355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Сидоров » Повесть о красном орленке » Текст книги (страница 18)
Повесть о красном орленке
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 01:53

Текст книги "Повесть о красном орленке"


Автор книги: Виктор Сидоров


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Артемка, не сводя глаз с беляка и винтовки, вдруг стремительно рванулся вбок и встал за ствол сосны. В ту же секунду грянул выстрел, и пуля смачно впилась в дерево.

– Что, взял, гад? – прохрипел Артемка.– А теперь ты получай!

И выстрелил. Он заторопился и промахнулся. Но белогвардеец сразу понял всю опасность: мальчишка стоял за толстым деревом, а он на коне, посередине дороги. В такую мишень второй раз не промахнешься. И казак, не сводя винтовки с сосны, припав к шее коня, стал пятить его назад. Артемка, боясь отпустить его на далекое расстояние, раз за разом нажал курок. Белогвардеец, охнув, выронил винтовку. Теперь лицо его выражало не ярость, а боль и страх. Он круто повернул коня, рванулся наутек.

Артемка выскочил на дорогу. Казак, пригнувшись к гриве, не оглядываясь, нахлестывал коня здоровой рукой.

– Ага, побежал! – злорадно выкрикнул Артемка. И прицелился в удаляющуюся спину беляка.

Выстрел. Промах. Выстрел. Промах. Еще выстрел. Казак вдруг резко разогнулся, взмахнул рукой и сполз с коня, глухо шмякнувшись о дорогу. Конь, пробежав немного, остановился. Радость обожгла Артемку. Это была его первая схватка в открытом бою с врагом. И он победил!

Артемка поднял винтовку и, хромая, побежал к коню. Остановился у распростертого врага. Он был еще жив. Артемка, отпрянув, навел на него браунинг. Казак вдруг шевельнул губами:

– Не надо... Пощади...

Сердце Артемки дрогнуло, и он опустил руку. На секунду его охватила жалость и даже раскаяние. Но тут же перед глазами мелькнула дорога, лежащий на земле Костя и он, этот казак, изогнувшийся вправо, опускает на него тускло сверкнувшую шашку... Артемка решительно поднял браунинг и выстрелил. Потом поймал коня, перекинул через плечо винтовку, вскочил в седло. И очень вовремя: до него донесся цокот многих копыт.

Колядо готовился ехать на позиции, когда увидел скачущего по дороге всадника.

– Никак, Артем?..

Сказал, и голос его дрогнул. Сделал навстречу несколько шагов, остановился. Осадил коня и Артемка.

Молча смотрел на него командир: на грязное, в ссадинах и кровоподтеках лицо, на глубоко запавшие лихорадочные глаза, на торчащую за спиной винтовку, на чужого рыжего коня. И все понял.

...Полк спешно снялся из Бутырок и быстрым маршем двинулся не в Гуселетово, а в Крестьянское, чтобы выйти из окружения.

В Крестьянское полк пришел вечером. А утром по приказу Колядо он был выстроен на сборной площади. Партизаны недоумевали – зачем? Может, важное сообщение сделает командир? А может, кто провинился из бойцов и полковой суд будет?

Заинтересованные происходящим, стали собираться жители села. Вскоре вокруг площади уже пестрела огромная гудящая толпа.

От штаба отделилась группа верховых, впереди суровый и подтянутый Колядо, за ним знаменосец с алым полотнищем на длинном древке, а потом Неборак и несколько «старых» партизан, те, кто начинал воевать вместе со своим боевым командиром. Они остановились в центре площади, спешились, раздалась команда: «Смирно!» И полетела она от батальона к батальону, от роты к роте, пока не докатилась, звонкая и строгая, до последнего в шеренге подразделения.

Колядо сделал два шага вперед, оглядел стройные ряды бойцов, взмахнул рукой и крикнул сильным густым голосом :

– Товарищи бойцы партизанской Красной Армии! Мы с вами ведем великую борьбу за свою счастливую долю. Крепко мы бьем белогвардейскую нечисть, не даем ей покоя ни днем ни ночью. Страшна народная сила – наша с вами сила! Мы с голыми руками идем в атаки, мы с голыми руками бросаемся на вражьи пулеметы и пушки и завсегда побеждаем своих врагов. Трудна наша борьба, но надеяться нам не на кого. Никто не даст нам счастья, кроме нас самих. И мы добудем свое счастье! Добудем в великой битве, которую ведем много тяжких месяцев...

Колядо умолк, а потом тише, глуше, сдерживая всколыхнувшееся волнение:

– В каждом бою мы теряем дорогих товарищей, которые своею алой кровью мостят нам дорогу к новым победам... Мы чтим и будем чтить их память до самого конца нашей жизни, мы будем помнить их заслуги перед нашим трудовым людом... Но на смену павшим героям у нас рождаются новые и новые. Они крепко держат в своих руках оружие, шо выронили их убитые дорогие товарищи...

И снова приумолк Колядо, оглядывая полк зорким, горячим взглядом. Этот взгляд будто влил в каждого великие чувства скорби, гордости и любви, которые наполняли сейчас его, человека бесстрашного и мужественного, чей талант и чья воля ведут их к победе и счастью...

– И вот сегодня, сейчас, дорогие товарищи, мы собрались воздать почесть новому герою, сказать ему наше боевое партизанское спасибо, а также надеть на него высшую партизанскую награду – красную ленту героя...

И уже твердым и суровым голосом, как всегда отдавал команду, произнес:

– Боец конной разведки седьмого советского полка «Красных орлов» Артем Карев!

– Артемка,– раздался шепоток,– Артемка, тебя кличут...

– Ты что, дружок, аль не слышишь? Командир зовет.

– Иди, брат. Не каждому такая честь... Иди.

Только сейчас дошло до Артемкиного сознания, что это о нем и для него говорились горячие командировы слова, что это его зовет Колядо. И он оробел, беспомощно заоглядывался на партизан, а те улыбались ему, подталкивали его, говорили добрые слова.

Артемка шел медленно, прихрамывая, а навстречу шагал командир. Встретились на полдороге. Колядо схватил Артемку за плечи, долго-долго смотрел ему в глаза, потом наклонился, крепко обнял, поцеловал.

Словно сильный ветер прошел по бору – так загудела площадь.

А Колядо уже подвел Артемку к Небораку, державшему на вытянутых руках широкую шелковую алую ленту, вдоль которой горели слова «Герой-партизан», взял ее и, взволнованный, перекинул через Артемкино плечо.

Артемка стоял лицом к полку. Он никогда не видел сразу столько добрых лиц, не видел столько улыбок. И все эти люди улыбались ему, Артемке, все они стояли здесь для него... Нет, не только для него. Для тех хлопцев, которые погибли на лесной дороге, для смелого и веселого командира разведчиков Кости Печерского, его друга... Партизаны сегодня и им отдают свою воинскую почесть...

Горит алая лента на груди Артемки, как кровь, что пролили его товарищи, горит негасимым пламенем, как жгучая боль за утерю друга, как ненависть к врагу. «Эй, Космач! – слышит вдруг Артемка до боли знакомый и родной голос.– Ты что нюни распустил? Не плачь, Космач, вытри слезы. Впереди еще много боев и горя. Тебе воевать и за себя и за меня. За двоих. Поднимай, Космач, новый, советский мир. Поклянись мне, что построишь людям царство труда и свободы...».

– Клянусь! – крикнул Артемка.– Клянусь тебе, Костя!.. И вам клянусь, товарищи: до смерти буду биться с беляками!


21

На фронтах наступило тревожное затишье. Точно так притихает степь перед грозной бурей. Еще никто не знает, когда она грянет, но все чувствуют ее приближение и готовятся к ней.

Колчаковское командование спешно собирало силы для нового и последнего удара.

Наступление белых возобновилось 10 ноября. Четыре колонны общей численностью в пятнадцать тысяч штыков и сабель при 8 орудиях и ста пулеметах вытянулись, как четыре лезвия, к сердцу партизанского края, к Солоновке.

Главный штаб партизанской армии, воспользовавшись коротко» передышкой, быстро перегруппировал силы, собрав все полки в единый кулак. Партизаны, перерезав все дороги, ждали врага.

Трудно было понять Артемке, как развивались события в эти грозные дни, не мог он охватить ни взором, ни мысленно ту обширную территорию вокруг Солоновки, которая вдруг вспыхнула огнем войны, жестоким и беспощадным, не догадывался даже, сколько тысяч людей сошлось здесь, чтобы победить или умереть.

День 13 ноября выдался для Артемки особенно трудным. Только вернулся с Иваном Бушуевым из разведки, только успел выпить кружку крутого кипятку, снова вызвал Колядо.

Накинул на кожанку ватную телогрейку, побежал в штаб. Колядо протянул пакет.

– Скачи, Артем, в Малышев Лог, передай главкому Мамонтову...– Глянул внимательно в лицо мальчишки, осунувшееся, почерневшее, рука дрогнула, опустилась.– Или знаешь шо? Лучше покличь до меня Ивана. Нехай вин слетает. А ты давай-ка, брат, к Наумычу. Отдохни трохи...

Артемка отрицательно затряс головой, выдавил хрипло:

– Не пойду. Давай пакет.

Колядо с удивлением рассматривал Артемку, будто видел его впервые: как изменился он с той поры, когда пришел в отряд. Большие серые глаза смотрели на Колядо твердо и строго. У переносья залегла глубокая упрямая складка. Губы сжаты, будто никогда не трогала их улыбка. Во всем: в лице и в фигуре, окрепшей и выросшей, и даже в том, как стоял он перед командиром, опустив руки по швам, чувствовалось, что это уже не мальчик, а человек, перенесший все тяготы трудной и суровой жизни, видевший кровь и смерть, познавший дружбу и потерявший друга. Это был солдат. И другое видел Колядо: не жалость нужна Артемке, а вера в него, вера в его силы.

– Ну, что ж,– тряхнул головой Колядо.– И то верно– не время для отдыха... Скачи.

Малышев Лог – село небольшое, тихое. Но в эти дни оно бурлило, как уездный город в престольный праздник: все улицы и площадь забиты людьми, конями, телегами; всюду шум, говор, ржанье лошадей, цокот сотен копыт о мерзлую, без снега, землю. Из толчеи вдруг вытягивались стройные колонны батальонов и уходили далеко за село, где чернели гигантскими поясами окопы.

Артемка с трудом пробивался к центру села, с любопытством и радостью поглядывая по сторонам: вот сила собралась! Разве одолеешь ее, сомнешь?!

Штаб, большой пятистенник под круглой крышей, Артемка угадал сразу – по многолюдию возле него и по коновязи, где стояло десятка два оседланных разгоряченных коней. Часовой преградил винтовкой дорогу:

– Куда прешь? Не видишь – штаб?!

– А мне и нужно в штаб. К Мамонтову.

–  Нос вытри сначала,– грубо сказал часовой.– Отваливай и не мешайся под ногами.

Артемка озлился:

– Убери оружие. И язык попридержи,– и глянул на часового так, что тот даже смутился.– У меня пакет от Колядо.

– Так бы и сказал сразу,– смягчился партизан.– Проходи.– И когда Артемка скрылся за дверью, качнул головой: – Ну глазища! Чуть не прожег насквозь.

В большой комнате, наполненной сизым махорочным дымом, сидело и стояло человек пятнадцать. За столом, низко склонясь над картой, дымил махрой крепкий, стянутый желтыми скрипучими ремнями мужчина с небольшими усами.

– Вот пакет...– сказал Артемка мужчине, внутренне почувствовав, что это и есть главком Мамонтов.

Тот мельком глянул на Артемку, вскрыл пакет, начал читать, а Артемка так и впился в него глазами. Мамонтов! Сколько слышал о нем Артемка, как восхищался, слушая рассказы о героическах подвигах этого человека. Во всем: и в том, как он принял пакет, и как быстро забегал по строчкам живыми карими глазами, и как потом негромко попросил позвать начальника штаба, были видны его собранность и твердость. Говорил он короткими, четкими фразами, будто экономя слова.

Пока Мамонтов разговаривал с командирами,– одним что-то советуя, другим приказывая,– начальник штаба приготовил пакет, протянул Артемке.

– Держи, молодец.– А потом, что-то вспомнив, воскликнул: – Постой, постой... Ты Карев?

– Карев,– тревожно ответил Артемка, которому почудилось в голосе начштаба какое-то недоброжелательство.

Но начштаба заулыбался, схватил Артемку, давнул к своей груди.

– Вот ты каков, Карев! Ефим Мефодьевич, это же наш герой!

Артемка смутился, потупился под взглядами командиров, не зная, что делать, что сказать.

– Какой я герой?.. – наконец чуть слышно произнес он.– У нас в полку настоящих героев много...

Мамонтов прищурился, переглянулся с начальником штаба, улыбнулся вдруг такой простой теплой улыбкой, от которой Артемке стало хорошо и легко, протянул руку.

– Правильно говоришь, Карев. Много у нас героев настоящих. И ты тоже настоящий... Спасибо за службу,– крепко пожал руку Артемке.

Через несколько минут в штабе было уже пусто: где-то вдалеке сначала неуверенно, а затем громче, настойчивей загрохотала канонада. Начиналось сражение, какого не видели и не слыхивали еще алтайские степи. Артемка добрался до своего полка поздно вечером, а под утро партизаны уже спешным маршем двинулись на Мельникове.

Никогда в жизни не забыть Артемке двух последующих дней, никогда не пройдет боль, что засела занозой в самой глубине сердца.

...Полк «Красных орлов» был готов к выступлению: ждал только приказа. И вот прискакал на взмыленном коне Артемка. Он чуть не падал от усталости, когда подходил к командиру с пакетом главного штаба.

Приказ был коротким: установив связь с подразделениями Кулундинского и Алейского полков, немедленно идти на Селиверстове и ударить в тыл противнику, обложившему плотным кольцом Солоновку.

Как медленно наступал рассвет в это утро! Но вот уже можно стало различить небольшой холмик далеко в степи, вот уже прояснилась стена молчаливого бора, вот уже заметны окопы и траншеи врага, изрезавшие степь вокруг Солоновки, словно морщины старческое лицо...

Колядо вскинул к глазам большой артиллерийский бинокль, повел вдоль горизонта. Через минуту отрывисто бросил:

– Похоже, сейчас начнется...

И только сказал, издалека, из-за рощицы, будто ему в ответ, бухнул выстрел. Снаряд разорвался близ села. За ним другой, третий... Первому орудию откликнулось второе, потом еще, еще, и загремела степь, задымилась.

Артемка неотрывно глядел на далекое село, где то и дело вздымались черные фонтаны взрывов, взметывалось пламя горящих построек. Но вот грохот оборвался. Наступила тяжелая тишина. И сразу впереди поднялись белогвардейские цепи, двинулись к Солоновке, охватывая ее гигантским полукольцом, будто петлей.

И снова тишина раскололась. Но теперь тысячами винтовочных выстрелов, дробью пулеметов.

Колядо опустил бинокль, бросил отрывисто Небораку:

– Пора!

И сразу же пронеслась из уст в уста команда:

– Товарищи, готовьсь! Вперед, на врага!

Грозно поднялись батальоны, покатились, словно могучие волны, туда, где гремела, полыхала степь, где шла последняя и жестокая битва.

Долго стоял Колядо, провожая горячим взглядом уходящие вперед цепи товарищей, потом широким шагом подошел к коню, тронул густую гриву, похлопал ласково по умной морде:

– Ну, Серко, не подкачай!

Легко вскочил в седло и уже весело и азартно, как всегда перед боем, крикнул эскадрону:

– По коням, хлопцы! Глядите веселей да бейте крепче гадов! – Глянул на Артемку добрым, чуть хитроватым глазом.– И ты, Артем, держи хвост трубой...

Артемка улыбнулся, хотел сказать, что ему никто не страшен, когда рядом с ним он, Колядо, но командир уже вынул из ножен любимую боевую шашку, подарок благодарных крестьян, привычно опробовал ее жалящую остроту и вынесся вперед, крикнув протяжно, звучно:

– Эскадро-он, слушай!.. На врага – марш!

Задрожала земля от ударов сотен копыт, и помчалась конница «Красных орлов» по степному приволью, ощетинившись шашками и пиками.

...Белые были разбиты наголову. Потеряв сотни солдат и офицеров, они бежали в Поспелиху и в Барнаул.

Нелегкой ценой добывали партизаны победу у Солоновки. Много крестьянских сынов легло на стылую ноябрьскую землю. Лег и бесстрашный степной орел Федор Колядо.

Смотрит Артемка, смотрит неотрывно на родное, до боли близкое лицо командира и поверить не может, что убит он. Ведь все говорили, что заворожен Колядо от шашки острой, от пули быстрой. Как же так? Почему же случилось такое?

Сухие глаза у Артемки – разучился плакать. Только давит, давит тяжесть у сердца, да голос перехватывает.

Стоит у гроба, будто каменный, Неборак. Лицо серое, глаза немигучие. Тут же Мамонтов, начштаба Жигалин. Один за другим подходят прощаться с другом командиры и бойцы полка «Красных орлов».

А он лежит, молодой, чубатый, будто заснул крепко. И чудится Артемке, что вот сейчас откроет он свои добрые, со смешинкой глаза, подмигнет и спросит: «Ну шо, хлопцы, пригорюнились? »

Но лежит Колядо и не открывает глаз. И никогда не откроет. Пройдут войны, прошумят над степью годы, и только имя да дела его останутся в памяти людей...

– Артем, слышишь, Артем, сейчас выступаем... Пойдем, милый, поход не кончен...

Поднимает Артемка глаза, видит другие, заполненные слезами глаза Неборака.

– Идем,– шепчет Артемка.

14 ноября под ударами Красной Армии пал Омск – столица «верховного правителя». Колчак со своими министрами бежал в Новониколаевск.

Партизанская армия Мамонтова гнала недобитые остатки белогвардейских войск. Одно за другим освобождались села, и беженцы возвращались в родные места. 19 ноября партизаны освободили Славгород, в ночь на 28 ноября—Камень. 4 декабря под партизанскими пиками пал гарнизон Семипалатинска.

Седьмой полк «Красных орлов» шел на Барнаул, ни на час не давая опомниться белым.

– Это вам за Колядо! – шептал Неборак, сжимая в руке вороненый маузер.

...Вечер. Блестит под луной искристый снег, скрипят полозья сотен саней, хрупают кованые копыта коней. Впереди неизведанная ночная дорога к губернскому городу Барна-лу, оплоту белых.

Едет Артемка, думу думает. Горькую – о погибших и сладкую, что приходит конец белякам, что, почитай, уже весь Алтай стал снова советским. Вот и Барнаул не сегодня, так завтра будет взят.

Впереди горбится на низкорослой лошаденке фигура. «Кто бы мог такой?» Тронул поводья, нагнал лошаденку. Слышит, бурчит фигура что-то непонятное, тревожное.

– Ты чего? С полусонья, что ль?

– А, Артемка! – радостно звучит ответ. Это Тимофей Семенов.– Песню вот сочиняю...

– Песню?! Разве умеешь сочинять?!

– Сейчас все умею...

Тимофей распрямляется в седле, тихо поет:

 
Вблизи у села Солоновки,
Среди  Касмалинских  лесов,
Мы белых бандитов разбили
Своей партизанской рукой.
На этом на месте кровавом
Кипел  ожесточенный бой,
Широкое поле покрыли
Лихие герои собой...
И в этом великом сраженье
Дралась  партизанская рать.
Она свое красное знамя
Врагу  не  хотела  отдать.
Упорно  сражались  алтайцы
С белой свирепой ордой...
Здесь  пал наш   лихой  полководец,
Отважный герой Колядо.
Вблизи у села Солоновки,
Среди Касмалинских лесов,
Мы белых бандитов разбили
Своей партизанской рукой...
 

Умолк Тимофей, потом робко: – Ну?

– Здорово! – выдохнул Артемка. – Ух, как здорово! Все как есть – правда. И красиво!

Тимофей молчит, задумавшись о чем-то, потом вдруг:

– Артемушка, чайку горяченького хошь?

– У тебя есть?! – удивился Артемка.

– Есть. Все есть.

Они поворачивают коней и скачут к концу колонны, где идет санитарный обоз. На одной из повозок сидит, закутавшись в шубу, Наумыч.

– Доброй ночи, молодые люди! Катаетесь?

Артемка усмехнулся   словам Наумыча, а Тимофей солидно :

– Вот Артемушку чайком напоить решил.

– Очень хорошо, Тимофей Корнеевич... Время и раненым дать по глотку...

– Сделаю, Лавренть Наумыч.

За обозом на ходу, как пароходы, дымили две походные кухни. На них восседали в заиндевелых Шубах партизанские кашевары.

– Угости-ка нас, Самсоныч, чайком да нацеди чайничек для раненых,– попросил Тимофей,

Прямо в седле Артемка хлебал обжигающий чай из большой кружки, чувствовал, как тепло приятно расплывается по всему телу, добирается к озябшим рукам и ногам...

Рассвет застал полк вблизи села Бельмесево, в пятнадцати верстах от Барнаула. Отсюда партизаны двинулись тремя колоннами, чтобы с разных сторон одновременно охватить Барнаул и отрезать белогвардейцам путь отхода. Шли быстро, с тревожным ожиданием поглядывая вперед, где морозный рассвет уже приоткрывал окраины города.

Выкатилось солнце – большое, багровое, словно раскаленная сковорода. Ударило лучами, заискрилось в снегу богатыми самоцветами. И вместе с солнцем в город ворвались отряды красных орлов. В коротком жестоком бою они выбили белогвардейцев за Обь.

...Глянул Артемка с крутого берега вниз, где сверкали, горели купола церквей, пестрели крыши домов,– и дух захватило. Какой большой город-то! В десять сел, пожалуй!

В городе – толпы рабочих, кустарей. Все приодеты празднично, окружили партизан, жмут руки, обнимают. На Полковой улице гремит духовой оркестр.

А в большом купеческом особняке, где разместился штаб полка, Неборак диктовал девушке-машинистке с длинными толстыми косами первый приказ:

– «...Город Барнаул вверенным мне полком занят 10 декабря 1919 года.

С сего числа я вступаю в должность начальника гарнизона Барнаула;

приказываю всем общественным учреждениям, городскому и губернскому правлениям образовать Советы и передать им всю полноту власти;

строго приказываю населению снести все огнестрельное и холодное оружие в здание городской управы;

всем жителям приказываю выдать властям Советов скрывающихся шпионов и сторонников белой банды;

город объявляю на военном положении впредь до особого распоряжения.

Начальник гарнизона города Барнаула Неборак».

Артемка смотрит на ловкие пальцы девушки, слушает глухой, немного сипловатый от простуды голос Неборака, а сам в это время думает о тех, кто остался навеки в степях Кулунды.

– Что притих, Артем? – доносится голос Неборака.– Радоваться надо – крах белякам пришел.

Артем улыбнулся:

– Я радуюсь...

А через несколько дней в Барнаул вошли регулярные части Красной Армии. Артемка вместе с партизанами, вместе с барнаульцами встречал полки красных бойцов Пятой армии.

Они шли ровными рядами, чеканя шаг, в длинных шинелях и остроконечных шлемах. Над ними сверкал лес штыков, развевались боевые знамена.

Грохотали колеса грозных орудий, мягко катились пулеметные тачанки, сердито фырча, неслись броневики. Какая это была картина! Как билось Артемкино сердце при виде этой грозной и могучей армии! Его, Артемкиной, армии.

...Пробежали один за другим суматошные, полные забот дни. Расформировывались партизанские полки, вливаясь в Красную Армию. Артемка был возбужден и взволнован – возьмут ли его в Красную Армию?

Но вот получен приказ: пожилые партизаны и не достигшие призывного возраста распускаются по домам.

– Ну вот, пришла пора расстаться нам,– грустно сказал Неборак Артемке, когда ознакомился с приказом.– Я завтра ухожу с полком. Командиром батальона назначен. А ты не огорчайся, Артем, крепкие руки и смелые сердца сейчас всюду нужны. Хозяйство народное поднимать надо, хлеб растить. Трудно, очень трудно стране без хлеба.

...Уезжали домой перед самым новым 1920 годом. Чем дальше уносили кони Артемку от Барнаула, тем трепетнее билось сердце: скорей бы Тюменцево.

И вот вдали показались родные березовые колки, потом Густое... Сердце неистово бьется, лошади, кажется, плетутся еле-еле. Да скорее же вы, скорей! Ведь за Густым – Тюменцево. Мама. Ребята. Настенька. Скорей, скорей!

Наконец-то село. Еще издали видит Артемка на окраине толпу: успели узнать, что возвращаются домой партизаны, вышли встречать. Не утерпели, побежали навстречу жен-шины и ребятня, еще издали крича:

– А мой приехал?

– А мой?

– А где тятька?

– А братка?

Спрыгивают с саней мужики, бегут, утопая в снегу, обнимают своих жен, целуют детей, плачут радостными слезами – наконец-то дома.

Бежит со всеми Артемка, остановился вдруг:

– Мама! Мама!

– Сыночек... Жив... Приехал... Насовсем?..

– Насовсем!..

Отнял голову от материнского плеча. Поодаль Пашка Суховерхов, Серьга, как всегда, хмурый Пронька и... Настенька.

Артемка шагнул вперед.

– Здравствуйте, хлопцы. Здравствуй, Настенька...

Они стояли, смотрели друг другу в глаза и улыбались...

Улыбалась снежная степь, улыбалось солнце, улыбалось все, что окружало их.

– Здравствуй, Артемка!

Барнаул 1963—1964.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю