, желавших вступить в “Семью”.

17 декабря Мэнсон появился перед судьей Кини и попросил, чтобы его общественный защитник был отстранен от ведения дела. Чарльз Мэнсон заявил, что намерен сам представлять в суде свои интересы.

Судья Кини довел до сведения Мэнсона, что он не убежден, что тот достаточно компетентен, чтобы представлять себя в суде или, на юридическом жаргоне, действовать in pro per (т. е. “от первого лица”).

Мэнсон: “Ваша честь, не существует никаких аргументов, которые убедили бы меня в собственной неправоте. Если я не смогу говорить, тогда наше дело проиграно. Если я не смогу говорить в собственную защиту и свободно общаться со сторонами, участвующими в разбирательстве дела в этом самом зале, это значит, что мои руки связаны у меня за спиной; если же я не имею права открывать рот, то для меня нет никакого смысла иметь защитника”.

Кини согласился повторно рассмотреть просьбу Мэнсона 22 декабря.

Мэнсон настаивал лишь на том, чтобы ему одному было дозволено говорить в свою защиту; это, да еще и явное удовольствие, с которым он “купался в лучах славы”, привело меня к выводу: когда придет время, Чарли наверняка не сможет удержаться от искушения самолично занять место адвоката.

Я завел себе тетрадку, куда стал записывать вопросы, которые собирался задать Мэнсону во время перекрестного допроса. Прошло не слишком много времени, и мне пришлось завести вторую тетрадь, а затем и третью.

Девятнадцатого декабря Лесли Ван Хоутен также попросила отстранить от ведения дела ее нынешнего адвоката, Дональда Барнетта. Кини удовлетворил просьбу и назначил Марвина Парта адвокатом мисс Ван Хоутен, с занесением его имени в судебные протоколы.

Лишь позже мы выяснили, что же крылось за этими перестановками. Мэнсон наладил собственную сеть коммуникации. Всякий раз, когда до него доходил слух, что адвокат какой-то из девушек, действуя от лица клиента, предпринимал некий шаг, способный пробить брешь в его собственной, Мэнсона, защите, уже через пару дней адвокат отстранялся от ведения дела. Барнетт пожелал устроить психиатрическое обследование Лесли. Узнав об этом, Мэнсон наложил вето на эту идею, и, когда психиатр появился в “Сибил Бранд”, Лесли отказалась с ним встретиться. Ее просьба об отстранении Барнетта последовала сразу же вслед за этим.

Цель Мэнсона: сосредоточить в своих руках всю линию защиты. В зале суда, как и за его пределами, Чарли намеревался держать “Семью” под полным единоличным контролем.

Мэнсон сказал суду, что хотел бы представлять собственные интересы, потому что “юристы играют людьми, а я – личность и не хочу, чтобы мною помыкали в такой важный для меня момент”. Большинство юристов заинтересованы лишь в одном: в собственной славе, заявил Мэнсон. В последнее время он повидал их достаточно и (как ему кажется) знает о чем говорит. Любой адвокат, ранее работавший в Офисе окружного прокурора, для него неприемлем, добавил он. Он выяснил, что еще двум подсудимым суд назначил адвокатов, прежде служивших заместителями окружного прокурора (Кабаллеро и Парт).

Судья Кини объяснил, что многие адвокаты, занимающиеся уголовными делами, вначале набирались опыта в кабинетах окружного, городского или государственного прокурора. Знание о том, как работает сторона обвинения, часто идет на пользу их клиентам.

Мэнсон: “Это неплохо звучит в ваших устах, но скверно – в моих ушах”.

“Ваша честь, – продолжал Мэнсон, – я нахожусь в сложной ситуации. Средства массовой информации уже казнили и похоронили меня… Если кто-то и загипнотизирован, так это – простые люди, которым скармливают одну ложь за другой… В мире не существует такого адвоката, который мог бы представлять в суде меня как личность. Мне придется делать это самому”.

У судьи Кини возникло предложение. Он договорится с опытным адвокатом, чтобы тот посовещался с Мэнсоном. В отличие от всех прочих адвокатов, с которыми Мэнсону приходилось общаться, у этого не будет ни малейшей заинтересованности в том, чтобы представлять его в суде. Его роль будет заключаться лишь в обсуждении с клиентом вопросов процессуального характера, в том числе и возможных опасностей самостоятельной защиты. Мэнсон принял предложение, и уже после роспуска суда Кини договорился с Джозефом Боллом, бывшим президентом Государственной ассоциации адвокатов и бывшим главным советником комиссии Уоррена по расследованию убийства Кеннеди, о его встрече с Мэнсоном.

Мэнсон говорил с Боллом и счел его “весьма достойным джентльменом”, о чем и заявил судье Кини 24 декабря. “Мистер Болл, вероятно, разбирается во всем, что касается сферы закона, но он не понимает нынешний разрыв поколений; он не понимает общества, исповедующего свободную любовь; он не понимает людей, стремящихся выбраться из-под всего этого…”

В свою очередь, Болл счел Мэнсона “способным, интеллигентным молодым человеком, рассудительным и спокойным… ” Хотя Болл и пытался (безуспешно) убедить Мэнсона в том, что в его собственных интересах было бы воспользоваться услугами опытного юриста, Мэнсон, вне всякого сомнения, произвел на него положительное впечатление. “Мы обсудили различные вопросы права, и, на мой взгляд, он обладает восприимчивым умом… Чрезвычайно восприимчивым. Кстати говоря, ум у него ясен и тонок, с чем я и поздравил его в конце нашей беседы. Мне кажется, я уже говорил вам, что у него высокий коэффициент умственного развития. Иначе он не мог бы общаться со мной на подобном уровне”. Мэнсон “не настроен враждебно по отношению к обществу, – сказал Болл. – И он считает, что если на суде ему будет предоставлена возможность защищаться самостоятельно, если присяжные и Суд смогут видеть его и выслушать его, то все эти люди обязательно поймут, что Чарльз Мэнсон – не из тех, кто совершает кошмарные преступления”.

Когда Болл закончил, судья Кини более часа опрашивал Мэнсона о его познаниях в вопросах судебной процедуры и о возможной ответственности по пунктам предъявленного ему обвинения, все это время разве что не умоляя его пересмотреть свою позицию и отозвать собственную просьбу о самостоятельной защите.

Мэнсон: “Всю мою жизнь, сколько я себя помню, я пользовался вашими советами. Ваши лица сменялись одно другим, но это все тот же зал суда, все та же структура… Всю свою жизнь я провел в маленьких закрытых помещениях, Ваша честь. И я научился мириться с этим… У меня нет иной альтернативы, кроме как сражаться с вами всеми доступными мне средствами, потому что вы сами, и окружной прокурор, и все юристы, с которыми я когда-либо сталкивался, вы все защищаете одни и те же ворота, играете в единой команде. Полиция занимает вашу сторону, и газеты тоже занимают ее, и вся эта машина борется со мною лично… Нет. Я не изменил своего решения”.

Судья: “Мистер Мэнсон, я заклинаю вас не предпринимать этого шага; я заклинаю вас либо назвать своего адвоката, либо, если вы не можете этого сделать, разрешить Суду назначить его”.

Тем не менее Мэнсон хорошо все обдумал, и в итоге судья Кини заключил: “В глазах Суда вы совершаете прискорбную и даже трагическую ошибку, заняв эту позицию, но мне не удалось убедить вас в этом… Мистер Мэнсон, отныне вы – собственный адвокат”.

Канун Рождества. Я работал до 2 часов ночи, после чего отправился домой, взяв выходной на следующие сутки.

26–31 декабря 1969 года

Звонок из ДПЛА. Повар из “Брентвуд кантри клаб” говорит, что тем человеком, перед домом которого около часа ночи 9 августа остановились умыться убийцы Тейт, был Рудольф Вебер, старший стюард клуба.

Захватив с собой полицейского фотографа, который должен был сделать снимки участка перед домом, мы с Калкинсом отправились повидать Вебера в его доме по адресу: Портола-драйв, 9870 – это улица, отходящая от Бенедикт Каньон-драйв менее чем в двух милях от усадьбы Тейт. И, уже слушая рассказ Вебера, я не переставал поражаться, какой он идеальный свидетель. У него была прекрасная память, он рассказывал лишь то, о чем помнил, и не старался восполнить пробелы в рассказе выдумками. Он не сумел уверенно опознать людей, запечатленных на снимках, которых я вручил ему целую кипу, зато его основное описание полностью совпало: все четверо были молоды (Уотсон, Аткинс, Кренвинкль и Касабьян едва перешагнули через двадцатилетний рубеж), мужчина был высок (рост Уотсона – шесть футов один дюйм), а одна из девушек – наоборот (рост Касабьян – пять футов один дюйм). Описание автомобиля – которое так и не появлялось в прессе – совпало с точностью до выцветшего пятна вокруг планок с номерами. Отчего же он в таких деталях описывает машину, но мало что может сказать о внешности приехавших на ней? Очень просто: когда он последовал за четверыми неизвестными к автомобилю, то посветил фонариком на номера; когда же он встретил этих людей на улице, у поливального шланга, все они находились в тени.

У Вебера был заготовлен для нас сюрприз, и немалый. Вслед за происшествием, подумав, что эти четверо могли ограбить кого-то поблизости, Рудольф записал номер автомобиля на бумажку. Ну, ее он давно уже выкинул (у меня екнуло сердце), но номер все еще помнит. GYY 435.

Как ему удалось это запомнить? – спросил я. Такая уж у него работа, отвечал мне Вебер. Стюарду в клубе постоянно приходится запоминать всякие цифры.

Предвидя, что этот вопрос может быть задан Веберу в суде кем-то из защитников, я спросил у него, читал ли он откровения Аткинс. Нет, не читал, был ответ.

Вернувшись в свой кабинет, я достал бланк, заполненный при конфискации машины Джона Шварца: “1959, 4-х дв. “форд”. Лиц. # GYY 435”.

Когда я говорил со Шварцем, бывший работник с ранчо Спана уверял меня, что Мэнсон и девушки частенько одалживали у него машину; фактически, он специально ради них снял с нее заднее сиденье – чтобы было куда девать коробки с продуктами после "мусорных рейсов". За исключением одной конкретной ночи они всегда спрашивали у него разрешения, прежде чем взять машину.

Что это была за ночь? Ну, он не совсем уверен в точной дате, но где-то за неделю-две перед рейдом. Что произошло в эту ночь? Ну, он уже улегся спать в своем трейлере, когда услыхал, как заводят его тачку. Вскочил, выглянул в окно – как раз вовремя, чтобы увидеть удаляющиеся огни. Который тогда был час? Ну, обычно он отправлялся в постель часов в десять или около того, значит, где-то так. Когда же он проснулся на следующее утро, сказал Шварц, машина уже стояла на месте. Он спросил, чего это Чарли взял машину без разрешения, а тот ответил, что просто не хотел его будить.

Были ли еще случаи на той же неделе, когда Мэнсон тоже одалживал машину? – поинтересовался я. А как же, как-то ночью Чарли, девицы и еще несколько парней (Шварц не мог вспомнить, что это были за “парни” с “девицами”) говорили, что собираются в город поиграть музыку.

Числа, когда состоялся этот концерт, Шварц не припомнил – разве что добавил, что это было примерно тогда же, когда они брали “форд” без спросу. До или после? Не помнит. Это могли быть две ночи подряд? Этого тоже не помнит.

Я спросил Шварца, не принадлежал ли он сам к “Семье”? “ Никогда!”– последовал твердый ответ. Однажды, уже после рейда, после того как исчез Коротышка, они с Мэнсоном крепко повздорили, сказал Шварц. Чарли заявил ему: “Я могу убить тебя, когда захочу. Хоть сейчас. Могу зайти в твою спальню в любое время дня и ночи”. Услышав такое, Шварц бросил работу у Спана, где трудился без перерыва с 1963 года, и устроился на другое ранчо.

Что он может сказать об исчезновении Коротышки? Ну, через неделю-две после рейда Коротышка просто перестал болтаться на ранчо. Шварц спросил у Чарли, не слыхал ли тот, куда он дел-ся, а Чарли в ответ: “Он поехал в Сан-Франциско насчет работы. Я посоветовал ему одно местечко”. Честно говоря, Шварц не то чтобы поверил в такое объяснение, особенно после того, как увидал у Билла Вэнса и Дэнни ДеКарло – у каждого – по пистолету 45-го калибра, совсем как у Коротышки.

Да Коротышка в жизни бы не расстался с этими хорошо пристрелянными “пушками”, как бы худо ни шли дела, уверенно сказал мне Шварц.

Конституция Соединенных Штатов прямо говорит, что экстрадиция – действие обязательное, и власти не могут ему препятствовать [118]118
  Параграф 2 статьи IV гласит: “Человек, обвиняемый в любом из штатов в измене, уголовном или любом другом преступлении, бежавший от правосудия и обнаруженный в ином штате, должен по требованию уполномоченных властей штата, из которого бежал, быть доставлен в штат, обладающий юрисдикцией разбирать его вину, и покинуть тот штат, в котором был обнаружен”. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Когда штат имеет действительный, полученный законным путем обвинительный акт (какой мы и имели в случае с Чарльзом “Тексом” Уотсоном), не существует никакой обоснованной законом причины, по которой обвиняемый не может быть передан этому штату без всяких дальнейших проволочек.

Определенные лица в округе Коллин, штат Техас, считали иначе. Билл Бойд, адвокат Уотсона, заявил прессе, что намерен оставить своего клиента в Техасе, даже если для этого ему придется пройти весь путь до Верховного суда Соединенных Штатов.

Отец Билла, Роланд Бойд, считался на Юге влиятельным политиком школы Сэма Рейберна. Он также возглавлял предвыборный штаб одного из кандидатов на пост генерального прокурора Техаса. Именно этот кандидат, судья Дэвид Браун, услыхавший о запросе на экстрадицию Уотсона, одну за другой предоставлял бесконечные отсрочки клиенту Бойда-младшего.

Сам Билл Бойд был молодым политиком. Том Райан, местный окружной прокурор, сказал репортеру “Лос-Анджелес таймс”: “Я слыхал, что Билл хочет стать Президентом Соединенных Штатов. А после этого – самим Господом Богом”.

Журнал "Тайм" рассказывал: "Когда толпы репортеров выпрашивали разрешение взять тюремное интервью у его подзащитного, Бойд подбросил им весьма прозрачный намек: дескать, семейство Уотсонов может пойти навстречу, “если ваше предложение сможет их заинтересовать”. Кто-то из журналистов предложил ему 1800 долларов. “Нам нужны большие деньги”, – возразил Бойд. Сколько? “Примерно 50 тысяч", – сказал юрист. Хотя представители прессы встретили подобное требование смехом, Бойд по-прежнему не снижает цены откровений своего клиента и вполне уверен, что в итоге получит требуемую сумму”.

Тем временем Текс явно не испытывал жестоких мук, находясь в заключении. Из самых разных источников нам приходилось слышать, что одиночная камера Уотсона была с удобством обставлена, включая собственный проигрыватель и пластинки к нему. Вегетарианские трапезы готовила Тексу мать; Уотсон продолжал носить одежду по своему вкусу, которую мать же и стирала. И он не слишком страдал от отсутствия общения: камеру по соседству занимали заключенные женского пола.

Экстрадиция Уотсона оказалась нелегкой задачей, но нас не оставляла надежда, что Кэти (Патриция Кренвинкль) может пожелать вернуться в Калифорнию добровольно, выполняя приказы Мэнсона. Пищалка, действуя как связная Чарли, засыпала Кэти потоком писем и телеграмм, фотокопии которых мы получали от властей Мобайла, штат Алабама: “Мы должны держаться вместе… Если ты тоже приедешь, это хорошо…”

Я заключил, что чувство локтя, о котором во всех этих посланиях шла речь, намекало на намерение Мэнсона устроить общую, так называемую “зонтичную” защиту.

Поскольку “Семья” активно переписывалась с Кренвинкль, но (насколько мы могли судить) даже не пыталась связаться с Уотсоном, я зашел в своих предположениях еще дальше, решив, что на суде Мэнсон с девушками попытаются свалить все на Уотсона.

Предполагая, что они намерены доказать, что именно Текс, а вовсе не Чарли, был заказчиком убийств Тейт – Лабианка, я понемногу начал собирать все клочки сведений, относящиеся к взаимодействию Мэнсона с Уотсоном и к ролям, которые каждый из них играл в “Семье”.

На допросе в Лос-Анджелесе шестнадцатилетней Дайанне Лейк угрожали газовой камерой. И она молчала. Заместитель прокурора округа Инио Бак Гиббенс и следователь Джек Гардинер попытались воздействовать на нее добротой – чем-то, о чем Дайанна на протяжении всей своей жизни имела самое смутное представление.

Родители Дайанны “заделались хиппи”, когда та была еще ребенком. В тринадцать лет она уже жила в коммуне “Хог Фарм” и на себе испытала “прелести” группового секса и ЛСД. Когда, незадолго до четырнадцатилетия, она присоединилась к Мэнсону, родители благословили дочь на этот шаг.

Очевидно, не сочтя Дайанну достаточно покладистой, Мэнсон в разное время бил ее кулаком в челюсть, ножкой от стула по голове, гонял пинками через всю комнату и стегал электрическим шнуром. Вопреки подобному обращению, Дайанна все же оставалась с “Семьей” – что предполагает наличие некоего трагизма в остававшихся у нее альтернативах.

После ее возвращения в Индепенденс Гиббенс и Гардинер подолгу разговаривали с Дайанной. Они убедили ее, что другие тоже могут беспокоиться и заботиться о ней. Жена и дети Гардинера постоянно навещали ее. Поначалу с неохотой, Дайанна понемногу начала рассказывать офицерам о том, что ей было известно. И этого оказалось не так уж мало, несмотря на то, что перед большим жюри она отрицала все. Так, например, Текс признался ей однажды, что ударил Шарон Тейт ножом. Он сделал это, пояснил Текс, только потому, что убить приказал ему сам Чарли.

30 декабря Сартучи и Нильсен беседовали с Дайанной в Индепенденсе. Она сказала им, что однажды утром, примерно за неделю-другую до рейда 16 августа, Лесли явилась в дом на заднем дворе ранчо Спана с женской сумочкой, мотком веревки и мешочком монет. Войдя, она спрятала все это под покрывало. Когда вскоре в дверь постучал какой-то мужчина, Лесли спряталась и сама. Дайанне она объяснила, что мужчина подвозил ее от парка Гриффита, и что она не желает с ним больше встречаться.

Два следователя по “делу Лабианка” молча переглянулись. Парк Гриффита расположен совсем рядом с Вейверли-драйв.

Когда мужчина ушел ни с чем, Лесли выбралась из-под покрывала и вместе с Дайанной пересчитала деньги. Там было долларов примерно восемь, мелкими монетами, в пластиковом пакетике.

Вспомнив о коллекции монет, принадлежавшей Лено Лабианка, следователи весьма заинтересовались этим мешочком с мелочью.

В.: “О’кей, говоришь, помогала Лесли пересчитывать монеты. Ты не видела, среди них попадались монеты других стран?”

О.: “Канадские”.

Затем Лесли раздула огонь и сожгла сумочку (коричневую кожаную сумочку, насколько помнила Дайанна), какие-то кредитные карточки (одна была выдана нефтяной компанией) и веревку (примерно четыре фута длиной и от одного до полутора дюймов в диаметре). Затем она сняла с себя всю одежду и сожгла ее тоже. Дайанна случайно не заметила каких-нибудь следов крови на этой одежде? Нет.

Позднее, в конце августа или в начале сентября, когда они были в Уиллоу-Спрингсе, милях в десяти от ранчо Баркера, Лесли сказала Дайанне, что втыкала в кого-то нож, но этот человек был уже мертв. Мужчина или женщина? Лесли не уточняла.

Лесли также сказала Дайанне, что где-то поблизости от парка Гриффита, рядом с Лос-Фелицем, произошло убийство, что кто-то написал что-то кровью на дверце холодильника, и что она, Лесли, затем все вокруг вытерла – так, чтобы нигде не осталось никаких отпечатков; она протерла даже те вещи, до которых никто из них не дотрагивался. Когда они уходили, то прихватили с собою немного еды. Какой еды? Упаковку шоколадного молока.

Может, Лесли говорила что-нибудь об убийстве Тейт и других? Нет, сказала только, что не была там.

Сартучи попытался получить еще какие-нибудь подробности. Единственное, о чем еще вспомнила Дайанна, было то, что рядом с домом стояла большая лодка. Но она не помнила, то ли Лесли рассказывала про лодку, то ли она сама прочитала о ней в газете. Впрочем, она помнит, как Лесли описывала ее.

До того единственной уликой, связывавшей Лесли Ван Хоутен с убийствами Лабианка, у нас были лишь показания Сьюзен Аткинс – и ничего более. Поскольку Сьюзен сама обвинялась по делу вместе с остальными, эти показания не могли быть представлены в суде без дополнительного подтверждения их правоты.

Это подтверждение нам предоставила Дайанна Лейк.

Оставался, однако, немаловажный вопрос: сможет ли Дайанна давать показания на суде? Ее душевное равновесие явно было нарушено. Порой у нее случались “флэшбэки" [119]119
  Кратковременное ощущение воздействия принятых ранее, порой даже довольно давно, наркотиков.


[Закрыть]от принятого ранее ЛСД. Она боялась Мэнсона, и она любила его. Временами ей казалось, что он проникает в ее сознание, в ее мысли. Вскоре после Нового года суд округа Инио оформил ее перевод в находящуюся в ведении штата клинику Паттона – отчасти для решения эмоциональных проблем Дайанны, отчасти же просто потому, что суд не знал, что еще с нею делать.

Новые прибавления в мой личный список “Надо сделать”. Проверить, все ли кредитные карточки Розмари Лабианка найдены в кошельке или каких-то не хватает. Когда врачи разрешат, поговорить с Дайанной; выяснить, не присутствовал ли кто-либо еще во время инцидента в доме на заднем дворе или разговора в Уиллоу-Спрингсе. Узнать у Кацуямы, не были ли какие-то из ран на телах Лабианка причинены post mortem,т. е. уже после смерти. Спросить у Сьюзен Стратерс, не было ли у ее матери коричневой кожаной сумочки и не потеряна ли она. Спросить у Сьюзен и/или у Фрэнка Стратерсов, любили ли Розмари или Лено шоколадное молоко.

Ничтожно малые детали, но и они могли иметь значение.

“Гарольд", чье письмо я нашел в коробках с вещдоками по “делу Тейт", действительнобыл тем самым "Гарольдом", которого Сьюзен Аткинс упомянула в своих показаниях перед большим жюри. Его полное имя было Гарольд Тру, и он был студентом. Когда его разыскали люди из ДПЛА, я был занят другим разговором, так что Аарон вызвался поговорить с Гарольдом самостоятельно.

От Тру, который продолжал относиться к Мэнсону дружески и несколько раз навещал того в окружной тюрьме, Аарон узнал, что они с Чарли познакомились в марте 1968 года, еще когда “Семья” жила в каньоне Топанга. На следующий день Чарли и еще с десяток человек (включая Сэди, Кэти, Пищалку и Бренду, но без Текса и Лесли) явились в гости по адресу Вейверли-драйв, 3267 – этот дом Тру делил еще с тремя юношами, – да так и остались ночевать. Мэнсон приезжал к нему туда раза четыре или, быть может, пять, но потом, в сентябре 1968 года, Тру и остальные его приятели покинули здание. Пока они еще жили на Вейверли-драйв, соседи слишком уж часто жаловались на их шумные вечеринки.

Аарон не спросил у Гарольда, не относились ли Лабианка к тем соседям, что постоянно жаловались, и я пометил себе проверить это. Отвечая на мой вопрос, Тру даже не припомнил, чтобы хоть раз видел кого-то из Лабианка; насколько он может судить, дом 3301 по Вейверли-драйв стоял пустым все то время, что они жили там.

Вернувшись к записям, сделанным во время следствия по делу, я увидел, что Лено и Розмари Лабианка въехали в дом 3301 по Вейверли-драйв лишь в ноябре 1968 года, уже после того, как Гарольд Тру и его товарищи покинули этот район.

Я искал упоминание о каком-то инциденте, который мог бы увязать воедино чету Лабианка и “Семью”. И не мог найти. Так или иначе, у нас на руках оставались два факта: Мэнсон пять или шесть раз бывал в доме по соседству с домом Лабианка и по меньшей мере однажды оказывался у ворот усадьбы Тейт.

Совпадение? Предвидя, что именно на это станет напирать защита Мэнсона, я набросал себе памятку с аргументами, которые мог противопоставить доводам адвокатов.

Чарльз Мэнсон отнюдь не был начисто лишен чувства юмора. Еще оставаясь в окружной тюрьме, он как-то умудрился раздобыть бланк заявления на выдачу ему кредитной карточки “Юнион ойл компани”. Он заполнил его, указав свое настоящее имя и адрес тюрьмы. В графе “Предыдущее место проживания” проставил: “Киноранчо Спана” и в качестве поручителя указал самого Джорджа. Что до рода занятий, то здесь стояло “миссионер”; сфера деятельности – “религия”; продолжительность работы – “20 лет”. Он также написал в месте, оставленном для первого имени жены, слово “Нет”, а в графе “число состоящих на иждивении” указал число “16”.

Бланк был контрабандой передан на свободу и отправлен в Пасадену. Кто-то в “Юнион ойл” (очевидно, не компьютер) узнал имя – и Чарльз Мэнсон все же не получил тех двух кредитных карточек, на которые подавал запрос.

Еще одной характерной чертой, замеченной мною при наблюдении за Мэнсоном в зале суда, была его самонадеянность, доходящая до дерзости. Возможно, одной из причин ее была его нынешняя дурная слава. В начале декабря 1969 года мало кто вообще слышал о Чарли Мэнсоне. К концу того же месяца убийца уже обогнал по рейтингу популярности свои знаменитые жертвы. Кто-то из “Семьи” с радостью воскликнул: “Чарли попал на обложку “Лайфа”!

Но здесь крылось еще кое-что. У меня создалось впечатление, что Мэнсон, вопреки его высказываниям, убежден, что сумеет выпутаться.

И он был не единственным. Лесли Ван Хоутен написала родителям, что, даже если ее приговорят, она выйдет на свободу уже через семь лет (в Калифорнии человек, приговоренный к пожизненному заключению, получает право подавать прошение о помиловании через семь лет), тогда как Бобби Бьюсолейл написал нескольким подружкам, что ожидает оправдания на повторном процессе, после чего намерен основать собственную “Семью”.

“Что, если Мэнсон потребует немедленного начала процесса?”

Мы с Аароном подолгу обсуждали такую возможность. Подсудимый имеет конституционное право на скорый суд и законное право предстать перед судом уже через шестьдесят дней после получения обвинительного акта. Если Мэнсон намерен настаивать на скорейшем рассмотрении дела, у нас возникают серьезные неприятности.

Нам требовалось время – по двум причинам. Нам все еще отчаянно недоставало улик, подтверждающих показания Сьюзен Аткинс, – и это при том условии (самом по себе маловероятном), что она согласится повторить их в суде. К тому же двое из подсудимых – Уотсон и Кренвинкль – все еще находятся за пределами штата. По досадному совпадению, именно против этих двоих у нас имелись вещественные доказательства вины – иначе говоря, отпечатки пальцев в доме Тейт. Если нам предстоит общий суд над всеми подельниками, чего бы нам хотелось, то потребуется хотя бы кто-то из этих двух на скамье подсудимых.

Я предложил блефовать. Всякий раз, как мы окажемся в суде, нам следует показывать, что мы рассчитываем начать процесс по возможности скорее. Единственная наша надежда – в том, что Мэнсон может счесть, что это ему не на руку, и начать затягивать рассмотрение дела.

То была чистая игра. Оставалась вполне реальная возможность того, что Чарли раскусит наш блеф и скажет, с этой его странной улыбочкой: “О’кей, давайте судиться немедленно”.