Текст книги "Прайс на тело (СИ)"

Автор книги: Виктория Авантюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

16 глава

Амелия медленно открыла дверь своей квартиры. Пустой коридор встретил её тишиной. Ей хотелось выдохнуть, но внутри всё бурлило. Мысли о Рите, её визитке, её словах о том, что всё это незаконно и может рухнуть в любой момент, не давали покоя.

«А что, если реально прижмут Луизу?.. – прокручивалось у неё в голове. – Если найдут на неё все эти переписки, все эти встречи? Девчонки... Их что, тоже будут сажать? Или как?.. А я?..»

Амелия упала на диван и уставилась в потолок. Впервые за долгое время в ней поселилось странное чувство – смесь страха и облегчения. Будто она стоит на краю обрыва: шаг вперёд – и можно сорваться, но и назад дороги уже нет.

Телефон в её руке светился последним набранным номером – «Рита (следователь)». Она сохранила его машинально, хотя раньше ни за что бы не осмелилась. «Может, позвонить? Сказать? Или хотя бы спросить...»

Но в этот момент в дверь резко постучали. Нет, даже не постучали – ударили. Тяжёлые, гулкие удары, от которых по спине побежали мурашки.

Амелия замерла.

Она знала, кто это мог быть. Луиза не любила, когда её «девочки» задерживались или тем более игнорировали вызов.

Сердце забилось так громко, что казалось, его стук можно услышать за дверью.

И снова удар. Ещё сильнее.

– Амелька! – раздался знакомый, липкий голос Луизы. – Дверь открывай, сука. Мы поговорить пришли.

Амелия сглотнула. За её голосом слышались тяжёлые мужские шаги. «Амбалы», как она их про себя называла.

Её пальцы сжали телефон. Рита. Номер был сохранён. Всего одно нажатие.

Но успеет ли?..Амелия судорожно втянула воздух. Казалось, грудная клетка стала слишком тесной для дыхания.Телефон дрожал в руке – или это пальцы тряслись так сильно?

– Я сказала, дверь открой! – Луиза уже не просто говорила, а орала, срываясь на визг.За этим визгом раздался низкий смешок одного из амбалов, потом глухой удар ногой по двери.

Деревянное полотно задрожало.Амелия невольно вскрикнула и прижала ладонь ко рту.

«Ещё минута – и они войдут сами…»

Палец завис над зелёной кнопкой вызова.Если нажмёт – пути назад не будет. Рита услышит шум, мужские голоса, всё поймёт. Тогда Луизе конец. Но и ей тоже.

Ещё удар. Металл замка жалобно скрипнул.– Амелька, не зли меня! – голос Луизы потемнел, в нём появилась угроза. – Я же тебя в гроб отправлю, если не выйдешь!

Амелия всхлипнула.И нажала.

В ухе раздался короткий гудок. Один. Второй.– Алло? – спокойный, холодный женский голос. – Соколова?

Амелия едва не выронила телефон.– Я… я… – заикаясь, шептала она. – Они здесь… они ломятся…

Рита мгновенно изменилась.– Не клади трубку. Слышишь? Где ты находишься?

В этот момент дверь треснула. От удара пошла трещина в коробке.

– Открывай, сука! – взревел мужской голос.

Амелия вскрикнула, сжала телефон так, что побелели пальцы.

– Я у себя… дома… пятый этаж… – торопливо проговорила она в трубку.

– Молодец. Спокойно. Замки держи, не открывай. Людей я уже отправила. Ты поняла? – в голосе Риты звучала сталь.

Амелия не успела ответить: дверь поддалась ещё сильнее, из щели потянуло холодом подъезда.

Ещё один мощный пинок – и дверь со скрежетом распахнулась. В квартиру шагнули двое амбалов, тяжёлые, как шкафы, в чёрных куртках. За ними вошла Луиза, всё такая же уверенная, с усмешкой, будто хозяйка положения.

– Ах ты, мразь, – почти ласково протянула она, глядя на Амелию, застывшую у стены. – Думаешь, можешь меня игнорить? Вызов сорвала, на деньги меня подставила… Ты вообще понимаешь, на чьём ты счетчике стоишь?

Амелия сглотнула, не в силах ответить. Сердце грохотало так, что отдавалось в висках.

– Слушай сюда, – Луиза резко изменила тон, глаза полыхнули холодом. – У меня терпение не резиновое. Не дай бог ещё раз рыпнешься или не выйдешь на звонок. Я из тебя по кусочкам сделаю набор. Поняла? – она ткнула пальцем в грудь Амели, а амбалы ухмыльнулись за её спиной. – Мои ребята теперь знают, где ты живёшь. В любой момент заглянут на чай. Захотят – и стены тут красным покрасят.

Амелия сжала руки до боли, ногти впились в ладони. Внутри всё похолодело. Она слышала только её слова, каждое – словно приговор.

Но в то же время под самым дном этого ужаса теплилась надежда: «Я же позвонила… Наряд уже должен быть в пути… хоть бы успели… хоть бы пришли быстрее».

– Не вздумай даже подумать о побеге, – добавила Луиза напоследок, бросив презрительный взгляд. – Ты моя, Амелька. И пока не рассчитаешься – будешь плясать под мою дудку.

Она щёлкнула пальцами, амбалы развернулись и, словно по команде, вышли за дверь. Хлопок – и снова тишина.

Амелия осталась стоять в своей квартире, обмякшая, дрожащая, как в ледяной воде. Казалось, стены давили на неё. Она ждала… ждала, чтобы милицейский звонок в дверь разорвал это удушье. И каждое мгновение тянулось вечностью.Эта тишина оказалась страшнее угроз. В ушах всё ещё звучал голос Луизы: «по кусочкам… мои дружки знают, где ты живёшь…» Амелия осела на пол, прижав ладони к лицу. Колени подгибались, зубы стучали. Она чувствовала, как холодный пот прокатывается по спине, липнет к коже.

Она ждала милицию, цеплялась за эту мысль, как за последнюю соломинку. Только бы они приехали быстрее… только бы успели, пока она снова не пришла… Каждый звук за дверью – шорох лифта, шаги соседей, звонкий детский смех снизу – заставлял сердце срываться в безумный галоп. Она вскакивала, прислушивалась, будто вот-вот услышит, как ключ поворачивается в замке и они снова врываются.

Мысли метались: Что я скажу милиции? Как объяснить? Сказать правду? Но если Луиза узнает, что я сдала её… всё… мне конец.

Она обхватила себя руками, раскачиваясь вперёд-назад. В груди теснилось, горло жгло. Казалось, что тело больше не её – оно стало каким-то чужим, парализованным, а мозг бился, как птица в клетке.

Боже, пусть они только приедут… пусть просто приедут…

17 глава

Когда они вышли из кабинета Луизы, хлопнув тяжелой дверью, коридор показался неестественно узким и душным. В нём будто застыл запах её сигарет и парфюма, пропитанный ядом сказанных слов. Девчонки толпились, переглядывались, у кого-то дрожали руки, у кого-то голос. И эта волна – паника, сомнения, злость – накрыла их мгновенно, как только они отошли от двери.

– Это что вообще было? – первой не выдержала Инга, схватилась за волосы и нервно передёрнула плечами. – Вы слышали её? Она ведь реально нас снимает!

– Да бред какой-то, – отрезала Кристина, но в голосе у неё дрогнула нотка. – Как она могла? Откуда камеры? Это незаконно.

– А тебе от этого легче? – резко вскинулась Лида. – Ты понимаешь, что она может в любой момент скинуть всё твоему отцу? Твоему мужу? Кому угодно!

Кто-то из девчонок тихо всхлипнул. Атмосфера была настолько густая, что можно было резать ножом. Каждая представляла перед глазами картинку: её близкие видят эти видео. Реакция родных, позор, разрушенная жизнь. И холодная уверенность Луизы, когда она сказала: «спусковые крючки у меня всегда готовы» – застряла в мозгу, как клин.

– Я… я не могу, – пробормотала Катя, закрывая лицо ладонями. – Я не хочу с ней связываться. Пусть делает, что хочет, я не полезу больше.

– Ты что, серьёзно? – зашипела Вика. – Хочешь и дальше быть её куклой? Хочешь, чтобы она держала тебя за горло?

– А ты что предлагаешь? – Катя вдруг взорвалась, глаза налились слезами. – Она же нас уничтожит, если мы двинемся против неё! Ты что, не понимаешь? У неё всё готово!

И вот в этот момент все взгляды обернулись на Амелию. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Её дыхание было неровным, но взгляд – твёрдым.

– Мы не можем просто сидеть и ждать, – сказала она глухо, но отчётливо. – Я своими глазами видела, как она флешку прятала. Значит, это реально. Значит, у неё есть на нас всё. Если мы сейчас отступим, то потом будет поздно.

– А если мы полезем – всё станет ещё хуже! – перебила её Инга. – Ты думаешь, она отдаст нам эти записи? Она их только сильнее спрятет.

– Зато мы хотя бы будем знать, что пытались! – Амелия шагнула вперёд, и в её голосе прорезалась острота. – Я не хочу всю жизнь бояться.

Раздался гул. Девчонки начали переговариваться, спорить. Одни говорили, что нужно немедленно рвать с Луизой и искать флешку любой ценой. Другие шептали, что лучше затаиться и не высовываться. Паника накатывала волнами – кто-то хватался за телефон, проверял мессенджеры, словно боясь уже увидеть в чатах эти самые «сливы».

– Ты понимаешь, чем мы рискуем? – Кристина резко повернулась к Амелии. – Если она узнает, что ты залезла к ней в аквариум, ты просто исчезнешь. Поняла? Исчезнешь.

– Может, это и надо, – тихо сказала Амелия, и в её голосе было столько усталости и боли, что девчонки на секунду притихли. – Но я не собираюсь дальше быть её рабыней.

Лида, наоборот, подхватила её слова:

– Да! Мы должны бороться! Если мы сейчас струсили – завтра она нас продаст ещё дешевле. Сегодня одно видео, завтра другое. Вы думаете, у неё совесть есть?

– Совесть? У Луизы? – горько усмехнулась Инга. – Да у неё вместо сердца сейф.

И снова спор разгорелся. Кто-то в сердцах швырнул сумку на пол, кто-то выскочил на лестницу, чтобы закурить и не сорваться. Группа, которая ещё час назад казалась единым фронтом, трещала по швам. Внутри каждой бушевали разные силы: страх, желание вырваться, злость на себя за то, что оказалась в этой паутине.

А Амелия… Амелия чувствовала, что её слова разделили их на два лагеря, и именно она стала центром раскола. На неё смотрели и с надеждой, и с обвинением.

– Ты нас подставишь, – бросила Катя почти с ненавистью. – Если ты полезешь – она разозлится, и всё выложит. Ты понимаешь, что нам всем конец будет из-за тебя?

– А если я не полезу – конец всё равно будет, – спокойно ответила Амелия, хотя внутри её трясло. – Просто чуть позже.

Викка поддержала её взглядом, но большинство отводило глаза. Слишком страшно. Слишком реально.

И в этом коридоре, пропитанном чужим страхом, рождался раскол. Кто-то уже отступал в тень. Кто-то – сжимал кулаки, готовясь к борьбе. И Амелия чувствовала, что именно от её следующего шага зависит, куда качнется чаша весов: в сторону смирения или в сторону войны.

Спор затих на мгновение, но лишь потому, что напряжение в комнате достигло апогея. Девчонки срывались друг на друга, голоса становились всё резче, слова – резче и едва ли поддавались контролю. Кто-то говорил о страхе, кто-то – о том, что нужно действовать. И в этот момент, будто чтобы разрядить обстановку или как будто сама судьба решила вмешаться, одна из девчонок, не выдержав этой смеси страха и раздражения, тихо открыла дверь и вышла на улицу, чтобы покурить.

На улице было холодно и пусто, только фонари разбивали ночную тьму тусклым светом. Девчонка сделала несколько шагов, вдохнула сигаретный дым, и вдруг, словно по сигналу, в узкий двор въехала машина. Она появилась из темноты беззвучно и неожиданно, почти мгновенно остановилась прямо перед девчонкой. Дверь открылась, и всё произошло молниеносно: её схватили, буквально выкинули из машины на землю прямо возле крыльца, где обычно приходили клиенты эскорта.

Крики раздались одновременно. Девчонки внутри услышали звонкий крик, и он прорезал их спор, заставив замереть. Вскрик был настолько острым, что кровь будто застыла в жилах у каждой. Они выскочили наружу, без раздумий, без единого плана. Первая реакция – затащить её внутрь, подальше от чужих глаз, хотя её тело было почти неузнаваемо. Губы были изрезаны, нос, возможно, сломан, глаза полузакрыты, а изо рта и носа шла кровь. Её зубы были выбиты, лицо страшно деформировано, а каждая попытка вдохнуть приносила страшные звуки – захлёбывание, хрипы, булькающий кашель с кровью.

«На помощь! На помощь!» – начали кричать девчонки, кто-то звонил 112, но звонки дрожали в руках. Их лица были белы от страха, руки дрожали, ноги чуть не подкашивались, но они продолжали тащить подругу внутрь. Её тело было тяжёлым, каждая попытка её поднять давалась с невероятным усилием.

18 глава правда открывается

Я сидел рядом с Амелькой, рядом с чашкой горячего чая, наблюдал, как она дрожит, как губы срываются, как глаза бегают по комнате, будто ищут опору. Я чувствовал каждое её движение, каждую мелочь – руки, которые едва держатся на коленях, дрожь плеч, сжатие губ. Сердце моё бешено колотилось, грудная клетка сжималась, дыхание становилось прерывистым, и я понимал: каждая секунда здесь – как пытка, каждое её слово пробивает мне грудь и мозг одновременно.

Когда она начала говорить, первые фразы буквально разорвали меня изнутри. Я не мог сразу осмыслить то, что слышал. «Что? Как?» – мысли метались без остановки, без звука, без пауз. Она говорила медленно, осторожно, а я видел, как каждый её взгляд, каждая дрожь – это страх, это вина, это ужас, который она пыталась удержать в себе. Я пытался собрать всё в голове, но факты накатывали волной: отец, та вечеринка, ночь, где всё казалось обычным, безопасным, и вот сейчас – правда, которая рушит всё.

Каждое её слово о том, что она переспала с моим отцом, о том, как он вышел из номера, и о том, что на утро я узнал, что его убили, обрушивалось на меня, как удар током. Я чувствовал, как грудная клетка сжимается, живот подрагивает, руки сжимаются в кулаки сами по себе. Я пытался держаться, пытался контролировать себя, но злость начинала закипать, обжигая внутри, вырастая с каждой секундой, с каждым её признанием.

Внутри меня бурлила смесь чувств. Злость, горячая, почти физическая, смешанная с болью и шоком. Я видел, что она растеряна, что боится, и одновременно меня переполняла ярость: как она могла молчать? Почему раньше не сказала? Почему скрывала от меня эту ночь, эту правду? И тут же во мне возникало чувство, что я хочу её защитить, хочу понять, хочу помочь, но злость и горечь буквально сжимали меня, не давая дышать.

Она продолжала говорить, рассказывая о гостях, которых видела, о том, кого запомнила, кого нет, о записках, венках, угрозах. С каждой деталью я ощущал, как внутри меня нарастает давление, как в голове рой мыслей сталкивается: «Кто? Почему? Как это связано с тем, что случилось с отцом? Что с компроматом? Почему скрывала?» – я пытался укладывать факты в голове, но каждая новая деталь разрушала предыдущие, заставляя начинать сначала.

Когда она дрожащим голосом призналась, что боялась потерять меня, что скрывала всё из страха, я ощутил странный удар внутри. Горечь и злость смешались с теплом, с пониманием, с тем, что она доверяет мне. Я чувствовал её страх как физическую тяжесть на плечах, её вину как давление на грудь, её боль как удары в живот. Каждый её вздох, каждое слово, каждое движение рук – всё это бьёт по мне, оставляя след в каждом нерве, в каждой клетке.

Я слушал её молча, наблюдал, пытался понять, пытался укладывать всё в голове, но эмоции рвались наружу. Шок, злость, страх, обида, боль, тревога, ответственность – всё одновременно. Я пытался держать их под контролем, но каждая новая фраза ломала меня заново. Я чувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, когда она сказала, что боялась потерять меня: злость и боль вдруг смешались с пониманием, что теперь я не могу отвернуться, что её правда – это наша правда, и что мы должны разбираться с этим вместе, несмотря на всё.

Я видел, как она дрожит, видел страх в глазах, слышал срывающийся голос, и понимал: больше нельзя молчать, больше нельзя притворяться. И в этом хаосе, в этом внутреннем шторме, в этом напряжении и боли я впервые почувствовал хрупкий свет надежды – что теперь она открылась, что теперь мы стоим перед правдой вместе, что теперь её страхи и ошибки видны, но я вижу её настоящую, и я могу попытаться быть рядом, несмотря на всё.

Я сидел напротив неё, смотрел на её дрожащие руки, на глаза, которые бегали по комнате, и не понимал, как одновременно ощущаю столько разных эмоций. Внутри меня что-то рвалось. Мне хотелось кричать, хотелось сорваться, хотелось ударить, но это было ещё не всё. В этот момент меня переполняла такая ярость, такая ненависть, что я буквально ощущал её физически, в каждой клетке, в каждом нерве: как она могла… как она могла спокойно… спокойно продолжать жить, заниматься эскортом, смеяться, улыбаться, после той ночи, после того, как убили моего отца?

И одновременно я понимал её. Я понимал, что она боялась, что скрывала, что действовала из страха, что её поведение – результат выживания. Но понимание не заглушало внутренней буря. Злость, ярость, желание уничтожить её буквально переполняли меня. Мне хотелось задушить её, сделать так, чтобы она исчезла из моей жизни, навсегда стереть все воспоминания о той ночи, о компромате, обо всём, что она знала. Я хотел, чтобы она просто исчезла, чтобы больше никогда не всплывали эти факты, не открывались старые раны.

В то же время во мне росло странное, диковатое чувство, которое я не мог понять до конца. Я смотрел на неё, и меня пробивало внутреннее тепло, смешанное с этой яростью. Как придурок, я понимал, что я влюбился в неё. Влюбился в человека, который скрывал столько правды, который обманул меня, который был частью всего этого хаоса. И это чувство только усиливало бурю: я не знал, хочу ли я убить её или прижать к себе, защитить, понять, что происходит, разобраться.

Она сидела передо мной, в полном ужасе, глаза её были огромные, руки сжимались, плечи дрожали. Я смотрел на неё и понимал, что она использует этот момент, что она знает о моих чувствах, и это делало её одновременно слабой и сильной, уязвимой и опасной. Мне хотелось выжать из неё всю правду, получить компромат, узнать, кто именно был на той вечеринке, кто причастен к убийству отца. И в то же время мне хотелось, чтобы она просто исчезла, потому что я не мог справиться с тем, как она меня ввергла в этот хаос.

Я вдохнул глубоко, пытаясь уложить мысли в какую-то последовательность. «Давай тогда так», – сказал я наконец, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё горело. «Я достану ноутбук, будем просматривать фотографии с дня рождения моей матери… и возможно ты наткнёшься на того, кого узнала».

19 глава

Павел сидел в гостиной, опираясь локтями на колени, глаза уставились в пустоту, но на самом деле он видел всё и сразу – и ту ночь, и слова Амелии, и свои собственные мысли, крутящиеся, как вихрь. Он понимал, что Амелия натворила делов, скрывала, что-то утаивала, что-то оставляла за гранью его понимания, и это чувство недосказанности подтачивало его изнутри. В груди сжималось что-то острое – смесь гнева, разочарования и странного, болезненного притяжения. Он не мог не думать о том, что, возможно, Амелия работает на Луизу, что её прошлое и её настоящие тайны переплелись в единый клубок, который невозможно распутать. И всё же – несмотря на подозрения, несмотря на недоверие, она была здесь, перед ним, откровенно и уязвимо, и это откровение, это признание о той страшной ночи, о смерти его отца – оно задело его за живое, больно, как удар током, и одновременно разбудило в нём чувство ответственности, которое он даже не знал, что существует.

Когда он проводил Амелию в гостевую комнату, его движения были механичны, будто тело действовало само, без участия разума. Он постелил ей кровать, аккуратно расправил одеяло, почти боясь нарушить её хрупкую тишину. Амелия пыталась устроиться, пыталась уснуть, но её глаза всё время открывались, взгляд натыкался на темные углы комнаты, на тень от лампы, на собственные мысли, которые не давали покоя. Она ворочалась, поджимала ноги, подбирала под голову руки, словно ища точку опоры во всём этом хаосе. Павел тихо наблюдал за ней с порога, не в силах оторваться, одновременно желая уйти, чтобы не вторгаться, и не оставлять её одну.

Он слышал, как наконец её дыхание стало ровным, спокойным, с каждой минутой она всё глубже уходила в сон. Тогда Павел вернулся к гостиной, сел за ноутбук, почувствовав холодный металл клавиш под пальцами, и с усилием сосредоточился. Он начал искать – через знакомых, через тайные каналы, через людей, которым можно доверять, детектива, который смог бы пролить свет на всё, что оставалось скрытым. Он понимал: милиция никогда не даст ему правды, все бумаги, все следствия – запутанный клубок, завязанный, как мешок узлов. И всё же, что-то внутри подсказывало, что действовать надо. Амелия не могла оставаться там, где её судьба зависела от жёсткой воли Луизы.

Павел чувствовал, как внутри смешиваются противоположные чувства: ненависть к тайнам, которые она скрывала; злость на себя за то, что он позволял этим тайнам влиять на себя; любовь, которая всё ещё жила, тихо, но упорно, словно тихий огонь, прогревающий лёд внутри него. Он не мог выбрать одно чувство, они переплетались, сжимались в комок, который давил на грудь. Каждое решение, каждое движение пальцев по клавиатуре сопровождалось внутренней бурей. Ему хотелось кричать, биться, защищать, ненавидеть и любить одновременно.

И пока Амелия спала, Павел работал. Работал молча, не поднимая головы, глаза горели, плечи были напряжены. Внутри всё дрожало, как струна, которая готова лопнуть, но он не мог остановиться. Каждая найденная контактная информация, каждая рекомендация детектива – это маленькая победа, маленькая надежда, что он сможет вывести её из этого ада, что он сможет, наконец, дать хоть каплю справедливости в то место, где царила ложь и боль.

Он понимал, что путь будет тяжёлым. И понимал, что не сможет просто остановиться. И что, несмотря на всю боль, несмотря на гнев и сомнения, он уже не может позволить себе быть чужим. Он уже связал себя с Амелией невидимыми нитями, которые держат сильнее любых обещаний и любых страхов.

И где-то в глубине сердца, среди ненависти и любви, злости и отчаянья, жила тихая, но уверенная мысль: «Я не оставлю её одну. Никогда».Павел сидел в гостиной, ещё не полностью проснувшись, когда телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение, и сердце невольно подпрыгнуло – это был номер, от которого он совсем не ожидал ответа. Сообщение содержало имя детектива, его контакты и краткую рекомендацию: *«Самый лучший, копает глубоко, раскопает всё до последнего». *Павел на мгновение замер, чувствуя, как внутри него смешались облегчение, осторожная радость и всё та же тревога, которая не отпускала уже несколько дней. Он медленно открыл мессенджер и начал писать. Каждое слово давалось с трудом: пальцы дрожали, мысли путались, а сердце стучало так громко, что казалось, слышно даже за стенами.

Вскоре пришёл ответ: детектив предложил созвониться. Павел глубоко вдохнул, собрался с силами и нажал кнопку вызова. Звук соединения, тихое «алло» на другом конце – и что-то в его внутреннем напряжении мгновенно обострилось. Слова детектива были спокойны и уверены, но в их деловитой чёткости чувствовалась сила. Он объяснил, что обсуждать всё по телефону небезопасно: возможно, их прослушивают, и любая информация может быть утеряна или перехвачена. «Лучше встретиться лично», – сказал он, и Павел тут же почувствовал лёгкое дрожание в руках: решение, которое он давно искал, было наконец возможно.

Когда разговор закончился, Павел остался один в темной комнате. Его дыхание было частым и неглубоким, плечи напряжены. Внутри всё было как будто на пределе: тревога, надежда, страх и раздражение смешались в один комок, сдавливающий грудь. Он понимал, что завтра будет встреча, которая может изменить многое – и от этого предстоящего момента внутри всё ныло и щемило. Он закрыл ноутбук, но мысли не отпускали: он повторял про себя имя детектива, пытался запомнить каждую деталь, каждый нюанс, каждое слово – словно это было заклинание, способное защитить Амельку.

Когда первые солнечные лучи проникли сквозь занавески, Павел проснулся от запаха кофе. Он медленно поднялся, плечи всё ещё были напряжены, и направился на кухню. Перед ним стояла Амелька, укутанная в его банное полотенце, волосы слегка влажные и растрепанные после душа, взгляд сонный, но внимательный. Она сжимала полотенце вокруг себя, будто защищаясь от всего внешнего мира, и Павел внезапно понял, как сильно она уязвима. Её взгляд – смесь усталости, лёгкой тревоги и доверия – заставил его снова сжать зубы, собрав всю внутреннюю силу: он не мог позволить себе колебаться, не мог показать слабость.