Текст книги "Прайс на тело (СИ)"

Автор книги: Виктория Авантюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

24 глава

Амелька приехала по указанному адресу, сердце её стучало так, что отдавало в висках, как барабан. Лифт поднял её на нужный этаж, шаги гулко отзывались по коридору, а каждая секунда растягивалась, будто время издевалось над ней. Перед нужной дверью она на миг замерла, глотнула воздух – сухой, вязкий, с привкусом страха. Рука дрожала, когда она нажала на ручку.

Дверь послушно поддалась. Она вошла внутрь – и сразу же почувствовала, что с телом происходит что-то странное: ноги будто подрезало, подкашивались, как у куклы, у которой оборвали нити. Комната показалась ей мутной, слишком тёмной, с чужим дыханием в воздухе. В следующую секунду позади неё дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук словно закрыл её жизнь в клетке.

Она не успела обернуться. Сильная, грубая ладонь – или кулак – обрушился на затылок. Удар был такой, что всё перед глазами поплыло. Мир рассыпался на крошки. Она почувствовала, как тяжёлое тело заваливается вперёд, руки не слушаются, сознание размывается, будто её окунули в ледяную воду. Последняя мысль, промелькнувшая в голове: «Я даже не видела его лица…»

А дальше – только туман.

Где-то там, в другом конце города, в то самое время, когда она проваливалась в бездну, детектив сидел перед монитором. Экран мигал файлами, папками, видеозаписями – сухими, холодными доказательствами чужой жизни. Он просматривал видео с флешки, ту самую, из-за которой всё завертелось. На записи – номера, девушки, клиенты, какие-то сцены, будто обрывки грязного фильма, из которых он пытался выстроить линию.

И он понимал: флешка – не вся правда. Да, доказательства были. Да, можно было прицепиться, сыграть на этом, построить дело, вытащить хотя бы часть – но этого мало. Луиза была умнее. Она хранила главное не здесь. Она слишком хитрая, чтобы все свои грехи держать в одной точке.

Детектив хмурился. На этих видео были следы эскорта, намёки на схемы, лица, которые можно поднять, но не было главного – ни одной зацепки той ночи, когда убили отца Павла. Он перематывал снова и снова, вглядывался, искал хоть тень, хоть отражение в стекле, хоть силуэт – но ничего.

Он откинулся на стул, протёр лицо ладонью и набрал номер Павла. Голос у него был хриплый, усталый:

– Павел… эти записи – да, они что-то дают. Но… этого недостаточно. Для суда мало. Для ареста Луизы – тоже мало. Но есть шанс. На этом можно сыграть, можно попробовать дернуть ниточку, чтобы вытянуть Амельку из эскорта. Есть с чем работать, но пока это – только полпути.

На том конце Павел замолчал. Он ждал совсем другого. Он хотел услышать: «У меня всё, дело закрыто, отец отомщён». А вместо этого – очередное «мало». В груди что-то сжалось, и голос его был тяжёлым:

– Значит, опять ничего.

– Не совсем, – спокойно ответил детектив. – Это начало. У нас нет убийства. Но у нас есть грязь. И если правильно её использовать, можно заставить Луизу ошибиться. Можно её подловить. Я буду дальше копать. Не брошу. Я докопаюсь до правды, Павел.

Павел кивнул, хотя детектив этого не видел. В груди была смесь горечи и злости. А где-то в другом конце города Амелька уже лежала во тьме, между сознанием и забытьём, не зная, что её жизнь зависла на тонкой нитке, которую два мужчины – детектив и Павел – пытаются удержать.Амелька открывает глаза – и на неё бьёт яркий свет, такой слепящий, как в операционной или реанимации. Голова гудит, тело ломит, будто каждую кость и мышцу кто-то тщательно отрабатывал ногами, но ни одной крови, ни одной явной раны – только жгучая, разливающаяся по всему телу боль. Она пытается пошевелить рукой, но не может; словно её конечности не принадлежат ей самой. Страх сразу обрушивается, как ледяная вода: она понимает, что она полностью беспомощна.

И вот в этом мёртвом, белом свете – перед ней Луиза. Сидит в кресле, развалившись, как главарь какой-то банды из тех фильмов, что Амелька когда-то украдкой смотрела по ночам. Сидит и смотрит – с той самой хищной усмешкой, в которой смешано всё: превосходство, издёвка, холодная жестокость.

– Ну что, девочка, – тянет Луиза тихо, будто смакуя каждое слово, – как себя чувствуешь, моя хорошая? Хорошо ли тебе было? Может, тебе ещё сверху добавить? Или тебе пока хватает?

Эти слова падают на Амельку тяжелее любого удара. Она чувствует, как её сердце срывается в безумный ритм, дыхание становится обрывистым, будто воздуха вдруг стало вдвое меньше. Губы дрожат, но слова не выходят. В голове пустота и паника.

Луиза делает паузу, чуть наклоняется вперёд, и её глаза начинают блестеть ещё злее:

– А я тут узнала... у тебя дома гости. Мамочка, папочка... и братик. Ай какая прелесть. Может, мне к ним прогуляться? Поболтать? Уж они-то будут рады знакомству.

У Амельки будто земля уходит из-под ног. Сердце мгновенно падает куда-то в живот. Образ родителей – добрых, ничего не подозревающих, приехавших повидать дочь, – и рядом с этим голос Луизы, обещающий самую страшную беду. Она хочет закричать, возмутиться, просить, но горло сдавливает так, что слова застревают.

Тело будто каменное: не шевельнуться, не прикрыться, не вырваться. Внутри только пустой, ледяной ужас. Она понимает: всё, что было раньше – это были цветочки. Настоящий кошмар только начинается.Амелька, едва приподняв голову, собрала в себе последние силы, как будто выдавила из глубины души остатки воли, и прошептала, хрипло, со сбившимся дыханием:

– Что тебе ещё нужно от меня?.. Я ведь и так работаю на тебя… обслуживаю тех, кого ты мне подсовываешь… я отрабатываю тот проклятый долг, который ты на меня повесила… Что ещё тебе мало? Чего тебе не хватает?..

Голос дрожал, слова путались, но в них всё равно слышалась какая-то отчаянная решимость. Она пыталась говорить, хотя каждый звук давался ей с болью.

Луиза сначала слушала молча, чуть склонив голову набок, а потом вдруг разразилась громким, звонким смехом, который будто ножом резанул по ушам. Смех был не весёлым – он был холодным, издевательским, наполненным таким удовольствием, что от него мороз бежал по коже.

25 глава

Утро для Амелии началось тяжело. В номере гостиницы всё ещё витал запах дешёвого табака, пролитого алкоголя и ночных кошмаров. Она встала, будто из-под груза камней, и долго стояла под душем, пока горячая вода не смывала с неё липкое воспоминание о ночи, от которой хотелось выскрести даже саму кожу. Она нарочно тёрла себя мочалкой до красных следов, будто надеялась, что вместе с ними уйдёт и грязь внутри.

Оделась аккуратно, будто стараясь собрать по кусочкам образ «нормальной» девушки. Волосы пригладила, косметикой скрыла синяки под глазами, но глаза выдавали – внутри неё бушевал шторм.

Вызвала такси. Машина ехала по шумному городу, а Амелия смотрела в окно, где витрины, люди и свет светофоров мелькали, как кадры чужого фильма. В этот момент она позвонила Павлу. Голос её дрожал, но она старалась держаться: коротко рассказала, что произошло ночью, как её подставили, как унизили, избили и сломали. Она ждала хоть слова поддержки, хоть искры мужской твёрдости – но услышала сухой, холодный ответ.

– Потерпи. Всё компенсируется. Детектив уже работает по Луизе. Всё будет в порядке.

Его слова ударили её сильнее, чем прошлой ночью те люди. Неужели у него в сердце нет ни капли сочувствия? Для него это – просто шаг в планах, а для неё – живая боль. Она закрыла звонок, и в такси стало невыносимо тихо.

Когда Амелия приехала домой, привычный запах кухни встретил её, как бальзам на душу. Мама, вся в хлопотах, суетилась у плиты: кипели кастрюли, шипела сковорода. На столе уже стояли салаты и миски с хлебом. Увидев дочь, мать всплеснула руками:

– Боже, Амелька, давай садись! Ты такая уставшая… Садись, я всё приготовила.

Она заботливо поставила перед ней тарелку, улыбнулась, будто хотела спрятать за этой улыбкой все тревоги. А потом предложила, почти по-детски радостно:

– Слушай, раз ты теперь живёшь с нами, а мы всё сидим дома… Давай сходим в кино! Или просто прогуляемся вечером, а? Я так соскучилась по тебе.

Амелия кивнула, но в душе её кольнуло. Она знала, что обманывает мать: никакой работы медсестры у неё не было, всё это – ширма. «Мамочка, если бы ты знала правду…» – подумала она, чувствуя горечь в груди. Но мама не подозревала ничего и, продолжая хлопотать, что-то напевала себе под нос.

И в этот момент телефон Амелии дрогнул в руке. Сообщение от Юльки. Она открыла его – и сердце ухнуло вниз:

«Амелька, ты не представляешь! В офисе полный кошмар! Луизу увезли в наручниках, девки все в шоке, их допрашивают… Всё, конец. Она наконец-то получит по заслугам!»

Пальцы Амелии задрожали. Она перечитала сообщение несколько раз. Внутри разлилась странная смесь – облегчение, злорадство, и вместе с этим дикая тревога. «Неужели это правда? Неужели её наконец прижали?»

В кухне звякнула ложка – мама ставила чайник, даже не подозревая, какой ураган только что прорвался в жизнь её дочери.После завтрака Амелия с мамой отправились в торговый центр. И едва они вошли внутрь, блеск витрин, мягкий свет ламп и бесконечные ряды одежды будто перенесли их в другой мир – спокойный, без боли, без тревоги, без воспоминаний о ночи.

Амелия взяла маму под руку, и они пошли по бутикам. Сначала заглянули в магазин верхней одежды: мягкие пальто, шубы, пуховики висели рядами. Мама осторожно провела рукой по меху, будто боялась испортить такую роскошь. Амелия засмеялась:

– Мам, давай мерить! Ты у меня красавица, только прячешь это под своими старыми пальтишками.

Мама смутилась, но согласилась. И вот уже она стояла перед зеркалом в длинной светлой шубке, поправляла воротник, а Амелия хлопала в ладоши и крутилась рядом, как в детстве. Они смеялись, спорили, какая шапка подойдёт больше – с меховым помпоном или классическая, элегантная.

Потом были кофточки, юбки, платья. Мама всё время говорила: «Да зачем это мне? Я же уже не девочка…», но Амелия настаивала, и в глазах её впервые за долгое время блеснул настоящий свет. В примерочной они обе не могли сдержать смех, когда мама пробовала слишком яркую блузку – «как у певицы», – а Амелия уверяла, что мама выглядит как кинозвезда.

Они зашли даже в магазин нижнего белья. Мама покраснела, но Амелия, обняв её, прошептала:

– Мамочка, ну ты же тоже женщина. Хочется иногда красивого, правда?

И в тот момент между ними будто растаяла вся тяжесть прошлого, вся ложь и напряжение последних дней. Они снова стали просто мамой и дочкой, которые ходят по магазинам, примеряют одежду, смеются, делятся взглядами у зеркала.

Для Амелии это было как возвращение в детство, когда они с мамой вместе гуляли по рынку, и всё казалось простым и светлым. И впервые за долгое время Амелия почувствовала, что сердце её отпустило: рядом с мамой было спокойно, легко и… счастливо.И вот, пока мама рассматривала витрину с шарфами, перебирая мягкие ткани руками, Амелья вдруг остановилась и замерла. Ей показалось, что время словно замедлилось: люди вокруг куда-то спешили, в магазинах звенел смех, звучала музыка, но для неё всё это стало будто далёким фоном. Она смотрела на свою маму и чувствовала, как в груди поднимается тёплая, почти болезненная волна воспоминаний.

В её памяти всплыло детство: летний базар в маленьком городке, мама берёт её за руку, они вместе выбирают фрукты, смеются над торговцем, который слишком нахваливает свой товар. Тогда всё казалось простым: счастье было в маленьких радостях, в запахе свежеиспечённого хлеба, в новых туфельках, которые мама покупала к первому сентября.

И Амелья вдруг осознала, как сильно ей не хватает этой простоты. Не нужно было ничего скрывать, не нужно было играть чужие роли, притворяться сильной и равнодушной, платить долгами за чужие решения. Там, в детстве, она могла быть просто дочкой. А теперь… теперь вокруг только ложь, опасность и бесконечная игра в эскорт, где каждое неверное движение грозит разрушить всё.

Она украдкой взглянула на маму и почувствовала укол страха: «А если она узнает? А если поймёт, чем я на самом деле занимаюсь? Выдержит ли её сердце? Простит ли она?» Эта мысль пронзила Амелью до самой глубины. Ей стало страшно – не за себя, не за свою жизнь, а за то, что однажды эта светлая женщина может увидеть её настоящую правду.

26 глава

Павел довёз её прямо до подъезда. В машине стояла удивительная тишина – не пустая, а такая, в которой каждое дыхание казалось маленькой победой. Амелька села, ещё сдавленная прежним ужасом и последним накалом, но где-то внутри неожиданно распухло лёгкое облегчение: он рядом, он привёз. Они помахали друг другу на прощанье – коротко, будто не хотели ни растягивать момент, ни поддаваться новым эмоциям – и она пошла в подъезд. По лестнице поднялась в квартиру, где родители уже сидели, улыбались, шутили, как будто ничего страшного не случилось. Они обняли её, усадили за стол, говорили глупые шутки, и в какой-то миг Амелька позволила себе засмеяться по-настоящему – смех дрожал, но был искренним. Ей сделали чай, бабушкин плед был на диване, и таяние напряжения длилось ровно до того момента, когда она легла в постель: усталость и облегчение растянулись по телу, и она, наконец, заснула.

Утро для кого-то началось светло; для других – не сулило ничего хорошего. В кабинете детектива было не радужно. Тусклый свет настольной лампы, груды бумаг, в воздухе запах кофе и старой бумаги – и в эту тишину вошёл адвокат. Не тот, кто дрожит и просит пощады, а собранный, уверенный мужчина в дорогом костюме, который знает, как разговаривать с властью и как держать людей в положении настороженности. Он молча прошёл, сдержанно посмотрел на стол, и его голос был ровный, когда он начал:

– Тебе что нужно? Почему ты прицепился к моей клиентке? – спро́сил он, но это было не так «спросил», как «предостерёг»: в его речи была угроза, хорошо выверенная маска спокойствия.

Детектив не улыбнулся. Он не то чтобы радовался этому визиту, но и не испугался. Взгляд его был холодный, как клин; он знал цену тем словам, которые сейчас произнесёт. Он отставил чашку, провёл пальцами по обложке дела и тихо сказал:

– Смотри, – начал он спокойно, – когда твоя Луиза поживёт на воле и продолжит держать в руках женщин, которых она швыряет как вещи, – я не брошу это. Но есть одно условие, которое меня заставит отступить.

Адвокат чуть нахмурился, принял позу «слушаю тебя внимательно», но проницательно вежливо:

– И каково же это условие? – проговорил он.

Детектив посмотрел прямо в глаза – не дипломатично, а по-мужски прямо:

– Если ты вернёшь мне мою сестрёнку целой и невредимой. Если ты принесёшь её сюда и она встанет передо мной живая, здорова – я закрою глаза на многое. Я уйду от Луизы. Я приплюсуй подождать – заткну рты тем, кто пытается кампаниями навредить ей. Но только при одном условии: моя сестра – домой. Без шрамов, без боли, без «пояснений». Тогда я более чем готов прекратить охоту.

В кабинете повисла пауза. Адвокат медиаторски скользнул взглядом по листам и фотокопиям, положенным на стол, его лицо стало каменным. Это был не просто юридический спор – это был расчёт, игра на человеческих бедах. Он уже считал варианты.

– Как её зовут? – спросил он холодно и профессионально. – И дай мне её фотографию. Если она когда-то имела отношение к луизиному «бизнесу», я быстро найду причину появиться с ней в твоём кабинете, – голос адвоката не дрогнул, но в нём слышалась уверенность: «я могу это сделать».

Детектив, не откладывая, достал из папки фото. Он вытащил его медленно, как доказательство тяжести, и положил перед адвокатом, чтобы тот сам увидел тот образ, который причинял ему боль до самых костей. Фотография лежала на столе – простой отпечаток лица, усталый взгляд, возможно, давно сделанный снимок, но он значил для него гораздо больше, чем буквы в делах. На снимке – чужая судьба, чей-то крест, тот самый человек, ради которого он был готов договариваться.

Адвокат наклонился, глянул, но в его глазах не было жалости – только деловой интерес. И всё это было как сделка с невидимыми ставками: «верни её – и мы остановимся», «не вернёшь – я продолжу», – и в этих словах ощущалась дикая, холодная логика уличной жизни и судебной карусели.

За дверью – город жил своей жизнью, но в этой комнате Биржа судебной железностью решалась судьба людей. Детектив ясно дал понять: это не простая игра, это ставки человеческой крови и долгов памяти. Адвокат же держал паузу и сделал вид, что предлагает жест. Он спросил ещё раз тоном практичного юриста – с какой фамилией и какой именно фотографией он имеет дело, будто хотел удостовериться, что это та самая, за которую стоит бороться или отступиться.

Детектив же, глядя в пустоту, почувствовал, как в груди что-то сжимается. Сестра – это не какой-то пункт в списке улик. Это лицо, память, ответственность. Он знал, что предложение это опасно: оно открывало двери для шантажа и для немыслимых уступок. Но он знал и другое: ради того, чтобы защитить того, кто дорог – можно вступать в грязные переговоры. Или сражаться до конца.

И в этот момент адвокат тихо, почти по-деловому, отозвался:

– Хорошо. Дай мне фотографию и имя. Я посмотрю, что можно сделать. Но учти: я не работаю по-нажалам сердца – я работаю по сути. И если там будет хоть намёк на подставу, мой ответ будет другим.

Фотография лежала между ними, как точка невозврата. В одном углу офиса – сигаретная пепельница, в другом – пачка неопубликованных фамилий, а в центре – судьба человека, которую они обсуждали словами, которые значили больше, чем «право» или «должность». Утро укладывалось в свои тени, и каждый из мужчин понимал: это не просто разговор юристов – это мгновение, где личное и профессиональное пересекаются на острие ножа.

Адвокат шагал по коридору тюрьмы ровно, как человек, для которого подобные проходы – привычная сцена, а не чужой страх. Он шел не из любопытства, а потому что должен был. Решение детектива прозвучало как ультиматум – вернуть «сестренку» невредимой, и только тогда – тишина. Адвокат понимал цену такой сделки для своей подзащитной и понимал, что у него нет права просто так отказаться – это его клиентка, и он должен попробовать выбрать наилучшее из плохого.

Ему открыли комнату для свиданий: стекло, серые стены, стол, два холодных стула. За столом сидела она – та, что привыкла держать мир в огне своей воли. Луиза выглядела почти как всегда: парик расписан, макияж небрежно подправлен, маникюр аккуратный. Разве что глаза были опухшие, и под ними темнели полосы – бессонная ночь. Наручники на запястьях блестели в лампах, контрастируя с её ухоженной внешностью. И в этот контраст впивалась её надменность, как звериная походка – даже в унижении она умела выглядеть хищницей.

27 глава

Амелька сидела на диване, закутавшись в плед, и, казалось, впервые за долгое время дышала полной грудью. Телевизор работал больше для фона, чем для внимания – какие-то сериалы мелькали перед глазами, но мысли её были далеко. На кухне шумела мама – стук ножа о разделочную доску, шипение сковороды, запах жареного лука и картошки – всё это создавало домашний уют, которого Амелька давно не чувствовала в своей съёмной квартире. Братишка возился сновым телефоном и планшетом купленным вчера в магазине, радовался как будет заниматься учебой ведь планшет ему очень был нужен .

Семья готовилась к отъезду. Мама собирала в голове списки вещей: кому что сложить, что купить в дорогу. Папа ворчал, что рано утром вставать, дорога длинная, и лучше лечь пораньше. А Амелька чувствовала странное – будто внутри неё теплилось что-то тёплое и светлое, но поверх этого лежала тень. Счастье, что Луиза за решёткой, девчонки свободные, что они за долгое время сходили в кино, гуляли по парку ходили в кафе – всё это было радостью, но не до конца спокойной.

Она сидела и думала: «Вроде всё наладилось… А почему всё равно тревожно?» Ей казалось, что эта история не закончилась, что где-то там, в недрах города, что-то ещё шевелится. Детектив с его холодным взглядом, слишком пристальными вопросами, которые ещё не прозвучали. Павел, который вроде стал мягче, но при этом остался таким же загадочным. Да и сама флешка… она не давала ей покоя. Слишком просто всё вышло – будто эта свобода была выдана девчонкам временно, как кредит.

И всё же сегодня вечером она позволила себе расслабиться. Мама тихо что-то напевала, папа пошутил, братишка расхохотался. Они сели ужинать всей семьёй, и Амелька ловила себя на том, что ей так дорого это простое счастье: горячая еда, родные рядом, чувство безопасности. Завтра они уедут, и квартира снова станет тихой и пустой, только она одна и её мысли.

Но она решила: «Я справлюсь. Закончу наконец мед колледж, получу диплом, устроюсь в больницу. Хватит жить в страхе, хватит этих теней. Всё будет по-другому». Она не знала, что именно ждёт её впереди, но впервые за долгое время у неё появилось желание строить планы.

Только где-то глубоко внутри, в самых тихих уголках души, шепталось предупреждение: «Не верь, что всё позади. Ещё не конец».

Утро у Амельки выдалось не таким, как она себе представляла. Вместо спокойного завтрака с родными и лёгких разговоров о будущем её накрыло – прямо с самого пробуждения. Тошнота пришла внезапно, без предупреждения. Она бросилась в ванну, и уже через несколько минут, тяжело дыша, поняла: это не еда, не фастфуд, как могла подумать мама. Внутри всё холодело – она знала, что значит задержка и внезапная тошнота после того вечера с Павлом.

Мама забеспокоилась, суетилась, металась между аптечкой и кухней:– Доченька, это точно отравление. Наверное, тот пирожок с вокзала. Ты ж всё на бегу, всё впопыхах… – мама гладила её по плечу, глаза её тревожно блестели.

Амелька из последних сил улыбнулась, сделала вид, что всё в порядке.– Да, мамуль, скорее всего так. Ерунда. Пройдёт.

Но внутри всё переворачивалось. Слова Павла – «ты моя невеста, нам нужны детки» – теперь вспыхнули в памяти как приговор. Она не хотела в это верить, не хотела даже думать.

Родители, увидев её бледность, приняли решение задержаться в городе ещё на несколько дней. Мама настояла:– Мы не оставим тебя одну, пока ты не встанешь на ноги.

Амелька только кивнула, хотя в груди у неё уже гремел колокол тревоги. И тут, словно в насмешку, из комнаты зазвонил телефон. Она поднялась, пошатываясь, пошла к тумбочке. Экран вспыхнул, и сердце её оборвалось. На дисплее высветилось имя, которое она уже хотела забыть, как страшный сон: Луиза.

Ноги подломились, пальцы задрожали. Но она всё-таки нажала «принять».

– Да? – голос у Амельки сорвался.

– Ну-ка, приедь-ка ко мне в офис. Поговорим. – Голос Луизы был резкий, уверенный, как всегда. И тут же – короткие гудки.

Амелька осталась стоять с телефоном в руках, будто с раскалённым углём. Она знала: Луиза должна сидеть. Суд, следствие, решётка. Она не имела права быть на свободе. Мир рушился прямо у неё под ногами, каждая секунда давила на виски.

– Мам, – быстро бросила она, возвращаясь на кухню, – мне нужно на работу. В больнице завал, не хватает рук. Я не могу сидеть. Извините.

Мама просияла – в её глазах была гордость. Дочь работает, спасает людей.– Конечно, конечно, иди, милая. Работу нельзя бросать.

А у самой Амельки внутри всё сжалось: «Мамулечка, если бы ты знала… никакой больницы нет. Я вовсе не та, за кого ты меня считаешь».

Она схватила сумку, выбежала во двор и тут же поймала такси. Села на заднее сиденье, прижала телефон к ладони, не в силах отдышаться. В голове гремела мысль: «Она на свободе. Луиза вышла. Как? Почему?»

Руки сами набрали SMS Павлу: «Луиза вышла. Срочно вызывает к себе».

Через секунду – звонок. Голос Павла был резкий, будто он сам едва держал себя в руках:– Что ты сказала? Этого не может быть! Она под следствием, у неё нет права выйти! Как она вышла?!

Амелька закрыла глаза, прижала трубку к уху, чувствуя, как машина мягко трогается с места. За окном проносились дома, но ей казалось, будто весь город стал чужим и враждебным. В груди билось одно: страх и предчувствие бури.

Такси мягко тронулось с места, а у Амельки казалось, будто не машина едет по улицам города, а она сама катится в бездну, из которой нет дороги назад. Сквозь стекло мелькали витрины, лица прохожих, утренние пробки – но всё это было чужим, не касалось её. Внутри стоял гул, будто огромный колокол бил в висках.

Телефон всё ещё был прижат к уху, и голос Павла звучал резким, нервным:

– Ты уверена? Ты сама слышала её голос? Это точно она?

– Павел… – Амелька еле выдавила из себя, – это её номер. Это её голос. Она сказала… приедь в офис. И сбросила.

На том конце воцарилась тишина. Секунды тянулись мучительно, пока, наконец, он снова заговорил – медленно, но с какой-то яростью в голосе: