Текст книги "Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг."

Автор книги: Виктор Петелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 85 страниц) [доступный отрывок для чтения: 35 страниц]

Яковлевич Яковлев, о котором говорилось выше. Был среди гостей и Семен Давыдов – правда, он приехал к автору «Поднятой целины» под другим именем. Зовут его Скворцов Николай Васильевич. Послушаем, однако, Шолохова. Встретив Скворцова, он в радостном удивлении воскликнул:

– Ну чем вам не Давыдов! Даже биографии сходятся: рабочий-путиловец, в прошлом моряк Балтийского флота, в тридцатом году двадцатипятитысячник, председатель колхоза, только не на Азово-Черноморье, а в Калининской области…

Потом, вздохнув, с тихой грустинкой добавил:

– Правда, за тридцать пять лет и автор книги и второй Давыдов немного постарели, так сказать, слегка тронуты заморозками. Но если понадобится Родине, мы вновь готовы служить ей в рядах армии и оборонным трудом. Не так ли, Николай Васильевич?

Скворцов по-военному, коротко:

– Точно!

– Вот порядок, – улыбнулся Шолохов, глянув при этом внимательно на другого, самого, пожалуй, молчаливого из гостей.

Никто бы и не подумал, что тихий этот, голубоглазый, застенчивый человек – знаменитый снайпер Ленинградского фронта, отправивший на тот свет более четырехсот фашистов. Между прочим, Федор Дьяченко – а это на него сейчас глянул Михаил Александрович – живет в Ленинграде как раз на том самом месте, где находилась в дни блокады его снайперская ячейка. Бесстрашный этот человек не на шутку испугался, когда, прощаясь с гостями, Шолохов доверительно шепнул ему на ухо: «Приеду к вам и ночевать у вас буду… примете?» Страх его, впрочем, был радостным: тут и гордость, и волнение предстоящей встречи с таким редким гостем. Все мы приметили, что Шолохов как-то по-особенному пристально присматривается к Дьяченко, по-особому внимательно прислушивается к его скомканной волнением речи. Не вызвано ли это тем, что писатель в эти дни напряженно работает над своей военной эпопеей?.. Но и остальные ленинградцы не могли бы посетовать на хозяина: всех их окружил самым трогательным вниманием и сам он, и хозяйка, да и все шолоховские домочадцы.

Беседа шла естественным ходом, без тех неловких пауз, которые обычно сопровождают официальные встречи. Кировцы, не мешкая, сразу же устремились в атаку на присутствующих литераторов, упрекая их в том, что мало создано хороших произведений о рабочем классе. Смысл претензий сводился к одному простому факту: в жизни Давыдовы есть, а вот в книгах последних лет что-то их не густо. Днем позже, уже на митинге, имея в виду этот застольный эпизод, Михаил Александрович говорил вешенцам:

– Писатели, присутствовавшие на встрече, заняли, как говорится, круговую оборону, но под давлением превосходящих сил кировцев, а вернее, под давлением их правильных мыслей вынуждены были отойти…

Впрочем, Шолохов предостерег и своих ленинградских гостей от возможного упрощенного толкования создания художественных произведений. Пришел, мол, писатель на завод, посмотрел, поговорил с рабочими, а потом за письменный стол – и вот вам готовенький роман о рабочем классе.

– Вы прекрасно знаете, – говорил он кировцам, – как создаются сложные машины. Тот же ваш трактор «К-700» не сразу появился на свет. Нужны были поиски, проекты, усилия конструкторской, инженерной мысли, всего большого рабочего коллектива. В литературе происходит то же самое. Только вся эта большая работа падает на плечи одного человека. Он и конструктор, и проектировщик, и фрезеровщик, и шлифовальщик. Литература – это процесс трудоемкий, сложный… Работа над произведением начинается с познания жизни. Ведь не всегда бывает, что если писатель пришел на завод, так он сразу напишет книгу. Нужно длительное изучение, нужны терпение и воля, а главное, нужно тесное общение с людьми, героями будущих произведений. Поэтому я придаю большое значение нашей встрече. Как при ударе кресалом о кремень появляются искры, так должны появляться искры творчества.

Кировцы привезли писателю много подарков. Среди них были два, особенно ему дорогие. Это железный узел, символизирующий нерасторжимую дружбу писателя с рабочим человеком, и бессрочный пропуск на завод. Взволнованный, Михаил Александрович говорил, однако, с характерной, обычной для него лукавинкой:

– Кировцы – народ довольно хитрый. Пропуск этот мне вручен с таким расчетом: приезжай, мол, приходи в любое время, знакомься с производством, знакомься с нами, а потом ты, конечно, увлечешься и будешь писать. Так ведь, товарищи дорогие, я никогда не давал подписки, никогда не давал зарока, что я привязан к сельскохозяйственной теме или к теме войны. Мы еще, так сказать, можем тряхнуть стариной…

Кировцы хорошо поняли своего большого друга. Так-то и закончилась эта удивительная встреча. Хозяин остался полным волнующих впечатлений от бесед с хорошими людьми, а гости увезли с собой теплоту его сердца и добрую надежду на новые встречи.

* * *

И вот мы увидели его вновь – в этот раз на трибуне, открывающим своим мудрым вступительным словом II съезд писателей Российской Федерации. И поныне звучат в сердце каждого из нас слова великого нашего станичника: «Пусть на первом плане будет то, что нас всех объединяет, – забота о новых успехах великой советской литературы. Этого очень ждет от нас партия, очень ждет и весь народ».

Антонин Вацлавик
Глубокое признание

Шолохов в Чехословакии

Присуждение Михаилу Шолохову Ленинской премии за роман «Поднятая целина» и исполняющееся в эти дни 55-летие со дня рождения писателя – два этих события еще более усилили интерес к творчеству Шолохова, уже давно нашедшего глубокое признание со стороны широких слоев чешских и словацких читателей.

Советская литература для нас никогда не была только «одной из литератур мира». Еще в 20-х и 30-х гг. она для нас была предвестником идей социалистического мира. Потому и лучшие представители нашей прогрессивной культуры, такие, как Ю. Фучик, 3. Неедлы, Б. Вацлавек и другие, уделяли исключительное внимание ознакомлению чешских читателей с жизнью и литературой Советского Союза. В условиях тогдашней буржуазной Чехословакии сам только факт появления перевода выдающихся произведений советской литературы, среди них и романов Шолохова, был событием большого культурного и политического значения. Вопреки официальной культурной политике наши лучшие переводчики и прогрессивное издательство Карела Борецкого давали в руки читателей только что вышедшие в Советском Союзе отдельные книги «Тихого Дона», и уже в 1933 году появилась в отличном переводе Б. Матезиуса «Поднятая целина». Романы Шолохова помогали тогда разоблачать всяческие измышления буржуазной прессы о жизни в Советском Союзе.

Во время Второй мировой войны и особенно после освобождения Чехословакии Советской Армией в 1945 году и установления народной власти в стране популярность советской литературы, в первую очередь произведений Шолохова, в Чехословакии неизмеримо возросла. В нынешнем году появятся уже десятое чешское издание «Тихого Дона», тринадцатое издание «Поднятой целины» и новое, массовое издание «Судьбы человека». Романы Шолохова можно найти в библиотеках самых маленьких деревень Чехии и Словакии.

В прошлом году сотни тысяч человек смотрели кинофильм «Тихий Дон». С особым успехом прошла недавно в Чехословакии кинокартина «Судьба человека». Наших зрителей вдохновлял ее социалистический гуманизм и антивоенный пафос. Не случайно в анкете газеты «Литерарни новины» так много читателей определили в качестве самого большого события в области искусства за 1959 год «Судьбу человека» С. Бондарчука.

Чешские и словацкие читатели полюбили Шолохова прежде всего за то, что его произведения правдиво показывают жизнь народа,

простого человека нашей бурной эпохи в органическом единстве общественных и интимных сторон жизни. Мы любим Шолохова за его оптимизм, который торжествует даже при изображении самых трагических ситуаций. Книги Шолохова пробуждают светлые человеческие чувства и стремления. В отличие от многих писателей капиталистических стран, утверждающих невозможность изображения «обыкновенного» человека в современной литературе, потому что его якобы «трудно сделать интересным», автор «Тихого Дона», «Поднятой целины» и «Судьбы человека» правдиво рассказывает о внутреннем богатстве, моральной красоте и неограниченных возможностях освобожденного народа. Он не боится правды, как бы порой тяжела и горька она ни была.

Герои Шолохова интересны, потому что через их судьбы постигаешь сложный, но закономерный процесс формирования и победы нового общества, нового человека. Нашему народу, строящему социализм, особенно крестьянам, очень близки политические, нравственные и психологические проблемы, которые решают герои «Поднятой целины».

С глубоким уважением к творчеству Шолохова всегда относились наши выдающиеся писатели, например недавно умершие М. Пуйманова и Ф. Гечко, которые находили в его романах ответ на волновавшие их проблемы художественного творчества. Определенную близость Шолохову можно проследить в романе В. Минача о восстании словацкого народа против фашистов «Долгое время ожидания» и «Живые и мертвые». Сложная и противоречивая эволюция одного из главных героев романа Лабуды, дорого расплачивающегося в ходе восстания за свои колебания, невольно напоминает судьбу Григория Мелехова.

В течение последних лет, особенно после появления «Судьбы человека», в нашей печати появляются многочисленные отзывы о Шолохове – в центральном органе компартии «Руде право», в журнале «Творба», в газетах «Литерарни новины» и «Культура». Также в теоретических статьях и дискуссиях по вопросам марксистско-ленинской эстетики затрагиваются многие вопросы творчества Шолохова. Сейчас уже не вызывает сомнений, что важные вопросы социалистической эстетики нужно объяснять не абстрактно, а в тесной связи с требованиями жизни, с живыми вопросами нашей и советской литературы. И вполне понятно, что, решая эти проблемы, наши теоретики искусства все с большим вниманием обращаются к творчеству Шолохова.

Недавно чешские читатели с большим интересом ознакомились с переводом второй части «Поднятой целины», опубликованным в газете «Руде право». Со всей уверенностью можно сказать, что и эта книга найдет путь к читателям нашей страны и еще больше повысит интерес к творчеству Михаила Шолохова – замечательного писателя нашего времени.

Шолохов в Дании

Вечером 1 марта в Копенгаген прибыл Михаил Александрович с семьей.

В аэропорту Каструп М.А. Шолохова встречали датские писатели во главе с председателем Союза датских писателей X. Люнгбю-Эпсен, представители Общества сотрудничества между Данией и СССР.

Датский гость в Вешенской

Вешенская, 26(ТАСС). Находящийся в станице Вешенской в гостях у М.А. Шолохова директор датского издательства Гюльдендаль Отто Линдхардт поделился с корреспондентом ТАСС своими впечатлениями о пребывании в станице и рассказал об издании произведений М.А. Шолохова в Дании.

– Я считаю большой честью, – сказал Линдхардт, – быть гостем выдающегося писателя Михаила Шолохова. Я впервые нахожусь на Дону, но многое из того, что вижу здесь, мне кажется давно знакомым. Это объясняется, конечно, мастерским описанием природы Михаилом Шолоховым в его «Тихом Доне». Эпическое описание событий, реалистические образы героев делают произведения Шолохова не только понятными, но и любимыми читателями также за границей.

На меня, как на датчанина, равно производят большое впечатление необъятные просторы донских степей, величие прославленной реки, большое строительство, которое здесь ведется.

Имя Шолохова хорошо известно в Дании, – продолжал Отто Линдхардт. – Его «Тихий Дон» и «Поднятая целина», переведенные на датский язык, во многом способствовали пониманию в моей стране тех коренных изменений, которые произошли в России за последние 40 с лишним лет.

Г. Корженевский, В. Самсонова
В гостях у Шолохова

В станице Вешенской, куда привела нас служебная необходимость, мы чувствовали себя не так, как в любом другом районе нашей области. И неудивительно. Ведь в этой станице живет человек, значение которого для нашей, да и для мировой литературы трудно переоценить. Естественно, что нам очень захотелось повидать Шолохова… Так просто – навестить, поговорить, даже (будем откровенны) просто посмотреть на знаменитого человека.

Кроме того, такое по-человечески понятное желание подкреплялось еще и некоторыми деловыми соображениями.

Дело в том, что наш проектный институт «Гипросельхозстрой» разрабатывает для Вешенского района перспективу развития сельского хозяйства и промышленности к схеме районной планировки. Работа эта проводится в соответствии с постановлением партии.

В станицу Вешенскую мы приехали согласовать нашу рабочую гипотезу с руководителями района. Зная, что Михаил Александрович живо интересуется делами своих земляков, мы решили повидаться с ним, рассказать ему о наших предварительных расчетах, посоветоваться.

Чего греха таить! Перед свиданием, на которое Михаил Александрович охотно дал свое согласие, мы испытывали чувство неуверенности и даже известную робость. Кто знает, как посмотрит Шолохов на наши расчеты?

Но уже на пороге его гостеприимного дома вся наша неловкость рассеялась как дым. Михаил Александрович встретил нас радушно, приветливо, ласково. С большим вниманием выслушал, поинтересовался отдельными деталями расчетов, высказал несколько весьма дельных замечаний и пожеланий. Он полностью согласился с тем, что схема районной планировки – категория больше экономическая, чем архитектурно-строительная, и что архитекторы должны вступить «в свои права», когда будет сделан проект по районной планировке.

Словом, Михаил Александрович немало удивил нас своим широким кругозором, познаниями в области экономики и расположил к себе так, что, право, не хотелось покидать его уютного кабинета, не хотелось прерывать разговор со столь приятным собеседником. Но надо было уходить…

Михаил Александрович сердечно поблагодарил нас за то, что мы посетили его и рассказали ему о своей работе.

Надолго, очень надолго останется в нашей памяти встреча с этим замечательным человеком.

М.А. Шолохов в Англии

Вчера в Лондон прибыл советский писатель М.А. Шолохов с семьей. Шолохов проведет в Англии десять дней и совершит поездку по стране.

М.А. Шолохов во Франции

Париж, 13(ТАСС). В Париж прибыл из Италии советский писатель М.А. Шолохов, совершающий с семьей туристическую поездку по странам Европы. Во время пребывания во Франции М.А. Шолохов посетит ряд районов страны.

Наш большой друг

Из рукописного «Журнала молодых»

Любимого человека стесняешься, особенно в первые минуты встречи, когда не установился еще язык общения, без которого невозможна сердечная беседа.

При встречах с крупными писателями мы обычно слушали, что они нам рассказывали о своей работе, а потом задавали вопросы.

Но Михаил Александрович Шолохов, видимо, не любитель рассказывать о себе, попросил нас:

– Спрашивайте.

И добавил с улыбкой:

– Явился на суд общества. За вами – надежда и младость, за мной – опыт. Поговорим.

Букву «г» он произнес по-южному мягко и сейчас же извинился, добавляя:

– Я не маэстро, пришел не учить…

Сел и стал ждать. Потом сказал:

– Шел на встречу с внутренним душевным трепетом.

И пошутил:

– Попа ждали-ждали, а хлебца не нашлось.

Очень трудно завязать беседу, надо прямо сказать, необычную.

Он встал, вышел на трибуну и прочитал главу из «Поднятой целины»: вот так, дескать, я пишу.

Читал он тихо, голос его, мягкий и сипловатый, казалось, нельзя было услышать дальше третьего ряда, но он был слышен всем и даже тогда, когда переходил на шепот и когда слова угадывались только по движению губ и по плавным, но выразительным жестам правой руки.

Шолохов – роста небольшого, в зеленом полувоенном кителе с отложным воротничком, в коротких сапогах. Подстриженные усы и редкие волосы над высоким, крутым лбом сильно пробила седина. Но он не стар. В усталых глазах его – неисчерпаемый шолоховский юмор, юмор мудрого, остроумного человека, с которым интересно говорить на любые темы.

Самое же главное в Шолохове – его неожиданные ответы, всегда хитрые и веселые.

На наш вопрос, как писалась «Судьба человека», он ответил:

– Не скажу. Секрет. Человек одаренный сам дойдет.

Когда же мы попросили его рассказать о своем, так сказать, производственном секрете, он сказал, что о секретах говорят только на ухо: не будешь же секретничать перед аудиторией. И засмеялся.

Его нелегко было разговорить. Ответы его были кратки, как афоризмы.

Вот несколько из них.

– Самое губительное для писателя – повторения.

– Задачи современной прозы в настоящее время – рассказывать то, что полезно, что нужно. Кто за нашу действительность, то найдет, что писать, найдет краски.

– Написано – не значит, что закончено. Когда о писателе напишут некролог, тогда можно считать, что работа его над произведениями закончена.

– Лучшее мое произведение то, которое не написано.

– Влияние писателя – невольное. Но как у летчика свой почерк, так свой почерк и у писателя.

– Вести творческий семинар у вас в институте не смею: кто кого учить будет – неясно.

Встреча эта, сердечная беседа раскрыли нам Шолохова не только как автора книг с мировой славой, но и как человека, нашего старшего товарища, учителя и замечательного современника.

Л. Лазарев
Две статьи о Шолохове

Есть мысль, которую Горький не уставал повторять в течение многих лет. Это мысль о плодотворности обмена культурными ценностями разных народов, о том, что обмен этот способствует взаимопониманию и сближению людей, говорящих на разных языках, а тем самым воспитывает любовь к добру и миру, благородство и человечность. «Мне кажется, – писал Горький, – что литература всего легче и лучше знакомит с народом. Это не есть суждение профессионала, влюбленного в свое дело, – это вывод из многих наблюдений за 40 лет сознательной жизни моей. Вывод этот подтверждается тем, что нигде в западноевропейских странах не переводится так много книг с чужих языков, как у нас в Союзе Советских Республик. Поэтому русский грамотный человек знает о жизни европейских народов несравненно больше, чем эти народы знают и знали о России…»

И сейчас у нас переводится большое количество книг с чужих языков. Но нельзя не заметить и того, что в последние годы в капиталистических странах растет число переводов произведений советских писателей. Интерес к многообразным достижениям советского народа – в области социальной и научной, нравственной и культурной – так велик, что с ним не могут не считаться даже буржуазные издатели. Характерная деталь: в одной из статей, о которых речь пойдет дальше, французский критик Роже Килло выразил недовольство тем, что на французском языке появился «Тихий Дон» и «Они сражались за Родину», причем выразил его следующим образом: «Издательство «Жюллиар» умеет держать нос по ветру – оно весьма вовремя выбросило на рынок «Тихий Дон»…» И в этом брюзгливом «умеет держать нос по ветру» – невольное и недоброжелательное признание того читательского успеха, который сопутствует советской литературе.

Этот успех – и причина того внимания, с которым встречает критика каждую переведенную книгу советского писателя. Но внимание это различного рода. Одни – пусть не всегда и не во всем последовательно – стремятся непредвзято проанализировать свойства и достоинства произведений, понять особенности нашей истории, нашего образа жизни, проникнуть во внутренний мир советского человека. Другие, видя страшную для себя опасность в той правде, которую несет советская литература, стараются во что бы то ни стало дискредитировать книгу, нравственный идеал ее автора, использовать произведение как повод для антисоветской пропаганды. Эти два подхода легко проиллюстрировать, обратившись к статьям французских критиков, разбирающих произведения Шолохова.

Доминик Фернандес выступил в еженедельнике «Экспресс» [1]1
  «L’Express», Paris, 15. XII. 1960.


[Закрыть](15 декабря 1960 года) со статьей, посвященной «Тихому Дону». Автор задался целью многосторонне проанализировать «шедевр советского романа». Он указывает на ту традицию классической русской литературы, которую продолжает Шолохов, отмечая при этом и ее своеобразное, самобытное преломление в романе «Тихий Дон»: «Нет нужды подчеркивать черты, сближающие «Тихий Дон» с «Войной и миром»: многообразие персонажей и событий, воспроизведение частной и общественной жизни, чередование жанровых картин и фресковой живописи, широкая, открытая, без всякой потаенности манера письма. Нужно было бы, впрочем, отметить и различия: более простонародный стиль Шолохова, крестьянскую сочность его метафор, в нем меньше спокойной ясности, чеканка его менее округла – как это и подобает летописцу жестокой гражданской войны». Но пожалуй, в статье Фернандеса самое интересное – не эстетический анализ, которому места уделено немного и который дальше общих характеристик не идет, хотя даже по беглым и общим замечаниям видно, что критик верно угадывает некоторые существенные особенности шолоховского стиля, – самое интересное, как критик, далекий от нас по политическим взглядам, но отнесшийся с доверием к картине революции и гражданской войны, нарисованной большим художником, трактует содержание «Тихого Дона», образ главного героя эпопеи Григория Мелехова. Критик объективен и добросовестен, именно поэтому он оказался на верном пути, выясняя, как роман Шолохова «отражает и символизирует те препятствия, победить которые должна революция». Он видит социальную природу запечатленных в образе Григория Мелехова трагических противоречий, которые и привели к гибели этого недюжинного человека. «По своим личным качествам, – пишет Фернандес, – он возвышается над своей крестьянской средой, но гибнет из-за того, что во зло употребляет свои способности. Но виновен в этом не столько сам Григорий, сколько тот индивидуалистический и анархистский строй, который господствовал в деревне до революции. Здесь не только могут развиться дурные инстинкты… но даже честные и способные люди не находят применения своим силам и растрачивают их попусту. Порочность системы превращает лучших людей в неких Гамлетов, в такой же мере разрываемых внутренними противоречиями, как и несущих с собой разрушение. Вне социализма человек со всей необходимостью превращается в волка для другого человека».

Не во всем можно согласиться с Фернандесом, не все его определения («крестьянская сочность», «роман крестьянский» и т. п.) точны или, во всяком случае, исчерпывающи. Нам кажется более чем странным следующий пассаж в его статье: «Шолохов хотя и не забывает, что он советский писатель… но он со всей мощью защищает свои права художника». Противопоставление здесь по меньшей мере надуманное, навеянное изрядно уже затасканным тезисом враждебной пропаганды, которая пытается выступать в фальшивой роли защитницы свободы творчества советских писателей. Можно только сожалеть, что серьезный критик принимает на веру столь несерьезные утверждения. Правам Шолохова-художника никто и ничто не угрожает. Напомним, что думает по этому поводу сам Шолохов: «О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».

Впрочем, эта и некоторые другие ошибки и заблуждения Фернандеса не могут помешать нам по достоинству оценить положительный пафос его статьи, который сформулирован в последнем абзаце: «У Шолохова… нет ни ложной идиллии, ни бесплодного пессимизма, он ясно видит, какие изменения нужно совершить в деревне, чтобы счастье перестало быть там обманом, а нищета фатальной неизбежностью. Политический роман, роман крестьянский, «Тихий Дон» – произведение гармоничное, полное, образцовое».

Совсем другое впечатление производит опубликованная в декабрьской книжке (1960 год) журнала «Прёв» [2]2
  «Les Preuves», Paris.


[Закрыть]статья Роже Килло «От Шолохова до эпопеи». Это выступление, в котором все – от общих рассуждений о литературе до характеристик шолоховских героев, от «эстетических» оценок до недорого стоящих острот – продиктовано соображениями, далекими от искусства, или, попросту говоря, ненавистью к нашей стране, советскому народу. Килло и не особенно скрывает это. «Любопытство скорее политического, чем литературного характера, толкает нас на поиски в каждом романе признаков эволюции русского мира», – пишет он. И так как, естественно, в «Они сражались за Родину» ему нечем утолить это «любопытство», он с раздраженным разочарованием заявляет, что считает произведение Шолохова «провалом». Впрочем, «любопытство» все равно не дает покоя Килло, и его попытки отыскать во что бы то ни стало «признаки» желанной «эволюции русского мира» становятся просто смешными. Нет, мы ничуть не преувеличиваем, именно смешными.

Критик приводит, например, реплику Лопахина (он многозначительно называет его «шахтером-активистом»), который на шутливый упрек Звягинцева («Господи боже мой, до чего же ты, Петя, сквернословить горазд!») отвечает с издевкой: «Это, браток, кто кого привык чаще вспоминать. У тебя вон за каждым словом – «господи боже мой», а у меня – другая поговорка…» – критик приводит эту последнюю фразу для того, чтобы задать глубокомысленно «разоблачающий» вопрос: «Что это – доказательство религиозного либерализма, машинальное проявление пережитка или свидетельство национального единства, перекрывающего различные традиции?» Или другой пример. Юмористический монолог Лопахина, живо рисующего трудности генеральской жизни, истолкован Килло как «длинный и сочный нагоняй» товарищу, в речах которого прозвучало недовольство начальством. «Отсюда, – делает он еще один «разоблачительный» вывод, – каждый должен понять, что шутить по поводу иерархии дурно». Право же, можно только посочувствовать критику «Прёв», вынужденному столь «сомнительным» материалом удовлетворять свое до такой степени разгоряченное любопытство, что оно явно лишает его чувства юмора.

Если Килло и отмечает как единственное достоинство «Они сражались за Родину» то, что Шолохов пишет о простых солдатах (риторически вопрошая: «Признак ли это новых времен?»), делается это лишь с одной целью – противопоставить Шолохова всей советской литературе военных и послевоенных лет, у которой якобы «в чести» были одни только генералы и офицеры, и таким образом бросить на нее тень. Сколь основательно это делается, можно судить хотя бы по тому, что главы «Они сражались за Родину» начали печататься в «Правде» в мае 1943 года, почти двадцать лет назад. Мы уже не говорим о том, что во многих произведениях («Василий Теркин» А. Твардовского, «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, «Звезда» Э. Казакевича, «Алексей Куликов – боец» Б. Горбатова и др.) именно того периода, который Килло намерен представить как пустыню, запечатлен образ советского солдата. Что это, неосведомленность самого критика или, быть может, расчет на неосведомленность читателей?

Из дальнейшего выясняется, что отрицательное отношение критика к книге Шолохова вызвано якобы не просто классовой неприязнью («Пусть нам не говорят, что мы не способны оценить эпопею, если она написана коммунистом»), – оказывается, за этим стоит даже некое теоретическое осмысление «проблем, выдвигаемых военным романом, а говоря шире, любым романом-эпопеей», стоит весьма «своеобразная» концепция героического.

Суть ее в следующем (здесь мы вынуждены прибегнуть к пространной цитате): «Современная техника изгнала героизм с поля боя (исключение можно сделать только для партизанской войны, оставляющей широкие возможности для индивидуальных жертв); в нашем индустриальном, распланированном мире только спорт, альпинизм, всякого рода экспедиции плохо ли, хорошо ли поддерживают эпическое пламя. Последние войны, в особенности война 1914 – 18 гг., депоэтизировали военные приключения. Возьмем ли мы «Огонь», «На Западном фронте без перемен» или даже «Тихий Дон» (том третий), в них нет ничего, кроме эпопеи обычных людей, стремящихся такими же остаться в кровавом поединке с нечеловеческим существованием, обычных людей, погруженных в анонимный бой, в котором самопожертвование сенсирцев, украшенных султанами из перьев и одетых в белые перчатки, представляется трагически смешным и лишенным смысла. Солдатам 1914 года не было неизвестно, почему они сражаются. Но для каждого из них в отдельности война утратила всякий эпический смысл в первую ночь, которую им пришлось встретить в грохоте и вспышках летящих в лицо снарядов и пулеметных очередей; люди ползли по грязи, прыгали из одной ямы в другую, случайно оказывались убитыми или выживали: с героями было покончено».

Здесь правда (действительно, немыслимо говорить о героизме войны 1914 года, но, подчеркнем, именно потому немыслимо, что солдатам были чужды цели этой войны) понадобилась критику для того, чтобы перечеркнуть одну из самых героических страниц нашего века – борьбу против фашизма, борьбу, которая была высочайшим проявлением человеческого духа и «эпический смысл» которой не был заглушен лязгом танковых гусениц, воем бомб и свистом пуль, воспринимался каждым солдатом. Нет, критик не может сказать, что в книге Шолохова страшный быт войны приукрашен, что писатель избегает изображения крови и страданий, смертей и горя. Да это его как раз и не очень-то интересует: он выступает против человеческой самоотверженности и искреннего воодушевления, рожденных высокой целью, он не верит в патриотизм и мужество, иронизирует по поводу благородства и гражданских чувств (все это, мол, уже отжило, старомодно, в духе, как он выражается, «лучших римских традиций»).

«Шолохов, – пишет Килло, – прикидывается, что он не делает из своих персонажей героев, но на самом деле он отнюдь не отказался от героизации. Только поверхностному взгляду кажется, что он отверг приукрашивание… В действительности народная сочность языка его персонажей, их шутки или их ворчание плохо скрывают героическую сталь, из которой они созданы… Героизм распускается пышным цветом к концу книги… Здесь же, хотя словарь, костюм или то, что от него остается, лица – обещают нам, что речь пойдет о людях, выступают все же полубоги, вырубленные одним резцом, несгибаемые в едином порыве, как победитель на памятнике в Трептове. Шолохов не смог на этот раз освободиться от наважденья «нового человека», продукта строя и предвосхищенья победы, выплавленного в «социалистическом тигле».

Критик «Прёв» пытается опереться на творчество писателей «потерянного поколения», чтобы его презрение к героическому, неприязнь к «новому человеку» имели хоть какую-то литературную почву. Но тщетно, так как и здесь он грубо попирает истину; аргументация его не выдерживает критики. В самом деле, писатели, о которых он говорит, боролись своими книгами против любой поэтизации Первой мировой войны, войны несправедливой, захватнические цели которой начисто лишали ее какого-либо героического ореола. «Первый же артиллерийский обстрел, – писал об этом Ремарк, – раскрыл перед нами наше заблуждение, и под этим огнем рухнуло то мировоззрение, которое они нам прививали». Лучшие из писателей «потерянного поколения», яростно выступив против кровавой империалистической бойни, против шовинистической сивухи и поэтизации милитаризма, вовсе не ставили затем, отходя от материала Первой мировой войны, под сомнение героическое вообще.