Текст книги "Прайс на тело (СИ)"

Автор книги: Виктория Авантюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

28 глава

Амелька, едва положив трубку после разговора с Луизой, вызвала такси почти автоматически. Пальцы дрожали так, что экран телефона то и дело ускользал из рук, будто сам не хотел ей подчиняться. Машина приехала быстро, но дорога тянулась как кошмар: каждый светофор, каждый лишний миг ожидания казался издевкой. В груди всё гулко стучало, виски пульсировали – ей казалось, что она не выдержит ещё минуты этой тягучей неизвестности.

Когда такси остановилось у здания, где находился кабинет детектива, у неё подкашивались ноги. Она едва удержалась, чтобы не сорваться на бег. Ворвалась внутрь, толкнув тяжёлую дверь, и шагнула в знакомый кабинет.

Детектив сидел за столом – как всегда, в своём спокойствии, с тем же прищуром, будто он всё держит под контролем. Бумаги аккуратно разложены, чашка кофе дымится сбоку. Казалось, он вообще не замечает, в каком аду она сейчас находится.

Амелька, вся на нервах, сорвалась на крик:– Что вы сделали?! Что вы вообще натворили?! – слова сыпались с её губ, как раскалённые камни. – Вам же Павел заплатил! Заплатил за то, чтобы вы помогли, чтобы вы нашли убийцу его отца, чтобы вы нас вытащили из этой трясины! А вы что сделали? Вы подставили меня! Моего брата только что похитили! Прямо возле дома! Луиза на свободе! Как это всё понимать?! Что происходит?!

Она почти не дышала, голос срывался, пальцы судорожно сжимали ремешок сумки. В голове крутились десятки вопросов, но они сливались в один – предательство.

Детектив молча смотрел на неё, чуть склонив голову. Его глаза – обычно уверенные, цепкие – сейчас будто дрогнули. Он выглядел растерянным, словно что-то действительно пошло не так, не по его плану.

Тишина повисла гнетущая, тяжёлая, так что Амелька уже не выдержала:– Говорите! – почти выкрикнула она.

И тогда он, после короткой паузы, холодно, без обиняков произнёс, глядя ей прямо в глаза:– Я знаю… кто убил отца Павла. Той ночью. В туалете.

Слова прозвучали так, будто воздух в кабинете сгустился. У Амельки всё внутри оборвалось. Она замерла, чувствуя, что сейчас её жизнь может измениться окончательно.

Когда детектив произнёс, что он знает, кто убил отца Павла, Амелька будто окаменела. В голове тут же вспыхнула единственная мысль – Павел. Она представила его лицо, его глаза, то, как он столько времени жил одной идеей – найти убийцу. Сколько бессонных ночей, сколько сил, сколько нервов он потратил. И теперь – вот так просто, через пару недель, этот детектив вдруг выложил, что всё ему известно. И вся эта правда должна рухнуть на Павла. Амелька чувствовала нутром – для него это будет удар страшнее любого ножа.

Но за этим мгновением в сердце поднялась другая, ещё более страшная мысль: расплачиваться придётся ей. Ведь это Павел искал правду, это Павел копал, шёл наперекор всему, а расплата обрушилась не на него, а на неё и её семью. Её брат исчез, мать в истерике, Луиза снова рядом, а детектив – холодный, чужой. В голове эхом пронеслось: Эскорт не отпускает никого. Никого счастливого плавания не будет. Никогда.

Она с трудом выдавила слова, голос дрогнул:– И что теперь? Кто? Кто убил отца Павла? Дайте мне эту информацию. Я сама объясню Павлу. Ему нужно знать…

Глаза её налились слезами, но она упрямо смотрела прямо. Потом добавила, почти умоляя:– Скажите, что мне теперь делать? Как мне найти брата? Где его искать? Куда его могли увезти?..

Детектив молчал несколько секунд, будто выбирая выражение, и в его взгляде не было ни жалости, ни участия. Он смотрел на неё, как на пустое место. Затем холодно, с резкостью, будто бритвой по живому, произнёс:– Ты мне ничего лично не платила. Ни за какую помощь. У меня был разговор с Павлом, но не с тобой. С такими, как ты, подстилками, я дела иметь не собираюсь. Так что собирай свои манатки и пошла вон из моего кабинета.

Эти слова ударили её, словно кулак в живот. У неё перехватило дыхание. Всё внутри оборвалось, сердце будто рухнуло в пустоту. Она поднялась, шатаясь, как после тяжёлого удара, и направилась к двери, едва держась на ногах.

И уже на выходе, когда она хотела просто уйти и не слышать больше ничего, его голос снова разрезал воздух:– Ищи своего брата. Только зря. Луиза живыми никого не оставляет. Тем более теперь, когда ты её подставила.

Амелька замерла на пороге. В спину летели новые слова, каждое – как камень.– А ты чего хотела? Красивую жизнь за счёт эскорта? Ты где-то видела, чтобы из этого кто-то выбрался по-хорошему? Чтобы жила себе спокойно, как белая и пушистая? Да ты дрянь. Ты разрушала нормальным семьям жизнь. Тебя вызывали как сосуд – использовали и бросали. А теперь ты ещё пытаешься что-то доказать?

Голос детектива был холоден, жёсток, и он не замолкал, пока слова буквально не вонзались в её спину.

У Амельки ноги подкашивались, всё внутри горело от унижения и стыда. Она и без того знала всю правду о себе, она носила этот груз каждый день – но услышать его со стороны, чужими, безжалостными словами… это было убийственнее всего. В ушах звенело, грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

Она вышла в коридор уже пустая, без сил, как будто вся жизнь вытекла из неё в том кабинете.

Дверь кабинета закрылась за её спиной, и в коридоре воцарилась тишина. Гулкие шаги по холодному полу отдавались эхом, будто издевались над ней: раз – два, раз – два… Она шла, но сама себя почти не чувствовала. Всё внутри было обесточено, как будто из неё вытянули все силы, все эмоции.

Когда Амелька вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Мир вокруг жил своей жизнью – машины проезжали мимо, люди спешили куда-то по своим делам, смеялись, переговаривались, покупали кофе в уличных киосках. А для неё всё словно остановилось. Она стояла, и этот шум большого города ощущался не как жизнь, а как далекий, чужой фон, который больше не принадлежит ей.

Она впервые за долгое время не плакала. Слёз не было. Вместо этого – пустота, такая густая и вязкая, что ей казалось, будто она застряла в чёрной трясине. Ни злости, ни истерики – только ступор. Даже сердце билось как-то глухо, словно под водой.

29 глава . Цена красивой жизни

Таксист, обернувшись через плечо, сказал ровным голосом:– Всё, девушка, мы приехали, ваш адрес.

Амелия, будто в тумане, расплатилась, выскользнула из машины и закрыла за собой дверцу. Такси тронулось, оставив её одну – прямо перед огромным серым складом, бесконечно высоким и глухим, словно бетонная стена, от которой не отзовётся ни один звук. Ключей у неё не было, дверей, в которые можно войти, тоже не было – только адрес, который дала Юля, и жгучая мысль, что именно здесь могут держать Рауфа.

Она стояла, сжимая в ладони телефон, а внутри всё срывалось вниз. Голова заполнилась самыми страшными картинами: тёмные коридоры, верёвки, кровь, крики брата. Сердце било так, будто грудная клетка сейчас треснет. Впервые в жизни Амелия ощутила, что её тело не слушается – ноги не шли, руки дрожали, дыхание сбивалось.

И вдруг взгляд её зацепился за витрину небольшого магазина неподалёку. Как во сне, она направилась туда. Словно кто-то вёл её – не разум, не воля, а просто отчаянный инстинкт. Она зашла внутрь и, даже не задумываясь, произнесла впервые в своей жизни:– Пачку сигарет… и зажигалку.

Продавщица, даже не взглянув, протянула товар. Амелия вышла обратно на улицу, остановилась прямо возле двери магазина, сорвала плёнку, вытряхнула первую сигарету, сунула в губы и тут же неловко прикурила. Дым обжёг горло, вызвал кашель, но она делала затяжку за затяжкой, словно пыталась удержаться хоть за что-то, утопить внутри тот крик, который рвался наружу. Тело трясло так, что едва не выпадала зажигалка.

В этот момент в телефоне мигнул экран – пропущенный звонок от мамы. Амелия, ещё не до конца придя в себя, перезвонила. И тут голос матери, сорванный, резкий, чужой, разорвал её изнутри. Но это была не мать – это была Луиза, которая, стоя рядом, рассказывала о том, что показала видео, фотографии… всей правды.

Затем в трубке раздался дикий крик её матери. Настолько жёсткий, что Амелия едва удерживала телефон в руках. Голос рвал уши, разрывал сердце:– Ты всё это время нам врала! Ты – эскортница! Ты позоришь нас!

Каждое слово матери било по голове, как молот. Амелия пыталась хоть что-то вставить, но речь заплеталась, дыхание перехватывало. Она только шептала что-то невнятное сквозь слёзы, а мама кричала всё громче, так, что в её голосе слышался не только гнев, но и ужас, и отвращение.

И где-то рядом в трубке прорвался отец. Его голос был низкий, сорванный, почти звериный. С каждой секундой он кричал сильнее, и в его словах не было ни тени жалости:– Подкоха! Грязь! Из-за тебя всё! Это ты во всём виновата! Это ты Рауфа загубила!

Амелия стояла посреди улицы, прижимая телефон к уху, а вокруг неё словно растворился весь мир. Машины проезжали, люди шли мимо, но всё это не имело значения. Её качало, сердце стучало в висках, сигарета выпала из пальцев, обожгла руку – но она даже не почувствовала.

Мать орала так, что казалось – кричит прямо в лицо:– Вот почему тебя рвёт в последнее время! Ты залетела, да?! От кого-то залетела, дрянь! Это ты всё натворила, это ты Рауфа погубила!

Слёзы катились по щекам, но Амелия уже не понимала – плачет ли она или просто внутри всё ломается. Мир сужался до этого голоса в трубке. И вдруг последнее – как удар ножом в сердце. Голос матери, сухой, ледяной:– Для нас ты умерла. Ты больше не дочь. Молись, дрянь, чтобы с Рауфом всё было в порядке.

С этими словами связь оборвалась. Экран телефона погас, и в ту же секунду ноги у Амелии подкосились. Она медленно сползла вниз по холодной бетонной стене склада. Её плечи вздрагивали, дыхание рвалось хрипами, а в голове звучали только слова родителей. Они вонзались в неё, как лезвия, и каждый раз глубже, глубже.

Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать от полного распада, но внутри было пусто. Только холод и чёрная дыра безысходности.

“Это всё я… это всё я…” – как молитва, как проклятие, повторялось в голове Амелии. Слова матери и отца ещё звенели в ушах, будто они кричали прямо сейчас.

Она сидела на холодном бетоне у склада, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Пальцы дрожали, губы горели от табачного привкуса, а внутри всё выворачивалось. Дым ещё стоял в лёгких, и от него кружилась голова, но это было ничто по сравнению с той тяжестью, что легла на грудь.

“Для нас ты умерла…” – воткнулось прямо в сердце.“Ты залетела, дрянь…” – будто приговор.“Это ты во всём виновата…” – и от этих слов внутри не осталось ничего живого.

Амелия уткнулась лицом в колени и зажмурилась. Перед глазами вспыхивали картинки: то Рауф – маленький, смеётся, гоняется за ней по квартире, то – мама, которая раньше гладила её волосы и называла “доченька”. И вот та же мама кричит, отталкивает, отрекается.

– Я же… я же пыталась… – прошептала она, сама не понимая, кому обращается. Голос сорвался, стал сиплым.

Она вспомнила, как скрывала от родителей, как врала, что работает медсестрой , что подрабатывает где-то, лишь бы не смотреть им в глаза и не видеть разочарование. А теперь – правда разнесла всё в клочья. Не осталось даже надежды на то, что можно будет оправдаться.

“Они больше не верят. Они меня вычеркнули. Для них я – мёртвая.”

Эта мысль ударила сильнее, чем все слова вместе. От неё сдавило горло так, что стало трудно дышать. Казалось, будто воздух отравлен, и каждый вдох рвёт изнутри.

Слёзы текли без остановки, но она уже не чувствовала их. Только солёный вкус на губах.

– Господи… – шептала она. – Пусть с Рауфом будет всё хорошо… пусть его найдут… пусть он живой… я всё отдам, всё… только пусть он вернётся…

Внутри – паника и пустота одновременно. Мозг метался от одного к другому: “Я виновата… это я навлекла беду… они правы… я погубила всех…”

В этот момент она впервые ясно почувствовала: у неё больше нет ни опоры, ни дома. Родители, брат, Павел – всё ускользнуло. Осталась только она и эта тьма, которая медленно пожирала её изнутри. Вот она цена её красивой жизни.

30

Амелька чувствовала, как в её горле что-то лопается окончательно – не просто страх, а катастрофа целой жизни. Сзади ещё пощёчина, ещё чей-то насмешливый шёпот, и над всем этим – хладный голос Луизы, который звучал теперь не как слова, а как суровый приговор. Она знала: у Луизы злость не проходит словами – она превращается в действие. И амплитуда этого действия всегда была пропорциональна унижению.

На полу под ногами хрустнули осколки – маленькие, холодные куски чужой безопасности. Амелька наклонилась автоматически, схватила один из них – не от желания разрушать, а от назойливой, почти животной потребности почувствовать контроль. Холод стекла в её руке – как истина: острый, безжалостный, окончательный.

Её пальцы дрожали. В голове был хаос: карусель воспоминаний о детстве, о брате, о мамином голосе, о тех редких солнечных днях, когда всё казалось простым. И в этот момент над ней прозвучала фраза, от которой воздух будто перестал быть воздухом:

– Сделай это сама, – прошипела Луиза, и в этих словах не было не то чтобы угрозы – там была обещанная расправа.

Это предложение не было сделано шёпотом – оно было выковано гвоздём в грудь, так, чтобы не осталось ни одной щели. Каждая клетка Амельки поняла: если она откажется, последствия будут иными, ещё хуже. Если она поддастся – то это станет рубежом, за которым не будет возврата.

Внутри заледенело. Где-то внизу, в животе, давила ненависть к себе и к миру, который позволил всему этому быть. Она видела брата перед собой – не глазами, а только сердцем: его маленькие плечи, как он смеялся в детстве, как просил у неё защиты. Это было слишком громко, чтобы молчать.

Она сжала осколок. Он впился в ладонь – но она уже не чувствовала боли как прежде. Боль стала частью ритма, частью шанса ещё как-то управлять событием. На лице Луизы возникла улыбка, в которой не было ни капли жалости – только удовлетворение человеком, который разобрался с неожиданной неприятностью и решил её уничтожить аккуратно, методично, чтобы потом никто не спросил.

– Запомни всё, – произнесла Луиза спокойно, – ты должна понять цену своей дерзости до последней нитки.

Амелька дернулась, словно тело не её, но голос выстрелил из груди сам по себе: «Нет!» – не громко, но надрывно. Она пыталась отвести руку, броситься грудью на брата, схватить его, сорвать с него оковы. Головорезы тут же схватили её, прижав к полу, и в этом прикосновении не было силы, была лишь власть чужих рук. Её глаза в этом миг застыли – страшные и удивлённые: почему весь мир так жесток? почему каждый рычаг – против меня?

Луиза сделала шаг ближе, и в её движениях был лед. Она выдохнула, и звук этот был похож на закрытие двери: мир Амели окаменел. Но то, что случилось дальше, не описывать здесь в подробностях. Скажу только, что в её словах и в её приказе звучало окончательное решение: «пусть никто не узнает». Это была не просто угроза для тела – это было намерение стереть человека как имя, как память.

Амелька ощутила, как в горле подступает крик, но он заглох где-то между губами и страхом. Её мир сжался до одноэлементной цели: спасти брата. Всё остальное распалось на звуки и запахи. И потому, когда вожди пришли решать «что делать дальше», её внутренний голос – тонкая, но несломленная струна – шептал одно: живи ради него, находи путь, не позволяй им стереть всё вовсе.

Её рука, сжимающая осколок, не двинулась для разрушения. Она не отреклась от брата. И в этом – самый страшный и в то же время единственный шанс: человек, который уже оказался на краю, иногда способен сделать выбор не в пользу окончательного унижения, а в пользу крошечной искры сопротивления. Возможно, эта искра и станет началом того, что заставит других сомневаться в своих решениях.

Луиза же стояла, как королева на руинах, и ей было всё равно – она вычисляла, считала, продавала и убирала лишнее. В этом её сила. Но сила сама по себе – не правда, и не спасение .

Она увидела, как у неё забирают последнюю частичку выбора. В комнате повисла тишина, от которой было больно дышать: нестерпимая, студёная, как выдох в мороз. Луиза стояла, как украшение бездны – уверенная, безжалостная, та, что решает, чья жизнь остаётся, а чья превращается в клеймо.

– Сделай это, – произнесла она ровно, как приговор, – и запомни: это будет твоё имя дальше. Это будет то, что останется от тебя.

Слова упали на Амелию, как плита. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног: не потому что бились ноги, а потому что накрыло сознание – холодный, бесформенный, безмолвный. В её груди что-то лопнуло, и это было не столько физически, сколько морально – та последняя тонкая грань, что отделяла её от бездны.

Всё происходило будто в замедлении: руки головорезов, серые лица, глаза Луизы – ровные, лишённые жалости. Хриплый смех, перешёптывания, чей-то сдавленный лай. Они обступили, как тёмная вода окружает корабль, и эта тишина ломала сильнее любого удара.

Амелия знала, что для них она – товар. Она знала цену, которую выставили. И вдруг перед ней – безумная, страшная логика: если товар цел, он продаётся; если товар испорчен, его уничтожают. Она ощущала это не мыслью, а всем телом: как её оставляют без плана спасения, как у неё забирают право даже на последнюю визитную карточку жалости и на возможность кого-то обмануть.

Её пальцы, дрожа, сжали что-то холодное – осколок, стекло, обломок прошлого. Она слышала, как где-то рядом хихикнули, как замерли, как огляделись – и в их взглядах не было ничего человеческого. Тогда она сделала то, чего не дождались ни они, ни сама: жест врывающейся безысходности. Не ради театра, не ради кровавой экспозиции, а потому что пружина внутри, от долгой боли и стыда, развязалась.

Это был крик не к другим – к самой себе. Она хотела сделать так, чтобы не быть товаром, который они могут перевернуть и продать; хотела сломать ярлык, который на неё навесили. Но как ни поверни – любое действие в этом помещении было ловушкой: оно могло служить тому, кто владеет властью, или погубить её навсегда.