Текст книги "Ржавые листья (СИ)"

Автор книги: Виктор Некрас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Хрен с ним, – пожал плечами Волчар. – Будешь с варягами торговать.

Древлянин прискакал быстро.

– Лезь сюда, – позвал его Славята из телеги, держа на виду пузатый расписной кувшин. Древлянин готовно спешился, послышалась возня – он лез в телегу. Влез, увидел Волчара и остолбенел. Но долго думать кметь ему не дал – один удар костяшками пальцев в висок, и вой без памяти свалился на мешки.

– Охрана – всё твои люди? – Волчар сноровисто обшаривал лежащего воя. Улов был невелик – топорик, три ножа – боевой и два швыряльных, пучок сулиц на седле.

– Мои, – кивнул купец, оцепенело глядя на древлянина. – Сам нанимал в Вышгороде.

Пленник, меж тем, очнулся, поднял голову, туманно посмотрел на Некраса.

– Как зовут? – спросил сын Волчьего Хвоста с видимым дружелюбием.

– Ляпуном люди кличут, – древлянин, наконец, проморгался.

– Ты кто таков?

– Зови меня Волчаром, – кметь играл древлянским топориком, неприятно глядя в глаза Ляпуну. – Вот что, Ляпун. Я в ваших землях законно. Меня сам Мстивой Ратиборич пропустил. А потом я заблудился. И потому мне надо быстро проехать в Туров. И шум мне не нужен. Потому ты, сокол, сей час сядешь на коня и мирно поедешь в середине обоза. Под моим присмотром, но так гордо, будто в дружине самого Мстивоя Ратиборича. И всё. Мы ведь не прямо через заставу едем?

– Нет, – процедил Ляпун, окончательно придя в себя.

– Ну и хорошо. Проедем межу – и гуляй. Можешь потом у самого князь-Мстивоя спросить, а я тебе своим именем честным клянусь – меня, Некраса Волчара, сына Волчьего Хвоста, отпустил из Овруча сам Мстивой Ратиборич.

– Нам, варте, вообще-то он не указ, – хмуро буркнул Ляпун. – Ладно, будь по-твоему.

Город Туров лежал на правом, полуденном берегу Припяти, и вся киевская земля здесь узка – полоса вёрст в сорок по обоим берегам. И всё. С полудня в дебрях затаились древляне – себе на уме. С полуночи же в болотах засела непокорная дрягва.

Сам Туров не особенно велик – на макушке холма уместился, сосновыми борами отгородился, рвами, валами да тынами окружился, в Припяти прозрачной отразился.

Ворота Турова были отворены настежь, а над ними грозил крутыми рогами турий череп.

Хоть и опасался Волчар, а только варта в воротах даже и не заметила, что уезжал обоз с дюжиной людей, а вернулось – тринадцать. Взяли с купца въездное мыто, отодвинули с дороги рогатку – проезжай. Обоз втянулся в город и поволокся к ближнему постоялому двору, а Волчар соскочил с телеги и зашагал к вымолам, отколь тянуло речной свежестью. Змейка по-прежнему указывала на полуночный восход. Лезть в дряговские болота никакой радости не было, стало быть, надо на лодью проситься – теперь-то ему путь водой открыт.

Вымол в Турове был похож на киевский, только поменьше в размерах: на сваях – деревянный настил сажени в три шириной и в десять длиной. Около него стояло пять кораблей – широкодонных и крутобоких купеческих лодей.

Подходя к вымолу и разглядывая вздымающиеся вверх щеглы и райны, Волчар ощутил какое-то странное облегчение, словно совершил что-то невероятно тяжёлое и трудное. А ведь и впрямь совершил – через древлянскую землю невредимым прошёл. Да ещё легко как… полвека тому так легко бы не отделался.

Первые три корабля кметь миновал – по словам хозяев, двое шли куда-то в низовья Днепра, к Киеву и Любечу, а третий – в верховья Припяти. Четвёртый лодья уже выбирал чалки, хоть сходню на борт ещё не втянули. Хозяин, хмурый и косматый мужик в добротной одежде стоял на носу, опершись рукой на выгнутую конскую шею носового украшения.

– Здорово, хозяин, – приветствовал его Волчар.

– Спаси бог на добром слове, – степенно ответил тот, оглаживая бороду и кивнул своим молодцам, чтоб попридержались.

– Далеко ль бежишь? – по правилам доброго вежества решительно возбранялось употреблять слово «куда», чтоб не сглазить дорожную удачу.

– В Полоцк. Через волок.

Это было то, что нужно. Надо только в путине проверять направление по змейке, и как она повернётся, так и с лодьи соскочить.

– Не возьмёшь ли?

– Далеко?

– Не знаю. Может, и до Полоцка. А может, и до волока. Может, и раньше отстану… В моём деле никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

– Добро, – обронил купец после недолгого раздумья. – Две серебрушки. А коль серебра нет, так можешь на вёслах посидеть, тогда и без оплаты довезу. Прыгай.

Глава вторая В славном граде Полоцке

1

Славен град Полоцк меж иными градами земли Русской! Хоть и уступит в том Киеву, Чернигову да Ладоге, а больше – никому! Самому граду Полоцку было три сотни лет, на две сотни меньше, чем Киеву и на две сотни больше, чем Новгороду. Ещё сто двадцать лет тому Оскольд и Дир спорили за Полоцк с Рюриком. И тогда он уже был и силён, и велик.

На высоком холме, поросшим густым лесом, меж реками Двиной и Полотой взметнул вверх валы град Полоцк. Ремесленные посады в буйной кипени садов сплошным потоком бревенчатых стен текли с холма к Двине и Полоте и растекались по широкому берегу. Над рекой неумолчно галдя, реют чайки. А на гребне валов – рубленые клети стен и островерхие шатры веж. Владимировы вои в прошлое разорение так и не одолели могучую крепь и только через подкоп возмогли пройти в крепость. А и всего града разорить дотла сил не достало, хоть и ополонились вдосыть и зипунов себе добыли.

Князей с той поры в Полоцке больше не бывало. Сидел же ныне в Полоцке Владимиров наместник – воевода Пластей, ощетинясь копьями, луками, самострелами и мечами.

Никто ещё не прозревал грядущей в веках полоцкой славы. Ни правления князя Всеслава Брячиславича Вещего, ни грозного и доблестного литовского подданства, ни взятия Ивана Грозного. Ничего этого пока что не было, и даже до Всеслава Чародея оставалось ещё ни много, ни мало – восемь десятков лет.

Время подходило к полудню, и солнце карабкалось всё выше. Тени становились всё короче.

Над полоцкими вымолами стоял неумолчный полуденный гул. Скрипели верёвки, наматываясь на вороты, глухо стучали в руках дрягилей бочки. Разноголосый и даже разноязычный (ибо можно было тут встретить и дулеба, и вятича, и кривича с берендеем, и ятвяга с радимичем) гомон неумолчно висел над вымолами, и до того мучил порой, что так и хотелось заткнуть уши. Или убежать. Или – самым буйным – заорать что есть мочи: «Да замолчьте вы уже!». Пузатые речные лодьи стояли вдоль вымолов десятками, тут же виднелось несколько урманских драккаров и кнарров, тут же стояли варяжские шнекки и чудинские лайбы. За малым не дотягивал Полоцк по торговому богатству до Ладоги или Киева и уж всяко был равен Новгороду. Даже и после Владимирова погрома.

Очередная, со Смоленского пути, лодья с разгону подошла к вымолу и ударилась в него мочальными жгутами, навешанными на борта. Юноты поволокли чалки, а на бревенчатый настил упали сходни – две доски с врезанными перекладинами.

Стемид окинул берег взглядом, посвистел и поцыкал в задумчивости зубом, словно колеблясь, потом решился и спрыгнул на вымол, минуя сходни. И, не оглядываясь, зашагал к городским воротам. Двое дрягилей невесть почто проводили его неодобрительными взглядами.

Корчма отыскалась неподалёку – всего за две улицы. Длинная изба в два яруса, расписная вывеска над воротами – три чёрных кошачьих морды и буквы «Три кота».

Стемид невольно усмехнулся – корчму эту он хорошо помнил ещё по старым, Рогволодовым ещё временам. Вспомнил попойки с друзьями – кметями из Крома. Одна из них пришлась как раз на «Три кота».

Внутри всё было, как прежде – отмытые до янтарного цвета общего хорома, длинная стойка, столы – длинные общие и маленькие отдельные, печь, ряды кувшинов и жбанов на полках, двери в отдельные закуты, лестницы с перилами на второй ярус, где можно переночевать. Браная занавесь с многоцветной вышивкой. И три чёрных раскормленных кота нагло шныряют под ногами и меж столов. Всё как встарь.

Стемид остоялся у стойки, сел на высокий круглый столец и притянул к себе плетёную тарель с солёными орехами. И тут же из-за занавеси вынырнул корчмарь. Он тоже ничуть не изменился за прошедшие годы: толстый, горбоносый и лысый, с длинным ножом на поясе. Короткая, опалённая у котлов русая борода топорщилась вперёд, серые глаза с лёгкой угрюминкой глядели из-под косматых нависающих бровей. Выглядел Чамота немного смешно, да только смеяться над ним было себе дороже – это на полоцком Подоле знал каждый. И Стемид – тоже.

Корчмарь окинул кметя неприветливым оценивающим взглядом и почти равнодушно спросил:

– Есть? Пить? Ночевать?

– Есть. Пить. Ночевать, – подтвердил Стемид и добавил, упреждая новый вопрос. – Две-три ночи.

Медлить он и впрямь не собирался – скоро в Полоцк должен заявиться Волчар.

– Что витязь будет есть?

– Не признал меня, Чамота? – негромко спросил Стемид.

– Стемид?! – корчмарь отшатнулся, словно его ударили. – Ты… отколь взялся? Живой?!

– Живой, живой, – усмехнулся кметь. – Спаси тебя боги за то, что я живой. Кабы не ты, меня Владимиричи тогда нашли бы…

– Да ладно, – махнул рукой Чамота. – Мне большой выгоды то, вестимо, не принесло, да только… не дело это – всю дружину под нож… Не по-русски это.

– Верно говоришь, хоть и не кметь, – одобрительно обронил Стемид. – Ладно, корми меня. К этим вот орехам пиво хорошо пойдёт. Ещё колбасок копчёных подкинь, да грибов жареных.

– Рыба свежая есть, – задумчиво обронил корчмарь, всё более скучнея лицом – чувствовал, что с появлением Стемида его ждут нешуточные хлопоты.

– Жарь, – Стемид подхватил чашу с пивом и орехи, отыскал взглядом свободное место за столами и сел. В уши невольно ударили разговоры сидевших в корчме. Народу хоть и мало было, а болтали не умолкая.

– Рассказывали…

– Она идёт, как пава… загляденье просто…

– Давно это, говорят, было, почти и забыли уж…

– Захожу, а там такие ножи!..

– Во Владимирово разоренье…

– Три кувшина пива… м-м-м…

– Мёды варёные, черничные да малиновые на свадьбу бережёт…

Обычная болтовня, ничего особенного и любопытного.

Стемид глотнул ядрёного и пахучего тёмного пива, прикрыл глаза и задумался было, но тут служанка принесла заказанное варягом, и он очнулся – острый запах копчёного мяса и жареной рыбы дразнил и отрывал от мыслей.

2. Стемид

В корчме было ещё тихо, но по городу волной катилась звонкая и заливистая утренняя перекличка петухов. На заднем дворе лениво застучала тупица, в конюшне фыркали и переступали кони, в углу шуршали мыши, в отворённое окно тянуло запахом олонесного прелого сена, и тонкая струйка печного дыма уже тянулась над землёй, – жена Чамоты растапливала печь. Я бесплодно попытался вспомнить, как её зовут, и не смог. Годы минули, чего уж там…

Пора было и вставать. Да и за дела браться.

Я потянулся, рывком вскочил на ноги и распахнул приотворённое на ночь окно. Солнце ещё только обозначило над окоёмом тонкой алой полоской, но небо на восходе медленно светлело, наливаясь голубизной и хрустальной прозрачностью, хотя на закате оно было ещё тёмно-синим с густой россыпью золотых и серебряных звёзд.

Я рассмеялся от внезапно охватившей душу весёлости, рывком выпрыгнул во двор со второго яруса прямо через окно. Босые ноги привычно ударились о стылую ещё землю, и, не обращая внимания на слегка удивлённый взгляд хозяина, что застыл с тупицей в руках на нерасколотым чурбаком, направился к колодцу.

Хозяйская дочка, миловидная девчонка лет четырнадцати, смешливая и светловолосая, как раз вытянула из колодца дубовую бадью с водой – изогнулась под пудовой тяжестью. От воды подымался едва заметный парок. Заслыша шаги, она обернулась и в её серых глазах метнулось удивление – чего это кметь-постоялец ни свет ни заря к колодцу в одних портах да босиком припёрся – уж не на неё ли поглядеть? Я улыбнулся:

– Гой еси, красавица. Дозволишь ли умыться?

Она молча отступила, я зачерпнул из бадьи горстями, умылся, плеснул на шею, шипя от обжигающих прикосновений ледяной воды.

– А теперь мне на спину вылей всё ведро, – я пригнулся над корытом, сбросив рушник с плеча на сруб колодца.

Поток холодной воды обрушился на спину, отнимая дыхание и мало не останавливая сердце. Я не смог сдержаться и зарычал от удовольствия, согнал воду руками, распрямился и принялся растираться рушником. Услыша звонкий смех девчонки, обернулся и подмигнул:

– Спаси боги, красавица. Как звать-то тебя?

– Беляной люди кличут, – она уже вытягивала из колодца вторую бадью. – А тебя, гость дорогой?

– Стемидом прозван, – я улыбнулся в ответ и невольно осёкся, глянув поверх её плеча – отец Беляны, корчмарь Чамота, опершись на тупицу, разглядывал гостя, любезничавшего с его дочкой, не особенно добрым взглядом.

Змеиное кольцо, отнятое у чародея, так и тянуло меня к ремесленной слободе, той, что во всех русских городах зовётся Подолом. Да не к мазаным домишкам, что к самой реке лепятся, а туда, где Подол этот с Полоцкой горы стекает, где и кметю поселиться не стыдно. Науз я спрятал под шапку, и тот мягко щекотал кожу с нужной стороны.

Улицы Подола были, как водится, узки, кривы и пыльны. Я ходил по ним уже с полчаса, то и дело меняя направление – никак не мог добраться до нужного места – как вдруг щекотание сместилось на середину лба и перешло в зуд.

Есть!

Я остоялся, разглядывая дом – не особо богатый, но и не бедный. Рубленая изба на высоком подклете – сыровато в этих местах, пото и строятся так. Вокруг избы наравне с жилым ярусом – гульбище с резными балясинами. Высокое крыльцо с двумя всходами. Из-за бревенчатого заплота видны соломенные крыши ещё двух построек в глубине двора – глиняная мазанка да стая для скотины.

В таком доме и ремесленнику жить не стыдно, и купцу небогатому. И кметю какому. Неуж меч здесь? И кто ж его хранит, в таком разе?

Я прошёл мимо, делая вид, что просто идёт мимо по своим делам, сам же скосив глаза, внимательно разглядывал усадьбу. Свернул за угол и вновь остоялся, пережидая.

На дело надо идти ночью, это ясно. Сколь же их там живёт?

Ладно, сколь бы их не было, у меня есть весомое преимущество – они меня не ждут и ни к коим пакостям не готовы. Вечером увидимся, господа хранители.

Я двинулся назад, беспечно шагая и вертя головой, с видом досужего и бездельного человека, кой только что выполнил докучную обязанность. Даже насвистывать начал. И у самых ворот вдруг ощутил на себе недобрый и узнающий взгляд. Напрягся и спокойно прошёл мимо, медленно покрываясь холодным потом.

Неуж там кто знакомый?

Да хоть бы и так! Мало ль у человека в Полоцке знакомых? Коль от всех шарахаться…

Миновал и, не выдержав, обернулся. Но ощущение чужого взгляда уже сгинуло без следа.

3. Ведун Радко

За мечом мы пустились сразу же после гибели Князя-Барса и возвращения в Киев. Волхвы велели, те самые, что великому князю тот меч и даровали.

По летней поре, пока ещё не спал днепровский разлив, на большом челне легко было добраться и до Хортицы. Колюта клялся, что знает, где лежит Рарог, и Колюта не соврал. По Днепру в ту пору шёл корабль за кораблём: на полдень – русские и варяжские; на полночь – грецкие и агарянские. Хортица показалась на третьи сутки. У полночного берега острова стояли грецкие купцы, на материковых берегах с обеих сторон – печенеги. Мы отгреблись на полдень и стали у той скального пятачка, где остался под камнями пепел Святославовых воев.

Как мы доставали меч – видела только ночь. Колюта на лодке сидел, по сторонам глядел, да за верёвкой приглядывал. А на верёвке я под воду нырял. Ведовская премудрость позволяла и под водой на глубине видеть, и без воздуха вдвое-втрое дольше терпеть. Всю ночь и нырял, застыл хуже собаки в лютень-месяц. А всё ж не впустую. А утром мы обратно по Днепру побежали. Клятва держала нас обоих крепче железа. И уже тогда я вдруг понял, что внезапно, сам того не чая, обрёл над отчаянным и угрюмым сотником странную власть.

Решал всё время я. Где прятаться. Куда прятаться. А самое главное – зачем прятаться.

И – вот странно! – ершистый и упрямый Колюта повиновался беспрекословно. Скорее всего, дело было в мече. Это не меня слушался Колюта – его! Рарог указывал и Колюте, и мне, Рарог сам лучше знал, что ему делать и где прятаться.

В Киев везти его было нельзя, это мы и сами понимали – великий князь Ярополк Святославич слишком мирволил христианам. И я, как и Колюта, до того и в мыслях не держа утаить меч, не сговариваясь, решили: в Киев – ни ногой! Не иначе, сам Рарог нам то и указал…

4. Колюта-сотский

На полоцкой улице плясал новый весенний день. Я сидел на подоконнике, чуть туповато глядя в отворённое окно и поглаживая пальцами переплёт. Ещё один день, такой же, как и всегда, как и многие прежде. Не радовало даже буйство весны, заметное даже здесь, в Полоцке, в полуночной стороне.

После того, как Радко выудил из омута Святославов меч, началась наша кочевая жизнь. Год мы прожили в Переяславле, но однажды Радко сказал вдруг, что видел, как к нему на улице кто-то подозрительно приглядывался. А меня в Переяславле и вовсе каждая собака знала. Может, и почудилось ведуну, да только и сам Рарог толкал нас в дорогу. И пошло…

Пересечен.

Червень.

Чернигов.

Дедославль.

Смоленск.

Новгород.

Ростов.

И ныне – Полоцк.

Вскоре после того, как князь Владимир убил князя Ярополка, Радко и предложил перебраться сюда, в Полоцк. Я сперва заартачился – Ярополк погиб, Владимиру помогали волхвы, Перуновы вои шли в первых рядах – самое время явить меч. Но Рарог сам решал, когда ему выйти на свет. И не пустил ни меня, ни Радко.

И теперь вот я сидел на подоконнике, смотрел на улицу и думал о разном.

О том, что видел в окно какого-то странно знакомого кметя, да только узнать не успел.

О том, что скоро паки придёт менять убежище, и Радко, скорее всего, выберет какую-нито дыру на окраине – Белую Вежу или Тьмуторокань.

О том, что мечась по Руси, мы только скорее привлечём внимание, и за нами начнут охоту и волхвы, и князья.

О том, как я устал от этой кочевой жизни.

О том, как – и в первую очередь! – мне надолызло бездействие и бесцельность моей жизни. Ну, служу я в дружинах местных волостелей, бояр, гридей да наместников. И что? Хранить Рарог! А для кого хранить? Для достойного! Меч сам определит, кто достоин!

Колюта ударил кулаком по косяку окна.

И хотелось, чтобы хоть как-то, да всё кончилось.

А ещё томило неясное и недоброе предчувствие.

5

Стемид вышел из корчмы сразу, как стемнело – не вышел, а вылез через окно на задний двор. Бурый кожаный кояр и воронёный шелом-мисюрка с тонкой кольчужной бармицей давали защиту и уверенность, одновременно не сковывая движений, а в летнем ночном сумраке были не видны, пряча вместе с собой и самого варяга.

Дом хранителей высился тёмной громадой – ни огонька. Смутно белел осиновый лемех крыши, ажурно выделялись перила гульбища.

Стемид быстрым скользящим шагом прошёлся у ворот, нарочито скользя ногами. За оградой было тихо, псы, если они вообще были в этом дворе, молчали. Но лишняя осторожность никому не мешает, – варяг прошёл вдоль ограды ещё сажени две и только потом махнул на вершину заплота. Прыгнул вниз, затаился в тени, озираясь посторонь.

Ежели там, в доме, не лапотник-простолюдин, а настоящий вой, кметь, то с ним и ещё вои есть. Самое большее, копьё. И один наверняка на гульбище. На месте хранителей Стемид так бы и поступил, а считать их глупее себя у варяга не было никаких оснований.

Кметь переждал мгновение и всмотрелся как следует, но так ничего и не увидел. То ль они и впрямь были глупее него, то ль людей у них не хватало. Скорее всего, второе…

Стемид скользнул по саду до края открытого пространства, прижался к развесистой яблоне и вгляделся снова. Нет. Никого. И собак – ни одной. Беспечно живут хранители, ой, беспечно…

Луна вновь скрылась за тучей, и варяг рванулся. Остоялся у стены дома. Над головой тускло желтели доски настила на гульбище. И тут же ударила мысль – а ну как в саду кто с самострелом… его сей час видно у стены, как таракана на ладони.

Высота гульбища – сажень. Не подпрыгнешь и не влезешь… и незачем. Саженными прыжками Стемид взмыл вверх по всходу крыльца, присел, глянул туда-сюда, поводя нагим клинком из стороны в сторону.

Ни-ко-го.

И правильно. Они ведь никого не ждут, пото и стражи во дворе нет. А вот дверь в сени на засове, и это тож правильно. А проверим-ка мы их на глупость…

Стемид еле слышно поскрёбся в дверь – так скребутся коты, когда нагуляются по соседским кошкам.

И угадал!

После того, как варяг поскрёбся вторично, дверь с еле слышным скрипом отворилась. В полумраке сеней трепетал огонёк лучины, и тускло белело человеческое лицо. Рот открылся, но крик увяз в горле, оборванный лёзом меча. Лицо распахнулось надвое чёрно-кровавой трещиной, мёртвое тело упало на пол. В сенях было темно. Стемид ощупью подобрался к двери, хоть и понимал, что медлить больше нельзя.

В доме что-то загрохотало. Можно было уже не скрываться, и варяг, отшвырнув дверное полотно, бросился в жило.

Остоялся у самого порога.

На миг стало тихо-тихо, и варяг сразу же увидел ЕГО…

Странный и подозрительный зловещий шум сорвал Колюту с постели. Он вмиг всё понял, и, не одеваясь, рванул из ножен меч. Выскочил в горницу и остоялся.

ОН был в буром кояре. Каким-то звериным чутьём зачуяв появление Колюты, ОН обернулся. Кметь улыбнулся и шагнул вперёд – близилось освобождение.

Хранитель шагнул вперёд, свет луны из окна упал на его лицо, и Стемид опешил, признав противника.

– Колюта?!

Колюта тоже замер. Несколько мгновений они ошеломлённо глазели друг на друга, потом Колюта недоумённо спросил:

– Стемид… ты, что ль?

Два осколка былого помолчали несколько мгновений, потом Колюта криво усмехнулся, вздымая меч:

– Что ж мы стоим?

Взлетело, скрещиваясь, железо…

Два осколка былого закружились по горнице, налетая на лавки, опрокинули стол. Клинки крестили воздух, стремясь дотянуться до живого тела и напиться крови. Стемида постепенно охватывал холод, – Колюта бился легко, словно играл. Он одолевал – четвёртый меч Руси. Первым… давным-давно, кажется, что сто лет назад, был Свенельд, вторым – великий князь Святослав, третьим – Военег Горяич Волчий Хвост. И он, Колюта, четвёртый.

Они уже и тогда знали друг друга. Он, Колюта, был в те поры кметьем великокняжьей дружины, Святославовым кметьем. А он, Стемид – кметьем полоцкого князя Рогволода. Прошлое реяло над ними и ныне, зловещими тенями вставало с обеих сторон.

Меч Колюты всё ж дотянулся до Стемидова плеча, вспорол кожу кояра, и варяг мгновенно ударил в ответ. Из разорванной груди полянина высунулись рёбра, рубаха Колюты из белой вмиг стала алой, кровь хлестанула по доскам пола. Кметь надломился в поясе и рухнул на пол.

– Эх ты… – прохрипел он, и вдруг мрачно засмеялся. – Ну хоть так. Всё одно конец…

С грохотом вылетела сорванная с петель дверь, в проёме неслышно возник ещё один человек. В поднятой и отведённой назад руке он держал что-то светлящееся и дымно-расплывчатое.

– Радко… не надо… – прохрипел Колюта, пытаясь приподняться на локте, но опоздал. Опоздал и Радко. Швыряльный нож Стемида безошибочно отыскал горбатую переносицу ведуна, и тот, хрипя, опрокинулся назвничь. Свечение в руке угасло.

Стемид пал на колени над телом Колюты.

– Колюта-а…

Тьма навалилась душной подушкой, давит, тянет, сосёт. Затягивает. Но что-то и мешает.

– Колю-юта-а…

Может, вот это? Колю-юта-а?.. Звон степных колокольчиков на ветру, не слышимый обычным ухом? Только ухо того, кто долго жил на меже леса и степи услышит. Звенит. Зовёт.

– Колюта…

– Что? – хрипло выдохнул кметь вместе со сгустком крови. – Стемид, ты?

– Я, Колюта. Простишь ли?

– Плюнь, Стемид… Ты победил меня в бою… Перун не закроет передо мной… ворот вырия. Ты… за мечом?

– Да, Колюта, – горькая усмешка кривила и коверкала губы варяга. – Где он?

– Кому? – воздух сухо свистел между зубов Колюты.

– Княжне Рогнеде, – твёрдо бросил Стемид, сам в этот миг ни на мгновение не сомневаясь в своих словах – про Ирину он сей час не помнил совершенно.

– Возьми…

– Где?

– Подвал… колодец…

Колюта устало закрыл глаза. Значит, Рарог захотел сменить место именно так, смертью своих Хранителей. И ныне слово снято с него, и он может, наконец, быть свободен.

Белое серебряное сияние пало с ночного неба широкой дорогой. Гулкий звон копыт заполнил уши – на крылатом белом коне летела дева в сияющих латах, длинная золотая коса стелилась по ветру за шеломом…

– Ты… за мной…

Глаза Колюты закрылись, и дыхание стихло. Стемид невольно нахмурился – из всего, что говорил Колюта, взаболь важными были только два слова – подвал и колодец. Надо было спешить – рассвет надвигался и не должен был застать его вне корчмы. А уж тем паче – здесь. Вход в подклет отыскался быстро, и Стемид нырнул во тьму, светя перед собой зажжённой лучиной.

Внутри тоже всё было знакомо. Все кривские избы и терема строились одинаково – болотистая земля не особенно пускала в глубину.

Тайник в подклете Стемид тоже нашёл быстро – гулко отозвалась пустота под земляным полом. Колодец уходил на полторы сажени в глубину. Как-то странно было – на такой глубине да при местных болотах в колодец обязательно должна была подойти вода, но на дне было сухо – огонёк лучины ни в чём не отразился.

Стемид огляделся – рядом с колодцем отыскался кованый железный крюк, а в углу – длинные ременные вожжи. Варяг завязал петлю, захлестнул её на крюк и нырнул в колодец. Спустился до дна, посветил лучиной и огляделся.

Прямо под ногами лежал узкий и длинный деревянный ящик, красивый, с причудливой резьбой на крышке. Стемид приподнял крышку и тут же опустил.

Вот и всё. Теперь осталось только доставить Рарог по назначению. И тогда они посчитаются с великим князем Владимиром. За всё.

Варяг поднял ящик, обвязал его ремнём и пристроил за спиной. Повернулся к вожжам и вдруг поскользнулся. Глянул вниз и похолодел.

Земли под ногами не было. Была липкая грязь, и он стоял в ней уже мало не по щиколотку. А ещё в грязи, вспучиваясь пузырьками, бурлили тонкие, не толще пальца, ключики. Рядом с ногой из грязи вдруг выбилась струя чистейшей холодной воды. Грязь стремительно прибывала. Уж не Рарог ли её держал в земных недрах? Варяг в долю мгновения понял: ещё пара мгновений – и дно провалится вниз, в глубину болота, а вода и грязь дружно рванутся вверх, затопляя и колодец, и часть подвала. Вместе с ним.

Стемид рванулся по ремню вверх. Грязь, чмокнув, нехотя отпустила его ноги, но продолжала прибывать. Выскочив из колодца, Стемид кошкой взлетел по лестнице в терем.

На миг замер над телами убитых, молча повинился, что не может дать им должного погребения. Ничего, завтра и без него старатели найдутся. Варта похоронит.

В саду варяг долго обтирал ноги от грязи и крови, потом остоялся у ограды, слушая город – не слышно ли дозора поблизости. Рывком махнул через заплот и огромными скачками помчался к корчме.

На улицах Полоцка было тихо.

6. Стемид

За окном заливался соловей. Трещал, рассыпая коленца, набирал полную грудь свежего весеннего воздуха и вновь звенел, увлечённый, ничего вокруг себя не видя и не слыша.

Я открыл глаза – пора было уже и вставать. И убираться из Полоцка. На душе вдруг возникло противное ощущение – словно в дерьме измазался и не отмыться теперь.

А и измазался – родной (а Стемид числил Полоцк родным) город кровью измазал. И кого убил – Колюту-сотского, которого сам Князь-Барс трижды золотой похвалой отметил ещё в козарские войны. И Радко, первого средь Святославовых ведунов. И впрямь – не отмыться теперь.

Я заставил себя встать и одеться. Всё болело, словно на мне всю ночь упыри воду для Ящера возили.

Снизу, из корчмы вдруг донеслись громкие голоса – кто-то что-то орал про права и самоуправство, громко, в голос, кто-то грозился развалить корчму по брёвнышку. Я прислушался и довольно ухмыльнулся – вольный Полоцк пока что не особо жаловал великокняжьих холуёв. Перекрывая голоса, загрохотали по всходу сапоги, с грохотом отлетела в сторону распахнутая пинком дверь, вырванный вместе со скобами засов отлетел куда-то под лавку и на пороге возникли трое в кольчугах и шеломах. Остоялись и уставились на меня.

– Ага, – первым очнулся тёмно-русый кривич с позолоченной пластиной на груди. – Здеся он.

– Угу, – кивнул я, стараясь не делать резких движений – у кривича в руках был завязанный лук, и стрела уже была наложена на тетиву. – Тута я.

– Ты не хихикай, – бросил второй, высокий, худой и гибкий. Длинные огненно-рыжие усы опускались ниже подбородка – явный киянин. Скорее всего, человек наместника. – Пока зубы целы – не скалься.

– Да где уж мне, – вздохнул я. – Может, всё ж скажете – чем обязан-то?

– Чаво? – удивился кривич, опуская лук.

– Таво, – передразнил я, стараясь, впрочем, не перегнуть палку. – Чего надо, говорю?

– А, – протянул тот, шмыгнул носом и оглянулся на третьего. Высокий и светловолосый с голубыми, как лёд, глазами, явный урманин, тот убирал в ножны меч. – Чего нам надо-то?

И тут я узнал кривича. Вартовой голова Шелех, что ещё и при Рогволоде варту возглавлял, а Владимир его в том же звании и оставил, хоть Шелех и бился против него. А манера прикидываться деревенским дурачком – просто личина, чтоб ворога с толку сбить.

Урманин усмехнулся и пролез в хором левым плечом вперёд. У меня невольно заныли зубы – этот был бойцом от бога. Должно, от ихнего Одина-Вотана. Даже лапотнику из дальней деревни при взгляде на него стало бы страшновато. А я-то сразу видел, каков он. Любопытно было бы схлестнуться. Но следом вошли и двое других – кривич и киянин, и я понял – они ничуть не слабее урманина. И не глупее, должно.

Все трое уселись на лавку напротив меня, и урманин кивнул на разобранную постель:

– Присядь.

– Постою, – процедил я. В дверях тем временем возник хозяин с выражением вселенской скорби на лице. Киянин бросил на него свирепо-людоедский взгляд, и хозяин мгновенно исчез, плотно притворив дверь.

– Да ты садись, садись, в ногах правды нет, – уже добродушно сказал Шелех.

– В заднице её тем паче не найдёшь, – огрызнулся я и прислонился к стене плечом, скрестив на груди руки. Под ладонями враз оказались швыряльные ножи, заткнутые за пояс.

– Кто таков? – хмуро сверля меня взглядом, спросил урманин.

– А что? – ответил я вопросом.

– А то, – придавил урманин ледяным взглядом. – Сегодня ночью в граде убили трёх человек.

– А я здесь причём?

– Вот и я хочу знать – ты здесь причём?

Шелех хрипло пояснил:

– Ни один местный тать не полез бы в терем Колюты, а коль полез бы – с ним бы не справился.

– А из пришлых в городе – только ты, – закончил киянин, доселе сидевший молча.

– Спаси боги, что татём меня посчитали, – ядовито ответил я. – Обычно меня зовут Стемид, я кметь великой княгини Рогнеды.

– Так я ж тебя помню! – воскликнул Шелех обрадовано, вот только радость эта показалась мне какой-то ненастоящей. Словно Шелех узнал меня давно, но ждал – сознаюсь я или нет.