Текст книги "Helter Skelter: Правда о Чарли Мэнсоне"

Автор книги: Винсент Буглиози

Соавторы: Курт Джентри
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

16:00, 9 декабря, Индепенденс, штат Калифорния. Чарльзу Мэнсону (тикИисус Христос; 32 года; без определенного места проживания; занятие – музыкант) предъявлено обвинение в убийствах Тейт – Лабианка. Сартучи и Гутиэрес сопровождали его в Лос-Анджелес.

Мы устроили так, чтобы обвинение Мэнсону было предъявлено отдельно от остальных подсудимых, опасаясь, что при встрече со Сьюзен Аткинс в зале суда Мэнсон мог бы убедить ее отказаться от собственных показаний.

Кто-то из газетчиков разыскал отца Сьюзен Аткинс в Сан-Хосе. Тот сказал, что не верит, будто Сьюзен была “загипнотизирована” Мэнсоном. “Сдается мне, она просто пытается отбрехаться. Она больна, ей помог бы кто”. Как показалось репортеру, мистер Аткинс объяснял участие Сьюзен в столь кровавом деле наркотиками и терпимостью судов. По его словам, он три долгих года пытался убедить судей запрятать его отбившуюся от рук дочь в тюрьму и держать ее там, подальше от улицы, – сделай эти люди так, как им советовали, заявил отец Сьюзен, ничего бы и не случилось.

Как я понял, для самой Сьюзен "Семья" была единственной настоящей семьей. И осознал наконец, почему Кабаллеро считает, что ее переход на сторону Мэнсона и остальных подсудимых – лишь дело времени.

10 декабря Сьюзен Аткинс, Линда Касабьян и Лесли Ван Хоутен предстали перед судьей Уильямом Кини. Все три девушки запросили тут же предоставленную им отсрочку слушания до тех пор, пока подсудимые не представят свои ответы на обвинительные акты.

В тот день я впервые увидел Линду Касабьян. Она была невысокой, даже низкорослой (около пяти футов одного дюйма), с длинными темно-золотистыми волосами и зелеными глазами; кроме того, она явно была беременна. Казалось, ей больше двадцати лет. По контрасту со Сьюзен и Лесли, которые улыбались и хихикали на протяжении большинства процессуальных действий, Линда вроде едва сдерживала слезы.

Кини пригласил меня и Аарона в свой кабинет сразу после заседания большого жюри. Тогда он сказал нам, что, поскольку Офис окружного прокурора и так не обсуждает с прессой это дело, он не видит необходимости вводить “ограничение гласности” на процессе (или, как чаще выражаются, “вставлять делу кляп”). Тем не менее, учтя невероятное количество досудебного освещения дела в прессе (репортер из “Нью-Йорк таймс” сказал мне, что число публикаций уже превысило статьи, посвященные первому суду Сэма Шеппарда [113]113
  Речь идет об одном из наиболее громких процессов века. Доктор Сэмюэль Шеппард был осужден судом присяжных на пожизненное заключение за убийство своей жены, произошедшее ранним утром 4 июля 1954 года; считается, что на решение присяжных повлияли весьма драматичные (и в большинстве своем ложные) публикации в прессе, к которым они имели ничем не ограниченный доступ. Проведя 10 лет в тюрьме, Сэм Шеппард был отпущен на свободу. В октябре 1966 года начался второй процесс над Шеппардом; присяжные признали его невиновным. По мотивам случившегося сняты телесериал “Беглец” (1963) и одноименный фильм с Гаррисоном Фордом (1993). Как считается, истинный убийца жены Сэма Шеппарда, Ричард Эберлинг, умер в 1998 году в тюрьме, где отбывал пожизненное заключение за другое убийство. Однако все точки над “i” в этом деле не расставлены до сих пор.


[Закрыть]), судья Кини изменил решение и, не связываясь с нашим офисом, издал детальный судебный приказ об ограничении гласности. Впоследствии подвергнутый ряду изменений, этот приказ в итоге растянется на двенадцать страниц. По сути своей, он запрещал всем, связанным с делом, – обвинению, защите, офицерам полиции, свидетелям и т. д. – обсуждать представленные в суде доказательства и улики с кем бы то ни было из представителей прессы.

В то время я еще об этом не знал, но приказ судьи уже не успел предотвратить попадание монолога от лица убийцы в передовицы всего мира. Вечером предыдущего дня адвокат Ричард Кабаллеро, действуя на основании соглашения со Сьюзен Аткинс, договорился о продаже прав на публикацию ее истории.

Звонок из ДПЛА. Чарльз Кёниг, служащий станции техобслуживания “Стандард” на бульваре Энсенада, 12881, занимался уборкой в женском туалете, когда заметил, что один из бачков непрерывно течет. Подняв крышку бачка, он обнаружил на верхушке сливного механизма женский кошелек – влажный, но все же находящийся над поверхностью воды. Кёниг просмотрел водительские права и кредитные карточки, увидел имя “Розмари Лабианка” – и немедленно позвонил в ДПЛА.

ОНЭ уже занимался проверкой кошелька на отпечатки пальцев, но специалисты сомневались, что им удастся обнаружить хоть что-нибудь – из-за материала и влаги.

Мне было достаточно и простой находки кошелька, поскольку она предложила еще одно независимое звено, еще одно вещественное доказательство в поддержку истории, рассказанной Сьюзен Аткинс. Очевидно, кошелек так и лежал в бачке, никем не замеченный, с тех самых пор, как Линда Касабьян сунула его туда в ночь убийства четы Лабианка, ровно четыре месяца тому назад.

Ровно в 11 часов утра 11 декабря затянутый в оленью кожу Чарльз Мэнсон предстал перед судьей Уильямом Кини. Зал суда был настолько забит зеваками и репортерами, что еще одного человека сюда ну никак нельзя было бы впихнуть, даже при помощи обувного рожка. Поскольку у Мэнсона недоставало денег для того, чтобы нанять адвоката, Кини назначил Пола Фитцджеральда из Офиса общественного защитника представлять его в суде. Я уже выступал против Пола на нескольких процессах и знал, что в своей конторе он завоевал хорошую репутацию. Мэнсону было предъявлено обвинение и предоставлено время до 22 декабря для внесения ответа на обвинительный акт – им самим или его защитой.

В Индепенденсе Сандра Гуд рассказала мне, что как-то раз, в пустыне, Чарли поднял с земли мертвую птицу, подышал на нее – и та улетела прочь. “Ну конечно, Сэнди, конечно”, – был мой ответ. С тех пор я выслушал немало историй о предположительных “умениях” Мэнсона; например, Сьюзен Аткинс считала, что он способен видеть и слышать все, что она говорит или делает.

Где-то на середине процедуры предъявления обвинения я взглянул на свои наручные часы. Они стояли. Странно, прежде с ними такого не случалось. Затем я заметил устремленный на меня пристальный взгляд Мэнсона и блуждающую на его губах слабую улыбку.

Это, сказал я себе, простое совпадение.

Сразу вслед за предъявлением обвинения Пол Фитцджеральд сказал Рону Эйнстоссу, опытному журналисту, ведущему колонку криминальных новостей в “Лос-Анджелес таймс”: “Дела против Мэнсона и остальных подсудимых не существует. У обвинения нет на руках козырей – кроме двух отпечатков пальцев да еще Винса Буглиози”.

Фитцджеральд был абсолютно прав: наши улики были смехотворны, но я вовсе не собирался с этим мириться. Почти три недели тому назад я выдал следователям по делу "Тейт" – Калкинсу и Макганну – первый набросок списка их дальнейших действий, среди которых значилась и беседа с Терри Мельчером; кроме того, они должны были проверить отпечатки пальцев всех известных нам членов “Семьи” на соответствие неустановленным отпечаткам, найденным на месте преступления; показать фотографии членов “Семьи” друзьям и родственникам жертв; выяснить, не принадлежала ли найденная на Сиэло-драйв пара очков кому-либо из "Семьи".

Я пригласил к себе Калкинса с Макганном и попросил представить рапорт о проделанной работе. Оказалось, что выполнена лишь одна-единственная задача из перечисленных: полиция побеседовала с Мельчером. И сделали это следователи по “делу Лабианка”.

До 11 декабря ДПЛА еще даже не начинал поиски оружия и одежды подозреваемых в убийстве Тейт, хотя показания Сьюзен Аткинс дали полицейским неплохие шансы, описав хоть и порядочный, но все же ограниченный участок шоссе, где улики были выкинуты из автомобиля. Наш офис отдал все необходимые распоряжения для того, чтобы Сьюзен была доставлена сюда в воскресенье и попробовала бы показать те места, где Линда Касабьян выбросила те или иные вещи.

Фитцджеральд не был единственным, кто заранее считал наше дело проигранным. Общее мнение сотрудников Офиса окружного прокурора и всего юридического сообщества Лос-Анджелеса (дошедшее до меня из множества разных источников, обычно с ремаркой вроде: “Жаль, что тебе пришлось ввязаться в такую безнадегу”) сходилось на том, что наше дело против Мэнсона и других обвиняемых будет прекращено после внесения “ходатайства 1118”.

Статья 1118, часть 1 УК Калифорнии гласит: если в конце изложения аргументов Народасуд сочтет, что обвинение не сумело представить достаточно доказательств для вынесения приговора по существу дела, судья обладает правом оправдать обвиняемых. От них даже не требуется представить ответы по пунктам обвинения.

Некоторые считали, что не дойдет даже до этого. “Ньюсуик” цитировал неуказанного заместителя окружного прокурора округа Лос-Анджелес, назвавшего наши доказательства настолько жалкими, что суд, скорее всего, не состоится вообще.

Подобные разговоры, равно как и всенародная слава, которую непременно должен был снискать всякий адвокат, занимающийся этим делом, я подозреваю, и стали причиной нашествия посетителей к Мэнсону в окружную тюрьму Лос-Анджелеса. Как выразился один из помощников шерифа, “там словно кулуары съезда адвокатов” (между 11 декабря 1969 года и 21 января 1970 года у Мэнсона было 237 отдельных встреч, причем в 139 случаях он встречался с адвокатом или адвокатами). Среди первых юристов, явившихся к нему, были Айра Рейнер, Дэйи Шинь и Рональд Хьюз, ни одного из которых я еще не знал в то время, но со всеми тремя мне предстояло достаточно тесно познакомиться еще до окончания процесса.

Слухи размножаются не хуже бактерий. Поговаривали, что, перед тем как судья “вставил делу кляп”, Кабаллеро продал рассказ Аткинс одному из европейских пресс-синдикатов с тем условием, что история не появится в печати на территории Соединенных Штатов, пока не будет обнародована стенограмма заседаний большого жюри. Даже если и так, я сильно сомневался, что подобный запрет остановит американских газетчиков. Утечка информации была неизбежна.

14 декабря 1969 года

Мне даже не пришлось искать киоск, в котором продавались бы зарубежные газеты. В то воскресенье мне стоило лишь проснуться, подойти к входной двери, наклониться и подобрать с пола Лос-Анджелес таймс”.

СЬЮЗЕН АТКИНС РАССКАЗЫВАЕТ

О ДВУХ НОЧАХ УБИЙСТВ

Публикация заняла целых три полосы. И, вчитавшись, я сразу понял, что передо мной та же история, что записывалась на магнитофон в кабинете Кабаллеро, – только тщательно отредактированная и переписанная набело, со вставками о детских годах Сьюзен.

До начала самого процесса так и останется неясным, как же просочилась на страницы "Таймс" эта история. Следующее изложение событий реконструировано мною из показаний, данных на суде. Я никак не могу ручаться за достоверность того, о чем здесь пишу, и напоминаю лишь, что именно это рассказали под присягой участники описываемых событий.

Прежде чем судья подписал указание об “ограничении гласности" в ходе процесса, самозванный голливудский журналист и работник прессы” по имени Лоуренс Шиллер явился к Ричарду Кабаллеро и его партнеру Полу Карузо с вопросом, не захотят ли они продать ему рассказ об убийствах “от первого лица” (т. е. из уст Сьюзен Аткинс). Посоветовавшись со Сьюзен, юристы согласились; стороны пришли к согласию, и, для того чтобы привести рассказ Сьюзен “в порядок”, Шиллером был нанят “автор-призрак” (репортер “Лос-Анджелес таймс” Джерри Коэн, уволенный из газеты за прогулы) [114]114
  Сам же Шиллер, указанный в качестве соавтора, не только не приложил руку к написанию материала, но даже ни разу не встречался со Сьюзен Аткинс.
  В соответствии с представленными на суде вещественными доказательствами, условия соглашения были таковы: 25 % получает Шиллер; из оставшихся денег 60 % достается Сьюзен Аткинс, 40 % – ее адвокатам. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Используя в качестве основного источника сделанную 1 декабря запись, Коэн закончил статью всего за двое суток, будучи заперт в одной из комнат в доме Шиллера. Чтобы убедиться в “эксклюзивности” материала, Шиллер проследил за тем, чтобы в процессе работы Коэн не имел под рукой копировальной бумаги и телефона, а по ее окончании уничтожил бы все, кроме готовой рукописи.

Показания, данные в зале суда Кабаллеро и Карузо, свидетельствуют о том, что, как они предполагали, история поначалу должна была появиться лишь в Европе, в воскресенье, 14 декабря.

По словам Шиллера, 12 декабря он сделал три ксерокопии рукописи: одну он передал Кабаллеро; вторую – германскому издателю, приобретшему право на публикацию для своего журнала и переведшему ее на немецкий язык прямо на борту самолета, летящего в Германию; третья была переправлена особым курьером в редакцию лондонской “Ньюс оф зе уорлд”, заплатившей 40 тысяч долларов за эксклюзивные права, ограниченные территорией Великобритании. Оригинал Шиллер положил в собственный сейф.

На следующий день, в субботу, 13 декабря, Шиллер узнал, что 1) “Лос-Анджелес таймс” тоже завладела ксерокопией рукописи и что 2) “Таймс” намерена опубликовать ее полностью уже в воскресенье. Вопия о нарушении авторских прав, Шиллер безуспешно пытался остановить публикацию.

Как именно рукопись попала в редакцию “Лос-Анджелес таймс”, остается загадкой. На суде Кабаллеро более чем прозрачно намекал, что в этом повинен Шиллер; в свою очередь, тот пытался возложить вину на Кабаллеро.

Какой бы ни была этическая сторона всего этого дела, публикация рассказа об убийствах “от первого лица” создала многочисленные проблемы, с которыми столкнется как защита, так и обвинение. Этот рассказ не просто был перепечатан всеми газетами на свете; еще до начала процесса он вышел в свет в виде книги в мягкой обложке с названием “Убийство Шарон Тейт” [115]115
  Издание осуществлено компанией “Нью америкэн лайбрари", принадлежащей синдикату “Таймс миррор компани”, владеющему также и “Лос-Анджелес таймс”. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Некоторые посчитали, что откровения Аткинс сделают невозможным добиться беспристрастного суда для обвиняемых. Хотя ни я сам, ни Аарон, ни (как выяснилось потом) судья не разделяли этого мнения, все мы с самого момента той первой публикации прекрасно сознавали, что нам непросто будет найти двенадцать присяжных, не читавших и не слышавших о “рассказе убийцы”, а затем еще и исключить из зала суда любые упоминания о нем на протяжении всего процесса.

Лишь немногие из “ангеленос”, читавших в том воскресном выпуске “Таймс" признания Сьюзен Аткинс, подозревали, что в это самое время автор кошмарного монолога разъезжает по городу и его окрестностям в самом обычном, хоть и тщательно охраняемом, автомобиле. Мы надеялись, что Сьюзен сумеет показать места, где вскоре после убийств на Сиэло-драйв были выброшены одежда и оружие.

Вернувшись в “Сибил Бранд” тем вечером, Сьюзен написала письмо бывшей сокамернице по имени Китт Флетчер, в котором так описала экскурсию: “Мой адвокат – отличный мужик. Он уже дважды вытаскивал меня в свой офис, а сегодня я целых семь часов колесила по городу. Мы ездили к дому Тейт и катались по каньонам. Люди из ДПЛА хотели, чтобы я пыталась вспомнить, где именно случились всякие события. Но денек был настолько хорош, что моя память просто отказала”.

Как и в большинстве тюрем, в “Сибил Бранд” почта подвергается перлюстрации; и входящие, и исходящие письма прочитываются служащими. Те из писем, что, по-видимому, содержат заявления, имеющие отношение к следствию, фотокопируются и передаются в наш офис. Существующее законодательство позволяет делать это, не нарушая конституционных прав заключенных.

Сьюзен / Сэди пребывала в настроении писать. Сразу несколько ее писем содержали опасные признания, которые (в отличие от ее показаний перед большим жюри) мы могли бы использовать против нее в суде, если бы захотели. Джо Стивенсону, своему приятелю из Мичигана, она написала, датировав послание 13-м числом: “Ты помнишь про убийство Шарон Тейт и Лабианка? Короче из-за моего языка без костей и болтливой подруги полицейские только что обвинили меня и еще пятерых людей… ” [116]116
  Письма Аткинс цитируются с сохранением авторской пунктуации и орфографии. (Прим. авт.)


[Закрыть]

Еще более полезна для обвинения и по-своему более откровенна была “малява”, которую Сьюзен передала Ронни Ховард. На тюремном жаргоне "малява" – весточка, посылаемая нелегально, в обход официально допустимых средств сообщения. Письмо, дошедшее до Ронни по подпольным каналам, звучит так:

“Я четко вижу все это твоими глазами. И не злюсь на тебя. Я пострадала лишь в том смысле, который одна только я могу понять. Никого не виню, только себя за то что кому-то что-то рас-казывала… Да, я хотела прославить М на весь мир. Теперь о нем похоже знают. За всем этим был так называемый мотив. Это было для того чтоб вселить страх в свиней и приблизить судный день, который наступил для всех нас.

В слове убийство единственно что умирает, так это эго. Все равно все эго умрут, ибо так написано. Да, это мог быть твой дом, это еще мог быть дом моего отца. Когда убиваешь кого-то физчески, ты только отпускаешь на свободу душу. Жизнь не имет границ и смерть это только иллюзия. Если ты можешь верить во второе пришействие Криста, М тот кто явился спасать… Может это поможет тебе понять… Я не признавалась что была в 2 м доме, потому что меня не было в 2 м доме.

Я пошла на большое жури потому что мой адвокат сказал что твои показания этого достаточно, чтобы засудить меня и всех остальных. Он еще сказал, это мой единственный шанс спастись. Тогда я пошла спасаться. А потом я поменялась внутри… Теперь я знаю что все вышло замечательно. Все эти люди умерли не из-за ненависти или чего-то грязного. Я не собираюсь защищать нашу веру. Я просто все говорю тебе как оно есть… Пока я это пишу, я чувствую спокойствие. Когда я впервый раз услыхала что ты настучала я хотела перерезать тебе горло. Потом я врубилась что настучала я сама и хочу перерезать свое собственное горло. Ну, все уже прошло и теперь я позволила прошлому умереть в своем сознании. Ты знаешь, в конце все равно получится ОК, будь то М или не М, Сэди или не Сэди, любовь все равно навечно. Я отдаю себя этой любви и понемногу становлюсь ею каждый день…”

Сьюзен заканчивает письмо, цитируя одну из песен Мэнсона: “Откажись существовать, просто приди и скажи что ты любишь меня. Когда я говорю, я люблю тебя, я мог бы сказать, я люблю себя (мою любовь) в тебе.

Надеюсь, теперь ты понимаешь немного больше, чем раньше. Если нет, спроси”.

Ронни, жившая теперь в смертельном страхе, отдала письмо своему адвокату, Уэсли Расселу, который передал его в наш офис. В дальнейшем эти листки принесут Сьюзен Аткинс куда больше вреда, чем ее собственный рассказ об убийствах, появившийся в “Лос-Анджелес таймс”.

15–25 декабря 1969 года

Когда я веду какое-нибудь дело, то имею привычку периодически просматривать “ящики” или коробки с собранными ДПЛА вещественными доказательствами. Там я частенько нахожу что-то полезное для обвинения, чью ценность полицейские в свое время не сочли достаточной.

Разбирая предметы, хранившиеся в коробках, помеченных “Лабианка”, я сделал два открытия. Первым была запись беседы с Элом Спринджером. Расшифрована была лишь одна страница, где Спринджер рассказал о похвальбе Мэнсона: “Мы замочили пятерых всего несколько ночей тому назад".

Как сильно бы мы ни нуждались в уликах, никто из следователей даже не упомянул мне о показаниях Спринджера; более того, когда я расспросил лейтенантов Хелдера и Лепажа, те даже вспомнили, что в их коробках все это время хранилось признание в убийствах, сделанное самим Мэнсоном. Я забрал запись и отправил на расшифровку, добавив пункт “Поговорить с Элом Спринджером” к своему и без того уже очень длинному списку, озаглавленному “Надо сделать”. Хотя мы не могли использовать признание Мэнсона в суде из-за Аранды,возможно, он делал и иные признания, которые могли бы нам помочь.

Моей второй находкой была фотокопия письма, полученного Мэнсоном в тюрьме Индепенденса. Его содержание было совершенно безобидным; впрочем, под письмом стояла подпись: “Гарольд”. Сьюзен Аткинс рассказывала большому жюри, что парень по имени Гарольд проживал в доме по соседству с четой Лабианка, где примерно год тому назад она сама, Чарли и кто-то еще принимали ЛСД на большой вечеринке. У меня появилось ощущение, что именно этот человек и написал письмо. Поэтому я сделал еще одну пометку, предназначенную для следователей по “делу Лабианка”: “Найти Гарольда”. Эта задача не могла быть слишком сложной, поскольку в письме Гарольд оставил адрес в Шерман-Оуксе и два телефонных номера.

Зачем?Я не мог найти ответа на этот самый важный и самый обескураживающий вопрос из всех: каков был мотив Мэнсона? Узнав, что Мэнсон часто подчеркивал своим последователям, что его астрологический знак – Скорпион, и решив, что, быть может, недостающим звеном могла служить его вера в астрологию, я раздобыл старые номера “Лос-Анджелес таймс” и просмотрел колонки “Астрологического прогноза от Кэрролл Райтер”, относящиеся к этому знаку Зодиака.

8 августа. Делайте все, что, как Вы считаете, поможет Вам расширить сферу Вашего влияния. Позаботьтесь об исполнении планов, приложив к этому весь свой ум и терпение. Найдите необходимые Вам сведения в верном источнике. Затем разумно воспользуйтесь ими.

9 августа. Если Вы будете действовать со всем тактом, то Вам обязательно удастся преодолеть сопротивление партнера и заставить его принять Вашу точку зрения. При возникновении каких-либо проблем этот человек начнет с Вами сотрудничать.

10 августа. Вас окружают самые благоприятные перспективы. Не раздумывая, делайте то, что считаете нужным. Распространяйте сферу Вашего влияния…

Как я понял, в общие фразы астрологических предсказаний любой волен вкладывать какой угодно смысл. Включая планирование убийства?..

Вы можете судить о нашем отчаянии уже хотя бы по тому, что я предпринял столь, казалось бы, нелогичный шаг в попытке найти хоть какую-нибудь зацепку, хоть какой-то намек на то, зачемМэнсон приказал убить всех этих людей.

Я даже не представлял себе, читает ли Мэнсон газеты.

С момента первого появления в прессе сообщения о раскрытии “дела Тейт” ДПЛА постоянно получал запросы из различных полицейских департаментов по поводу находящихся в их юрисдикции нераскрытых убийств, которые, по мнению следователей, вполне могли быть совершены кем-либо из членов “Семьи” Мэнсона. Я лично просматривал эти бумаги, великое множество случаев отбросив в сторону, другие же отложив как “вероятные” [117]117
  Они будут подробно описаны далее. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Предметом моего личного внимания оставались убийства Тейт– Лабианка, но в то же время мне хотелось найти узнаваемую схему действий, которая объяснила бы резню на Сиэло и на Вейверли-драйв. Если такая схема и существовала, отыскать ее мне пока не удавалось.

В своем перепечатанном в прессе “признании” Сьюзен Аткинс описала, как, сменив одежду в машине, убийцы Тейт выехали на шоссе, шедшее вдоль "крутого склона", со скалами с одной стороны и с обрывом – с другой. “Мы остановились, Линда вышла из машины и выбросила в пропасть всю одежду, испачканную кровью… прямо через перила".

Команда телевизионщиков с 7-го канала, KACB-TV, попыталась воссоздать события той ночи, сев в автомобиль и разложив на сиденье выпуск “Таймс” с откровениями Аткинс. Выехав от ворот усадьбы на Сиэло-драйв, они свернули вниз по каньону Бенедикта и начали переодеваться – все, кроме водителя. Переодевание отняло у съемочной группы шесть минут двадцать секунд (в течение которых, как экспериментаторы признались позднее, все они чувствовали себя круглыми идиотами), и при первой же возможности свернуть на обочину – на широком уступе напротив дома 2901 по Бенедикт Каньон-роуд – они остановили машину и выбрались наружу.

Горный склон с одной стороны, лощина – с другой. Корреспондент Эл Ваймен поглядел вниз, вдоль крутого склона, и рассмеялся, указывая на какие-то темневшие там, внизу, предметы: “Гляди-ка, вроде там одежда раскидана”. Оператор Кинг Баггот и звукооператор Эдди Бейкер тоже уставились вниз и согласились с ним.

Это было чересчур уж просто; если одежда валялась на виду, ничем не прикрытая с дороги, то ребята из ДПЛА наверняка уже давно нашли бы ее. С другой стороны, слазить вниз да проверить тоже было бы неплохо. Съемочная группа уже начала спуск по склону, когда запищал зуммер радиотелефона: какие-то срочные события требовали присутствия телевизионной группы в другом месте.

Снимая посторонний сюжет, они не могли выбросить из головы те темные предметы на склоне. Примерно в 15 часов съемочная группа KACB-TV вернулась на прежнее место. Первым спустился Бейкер; Баггот – за ним. Они нашли три комплекта верхней одежды: пару черных брюк, две пары синих парусиновых джинсов, две черные футболки, одну темную велюровую водолазку и одну белую футболку с грязноватыми пятнами, похожими на подсохшую кровь. Некоторые предметы одежды частично уже скрылись под слоями обрушившихся вниз пластов грязи и камней; тем не менее все они находились в пределах двенадцатифутового квадрата, словно бы сброшенные вниз одним комом.

Отважные скалолазы прокричали весть о находке наверх, ждущему их Ваймену, который тут же связался с ДПЛА. Ко времени появления на месте Макганна и еще троих следователей начали сгущаться сумерки, так что телевизионщики осветили склон своей аппаратурой. Пока следователи раскладывали находки по пластиковым мешкам, Баггот вел съемку.

Узнав об обнаруженной одежде, я попросил следователей по “делу Тейт” устроить тщательный осмотр местности и постараться найти там хоть какое-нибудь оружие. Эту просьбу мне пришлось затем повторять много-много раз. В промежутке же между появлениями полиции на склоне, спустя неделю после первого инцидента, Баггот и Бейкер вернулись туда и, устроив собственные поиски, обнаружили нож. То был старый, сильно заржавленный кухонный нож, который из-за своих размеров и тупого лезвия был отметен как возможное орудие убийства, – но он лежал на виду менее чем в сотне футов от места, где была найдена разбросанная одежда!

То, что одежду нашли какие-то телевизионщики, легло пятном позора на репутацию ДПЛА. Впрочем, к концу следующего дня лицам в Центре Паркера предстояло зардеться куда как ярче.

Во вторник, 16 декабря, Сьюзен Аткинс предстала перед судьей Кини и объявила себя невиновной по всем восьми пунктам обвинительного акта. Кини назначил дату начала процесса на 9 февраля 1970 года. Поскольку в тот же день должен был начаться и повторный суд над Бобби Бьюсолейлом, я сложил с себя обязанности прокурора по “делу Бьюсолейл – Хинман”, и к нему был приписан заместитель окружного прокурора Бартон Катц. Я не сильно расстраивался по этому поводу; с “делом Тейт – Лабиан-ка” у меня оставался более чем обширный фронт работы.

На тот вторник пришлось самое большое испытание в жизни Бернарда Вейса.

Вейс не читал изложение истории Сьюзен Аткинс, появившееся в “Лос-Анджелес тайме”, но его коллеги по работе читали, и один из них заметил Вейсу, что в убийстве Тейт определенно был использован револьвер 22-го калибра. Странное совпадение, что твой пацан нашел такую же пушку, правда ведь?

Вейс посчитал, что это может оказаться чем-то большим, нежели простым совпадением. В конце концов, его сын нашел револьвер 1 сентября, чуть более двух,недель спустя после убийств на Сиэло-драйв; семья Вейсов живет не то чтобы очень далеко оттуда; да и дорога, идущая через вершину холма, на склоне которого Стивен нашел револьвер, расположена в районе Беверли-Глен. В то утро Вейс позвонил в участок ДПЛА в Ван-Нуйсе и сказал его сотрудникам, что у них, возможно, уже есть разыскиваемое орудие убийства Тейт. Абонент в Ван-Нуйсе предложил ему связаться с отделом убийств ДПЛА в Центре Паркера.

Вейс позвонил туда около полудня и повторил рассказ. Он своими глазами видел, что у револьвера, найденного его сыном, не хватало половинки деревянной рукояти, да и гарда спускового крючка была сломана. “Совсем как у нашего пистолета, – сказал Вейсу следователь. – Успокойтесь, мы все проверим”.

Вейс попросил следователя перезвонить ему, когда все выяснится. Время шло, а тот все не звонил. Придя домой вечером, Вейс прочел признание Аткинс и окончательно убедился в своей правоте. Примерно в 6 часов вечера он вновь позвонил в отдел убийств ДПЛА. Офицера, с которым он беседовал днем, не было на месте, так что Вейсу пришлось в третий раз повторить историю – чтобы услышать в ответ: “Мы не храним оружие так долго. Подождав, не объявится ли хозяин, мы выбрасываем все находки в океан”. Вейс настаивал: “Не могу поверить, что вы могли выкинуть самую важную улику в деле об убийстве Шарон Тейт”. “Послушайте, мистер, – отвечал офицер, – мы не можем проверять все россказни о найденном оружии, которые выслушиваем. Мы находим тысячи пистолетов ежегодно”. Разговор перешел в спор на повышенных тонах, и оба собеседника бросили трубки.

После этого Вейс позвонил соседке, Клет Робертс, ведущей программы новостей 2-го канала, и вновь повторил рассказ. В свою очередь, Робертс позвонила кому-то в ДПЛА.

Какой именно из пяти звонков достиг цели, так и остается неясным; в любом случае, один из них был услышан. В 22:00 – через три с половиной месяца после того, как Вейс отдал револьвер офицеру Уотсону! – сержанты Калкинс и Макганн съездили в Ван-Нуйс и забрали оттуда револьвер “лонгхорн” 22-го калибра.

ПОЛИЦИЯ НАХОДИТ РЕВОЛЬВЕР, ВОЗМОЖНО,

ИСПОЛЬЗОВАННЫЙ В УБИЙСТВАХ 3 ЧЕЛОВЕК В ДОМЕ ТЕЙТ

Новости о находке “просочились” в выпуск “Лос-Анджелес таймс” четыре дня спустя. Причем утечка была какая-то до странности выборочная. В газете не приводилось никаких деталей относительно того, где или когда был найден револьвер, кто его нашел; читателю предлагалось сделать вывод, что оружие нашли сотрудники ДПЛА – где-то неподалеку от места обнаружения одежды и примерно в том же районе.

В барабане револьвера оказалось семь пустых гильз и два целых, нерасстрелянных, заряда. Это прекрасно совпадало с первыми отчетами о вскрытиях жертв, которые свидетельствовали, что в Себринга и Фрайковски стреляли по разу, в Парента же – пять раз. У меня была лишь одна проблема: я уже выяснил, что отчеты о вскрытиях содержат ошибки.

После показаний Сьюзен Аткинс о том, что Текс Уотсон четырежды выстрелил в Парента (а вовсе не пять раз), я попросил коронера Ногучи заново вглядеться в снимки, сделанные во время вскрытия. Сделав это, он обнаружил, что две из огнестрельных ран нанесены Паренту одной и той же пулей – что уменьшило число сделанных выстрелов до четырех, но также оставило нам загадку о неизвестно куда девшейся пуле.

На сей раз я поручил Ногучи заново просмотреть всефотографии, сделанные во время вскрытий. Тогда-то он и установил, что во Фрайковски стреляли не один, а два раза: проводившие вскрытие медэксперты проглядели огнестрельную рану на его левой ноге. Значит, счет вновь уравнялся, несмотря даже на неточности в отчетах.

Билл Ли из ОНЭ приложил три найденных ранее фрагмента рукояти револьвера к самому оружию: идеальное совпадение. Джо Гранадо протестировал несколько бурых пятен на дуле: человеческая кровь, той же группы и подгруппы, какая имелась у Джея Себринга. После пробных выстрелов, сделанных из револьвера, Ли сопоставил под микроскопом тестовые пули с пулями, найденными на месте преступления. Три из четырех пуль, найденных после убийств на Сиэло-драйв, слишком повреждены или вообще раздроблены, поэтому непригодны для сравнительного анализа бороздок. С четвертой пулей, обнаруженной в теле Себринга, Ли повезло больше: да, уверил меня Билл, никаких сомнений быть не может, пуля выпущена из этого самого “лонгхорна” 22-го калибра.

Оставался лишь один весьма важный шаг: привязка оружия к Чарльзу Мэнсону. Я попросил следователей показать револьвер ДеКарло и попробовать выяснить, не с этим ли пистолетом Мэн-сон и другие мужчины, включая самого Дэнни, практиковались в стрельбе на ранчо у Спана. Я также затребовал историю револьвера – настолько полную, насколько это удастся, – со дня изготовления на заводе “Хай-стандард” до дня его обнаружения мальчиком по имени Стивен Вейс.