Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Инспектор пришел на следующее утро, к открытию.

Я как раз разбирал с посетительницей амулет от сырости: почтенная дама принесла семейную вещицу, которая перестала сушить погреб. Колокольчик звякнул, в зал вошел мундир МОЛОТа, и дама засобиралась так поспешно, что оставила на прилавке перчатку.

– Инспектор Круглов, – представился гость и развернул предписание. – Поступила жалоба на незарегистрированные артефактные воздействия. Анонимная.

[Суток не прошло, милый. Нет, ты оцени: суток не прошло! Столичные господа, а ведут себя мелочно как деревенские бабки!]

«Веди себя прилично, родная».

Осмотр занял час с четвертью. Круглов ходил вдоль полок с казенным прибором, а Лавка была со служивым до того любезна, что двери отворялись перед ним сами, а свет над витринами теплел там, куда он смотрел.

«Не переигрывай».

[Я гостеприимная. Пусть в отчете так и напишет: гостеприимная.]

В отчете он написал иначе: «никаких нарушений не обнаружено». Расписался, козырнул и ушел, а перчатку, забытую дамой, я отложил под прилавок: вернется.

Через день явилась гильдейская ревизия. Ревизор, сухой человек с папкой, начал с обвинительной ноты:

– Предъявите записи по скупке за последний квартал, и сразу говорю, что…

Ася выложила перед ним подшивку. Следом вторую, следом третью, по месяцам и с закладками. Ревизор полистал, сбился с ноты и дальше спрашивал уже очень уважительно.

– Приходите еще, – ровно ответила Ася, и я не взялся бы сказать, чего в этом было больше: вежливости или угрозы.

Вскоре пришла налоговая, а следом, по новой жалобе, снова Круглов. Он поздоровался уже как знакомый, осмотр провел от двери, не расчехляя прибора, и у порога, понизив голос, сказал:

– Вы поймите правильно, Петр Алексеевич. Жалобы не отрабатывать не имеем права.

– Понимаю, – сказал я. – Служба.

[Бедный. Неужели завтра опять пришлют? Давай я ему в следующий раз чаю согрею? Раз уж он у нас теперь вместо клиентов.]

«Вот этого не надо».

Шутка была из горьких. Клиенты при виде мундира в зале разворачивались от дверей, и вскоре это стало происходить уже слишком часто. Вечером я сел за счетную книгу и подвел черту: выручка за пять дней упала на пятнадцать процентов по сравнению с прошлой неделей.

– Люди боятся, – сказала Ася, заглянув через плечо. – Ладно раз или два, но так часто служивые к добру не ходят, это у всех с детства.

– Переживем, – сказал я и закрыл книгу.

* * *

Кондрат Савельевич пришел сам, лично, хотя мог бы отделаться письмом.

Он поставлял мне шлифовальные пасты, калиброванную проволоку кристаллической стали, чистую медь и еще несколько десятков наименований материалов с самой зимы, и за это время я привык к его манере: входить шумно и с порога ругать дороги. Сегодня он вошел тихо и руки не подал. Стоял у прилавка, мял шапку и смотрел куда-то в столешницу.

– Петр Алексеевич… Вы это… Заказ ваш я не повезу. И дальше не смогу. Обстоятельства.

– Какие, Кондрат Савельевич?

– Обстоятельства, – повторил он, и по тому, как он это выговорил, было ясно: больше я не услышу ничего.

За весь разговор он ни разу не помянул дороги. Человек, у которого осенняя распутица ходила в любимых врагах, сегодня не заметил ее вовсе.

Дожимать я не стал. Человеку и без меня явно было тошно.

– Дело ваше, неволить не стану. А когда обстоятельства кончатся, заказ мой останется в силе. Запишите его на «когда-нибудь».

Он поднял глаза, хотел что-то сказать, не сказал и вышел, забыв попрощаться.

Назавтра почта принесла письмо от второго поставщика: вежливое и гладкое. Ссылался он на «пересмотр торговых обязательств». Я прочитал его вслух, за завтраком, чтобы не пересказывать каждому отдельно.

– На них явно надавили, – вздохнул я в итоге. – Кто-то прошелся по моим поставщикам с кошельком и кулаком.

[Пасты нам хватит недели на три, милый. Проволоки на две. Флюс кончится первым. Ты только не расстраивайся, у нас еще есть, где все это брать.]

Конечно, брать было где. Как-то же мы работали до этих поставщиков. Но это явно обещало быть дольше, дороже и, скорее всего, не так удобно.

И первым последствия этого почувствовал даже не я, а заказчик. Господин со сломанной музыкальной шкатулкой пришел за ответом и мне пришлось его огорчить.

– К концу месяца, – сказал я.

– Так долго? Вы же говорили, работы на пару дней!

– Работы действительно на пару дней. Но поставка с довольно редкими материалами, на которую я рассчитывал, отменилась. Поэтому мне придется искать их по сломанным артефактам на барахолках, а это, к сожалению, не быстро.

Он ушел, унося с собой недоумение.

Вскоре об отказе работать со мной сообщили еще три человека.

Торговля продолжалась в относительно нормальном темпе, если не считать, опять же, ревизий и проверок. Но в перечень моих услуг уже давно входила не только купля и продажа, но я также и занимался ремонтом и восстановлением артефактов, что мне приносили.

Причем это не было, как в самом начале моей работы в этом мире и в Лавке, чисто восстановление контуров. Мне приносили поеденные временем, искореженные, иногда почти буквально разломанные напополам приборы, для восстановления которых нужны были запчасти, определенные материалы, пайки, заготовки и так далее и тому подобное.

И хотя у меня в мастерской уже накопилось немало запаса, я не мог заранее скопить буквально все. Что-то было очень ходово, и кончалось каждый раз буквально за несколько дней, хотя я каждый раз заказывал чуть больше, чем в предыдущий. Что-то было, наоборот, настолько редко, что закупать это заранее не было никакого смысла, только переводить деньги и место на складе.

Но при этом и то, и другое могло быть крайне сложно найти просто в магазинах. Потому я так активно искал поставщиков, и хотя я никогда не складывал яйца в одну корзину и за редким исключением заказывал одни и те же материалы минимум у двух человек, потеря сразу пяти источников действительно очень сильно ударила по этой стороне работы.

Пришлось в спешке разыскивать новые источники необходимых материалов. Как минимум те заказы, что я уже взял, нужно было закончить кровь из носу, а значит, как я и говорил господину со шкатулкой, вполне вероятно, мне пришлось бы покупать сломанные или старые артефакты ради того чтобы разбирать их на запчасти, что всегда резало мне сердце.

Но в процессе поиска новых источников поставок для того, чтобы заменить «серебро», я, совершенно неожиданно для себя, нашел «золото». Фаддея Кузьмича Павского.

Лавочка его пряталась на окраине, в переулке за угольными складами: полвека мелочи для мастеровых, от винтов до реактивов. Сам Фаддей Кузьмич оказался мне по плечо, кряжистый, с бородой лопатой. Морщины у его глаз лежали будто ласково: щурился он, похоже, всю жизнь.

Про меня он знал. И про мои дела, как неожиданно выяснилось, тоже.

Прежде всякого дела он усадил меня на табурет и налил чаю: чай был с травами, сушки каменные, и разговор пошел сам собой.

– Приходили тут, – сообщил он, отвешивая мне небольшой моток проволоки из кварцевой стали. – Спрашивали, нет ли за мной долгов, не нужна ли помощь. Говорили про вас, вежливо, но так, с подтекстом, просили не работать с вами. А я им говорю: милые, я полвека без кредитов и всяких помощников торгую, и с кем работать буду решать только сам. И в общем выставил их.

– И они ушли?

– Отчего же, не сразу ушли. Сперва постояли. – Он огладил бороду. – Я им еще пасту шлифовальную предлагал, по случаю. Не взяли. Несерьезный народ.

Он хохотнул в бороду. Потом, подумав, добавил к свертку с проволокой несколько брусочков явно хорошей чистой меди.

– Это сверх. Возьмите, возьмите. У вас, похоже, из-за этих сволочей сейчас дела не лучшим образом идут, грех мне не поддержать товарища-лавочника. А эти… пущай угрожают, и не таких повидали! – он погрозил кулаком куда-то в пространство.

Я положил на прилавок денег сверх стоимости заказа, потому что не мог никак не ответить на такое отношение.

– Не отказывайтесь, Фаддей Кузьмич. За риск.

Он посмотрел на деньги, потом на меня, и ласковые морщины его сложились в рисунок обиды.

– За риск берут те, кто боится. Уберите, не позорьте старика.

Он отсчитал сдачу, подумал и отодвинул мне обратно еще две купюры.

– Скидка. За то, что зашли к старику ногами, а не запиской.

Спорить с ним было все равно что торговаться с печкой: тепло и бесполезно. Уже в дверях он сказал мне в спину, между делом, выуживая из кармана сушку:

– Вы, Петр Алексеевич, не думайте про город плохо. Куплены не все. Мастера мастеров в беде не бросают.

Я шел назад и Грозов впервые за неделю показался мне действительно приветливым.

[Этот старичок почти как ты, милый. Такой же добрый и понимающий.]

* * *

Очередной вечер застал нас всех на кухне: Сема ставил опару на завтра, Ася сводила приходную тетрадь, мы с Варей пили чай и мешали обоим. Тут и принесли почту: два письма разом, и оба, как выяснилось, стоили того, чтобы читать их вслух. Только Азалия ушла спать пораньше.

Первое досталось Семе. Он вскрыл конверт за кухонным столом, пробежал глазами, поперхнулся и начал читать сначала, вслух и с выражением:

– «Милостивый государь Семен Григорьевич! Наслышаны о вашем поварском даровании…» Ничего себе! «…и имеем честь предложить вам место старшего повара в столичном ресторане „Гранатовый зал“. Жалованье двадцать пять тысяч рублей в месяц, подъемные пятьдесят тысяч рублей, квартира при ресторане, кухня, оснащеная по последнему слову артефакторики, под вашим началом будет штат из двенадцати поваров…» Двенадцать поваров! Куда мне двенадцать? Я с одной Хозяюшкой не всегда справляюсь!

[Это я с тобой не всегда справляюсь.]

– Сколько-сколько они обещают? – Варя отставила чашку.

– Двадцать пять тысяч! – Сема сиял, как самовар. – Слышала, Хозяюшка? Меня в столицу зовут!

– Быстро же они тебя распробовали, – подсчитала Ася. – За один ужин. Который ты им, между прочим, готовил бесплатно. Варя, а у тебя что?

Варя уже читала свое. Письмо было составлено умно: столичное выставочное агентство, место распорядителя экспозиций, оклад тоже более чем достойный, и целый абзац о «безукоризненном вкусе, которому тесно в провинциальном агентстве». Слово «провинциальном» Варя произнесла почти с издевкой.

– Щербатов у них, оказывается, провинциальное агентство. Показать ему, что ли. То-то посмеется.

Она дочитала, и на лице ее гордость держалась ровно до того момента, пока она не взглянула на дату.

– Числа совпадают, – сказала она совсем другим голосом. – День в день с Семиным.

– Вот так, значит, решили до меня дотянуться? – хмыкнул я. – Переманивая моих людей? Они, похоже, действительно искренне верят, что все на свете держится на деньгах.

– То есть нас купить решили. – Сема положил письмо на стол и разгладил ладонью. – Меня. Из этого дома.

Сема помолчал. Потом потянулся за ручкой.

– Ответ писать буду.

Первый черновик Ася отобрала у него на середине и прочла про себя, шевеля бровями.

– Это отправлять нельзя. За такое привлекают.

– А ты вычеркни лишнее!

– Тут придется вычеркнуть все, кроме «милостивый государь». И то с натяжкой.

Второй черновик вышел печатным, но стыдным. Сема зачитал его сам, с выражением:

– «Милостивый государь! Предложение ваше получил и трижды перечитал, ибо с первого раза не поверил, что взрослые люди…»

– Стоп, – сказала Ася.

– Это самое мягкое место!

– Вот именно.

Третий вышел почти приличным: Ася прошлась по нему, вычеркивая «лучшие» места с каменным лицом, а Сема стонал над каждой потерей, как над пересоленным бульоном.

[Еще впишите про то, что переманивать из-под родной крыши подло! И что у них там в столице сквозняки! И половицы скрипят! Уж я-то знаю, у меня тетка… то есть я слышала!]

– Лада, у тебя не может быть тетки, – давясь смехом, выговорила Варя.

[Тогда впишите про рулет! Что у нас меренговый рулет, а у них небось одни профитроли!]

– Профитроли это вкусно.

[Не в этом доме, Варенька. Не в этом доме!]

Итоговый вариант получился в три строки, вежливый до звона. Я забрал его, перечитал и внизу, под Семиной подписью, приписал от себя одну:

«Со своей стороны подтверждаю: повар предложение обдумал за домашним обедом, чем вопрос и решился. П. А. Воронов».

Конверт запечатали торжественно. Сема лично придавил сургуч перстеньком с петухом, который откопал на первом этаже в числе мелочевки.

– Это, что, твой герб? – уже не сдерживаясь захохотала Ася.

– По-моему, солидно.

[Это не петух, это феникс!.. Хотя нет. Петух. Но выглядит гордо.]

– Пусть знают, – сказал он с достоинством.

Ужинали в тот вечер по-праздничному: Сема, в отместку неизвестному ресторатору, приготовил то, чего, по его убеждению, ни в одном Гранатовом зале не подадут: драники со сметаной и лесными грибами.

– За деньги такое не готовят, – объяснил он, раскладывая по тарелкам. – Только даром.

Возражать никто не стал: с полным ртом было неудобно.

Варя своему агентству ответила коротко и профессионально, без сургуча и петухов. Но конверт, я заметил, заклеивала с тем же удовольствием.

* * *

Гербовая бумага пришла через два дня, в пакете с сургучом посерьезнее нашего.

Столичный патентный дом, от имени доверителя, каковой пожелал остаться неназванным, оспаривал мое право на два приема работы, которые я запатентовал еще весной: холодную пайку накопителей и протяжку контура по живой нити.

К претензии прилагалось заключение эксперта, некоего профессора Аренского, на шести листах, с оборотами вроде «заимствование методологической основы».

Я прочитал все это дважды. Потом отложил и посмотрел на свет: бумага была плотная, дорогая.

[Пахнет дорогим юристом, милый.]

По существу претензия была совершенной фикцией. Приемы я разработал лично и подал патенты по всем правилам, там было не прикопаться. Но скорее всего это было не важно, потому что, похоже, меня в любом случае ждали бы месяца судебных тяжб.

Оба приема я перестал использовать в тот же день. Формально я мог работать дальше хоть до решения, но дарить противнику строчку «продолжал спорные работы во время разбирательства» я не собирался.

Двум заказчикам пришлось отказать, потому что их артефакты иначе было не починить так, как они того заслуживали. И это были первые отказы, которые я произнес сам, своим голосом, в своей лавке.

Мне нужен был кто-то, кто хорошо разбирался в этих бумагах. Сам я понимал в бюрократии, конечно, но явно не на том уровне, чтобы соперничать с нанятыми Навским и Устюговым юристами.

У меня были знакомые адвокаты, и у меня было, у кого узнать еще контакты, но услуги таких специалистов были в любом случае не дешевы, и это обещало стать еще одной статьей расходов.

Оставив лавку на Асю, я отправился по знакомым. Такие вопросы лучше было обсуждать лично. Закончил разъезды уже затемно и, так как последний адрес был всего кварталах в пяти от лавки, решил пройтись, чтобы проветрить голову.

Двигаясь в сторону набережной, я свернул в небольшой проулок за скобяными рядами, чтобы не идти по ремонтируемому тротуару, через грязь и лужи. Вечер был сырой, фонарей в проулке не было, но я уже знал тут каждую выбоину и даже в темноте шел в его сторону вполне уверенно.

Уже на входе перстень, который я в последние дни носил на пальце постоянно, не для функционала, а скорее для какого-то спокойствия или, возможно, чтобы напоминать самому себе, ради чего идет вся эта невидимая война, кольнул: впереди работал чужой артефакт.

Ровный, глухой фон, который я сразу узнал: такой дают глушилки магии казенного образца. В темном проулке глушилке было взяться решительно неоткуда.

Я остановился, не дойдя до поворота метров десять. И уже хотел развернуться, когда из-за поворота, поняв, что я дальше не иду, вышли двое. Еще двое неожиданно отклеились от стены за моей спиной. Их я уже не заметил.

[Милый, я уже зову Сему!]

«Немного поздновато, Лад. Но давай, конечно, будет не лишним».

[Он уже обувается!]

А тем временем горловина мешка, в которую я не полез, закрывалась надо мной сама.

– Слыш, парень, закурить не найдется? – спросил передний, поигрывая чем-то коротким и тяжелым.

Глава 3

Четверо. У переднего в кулаке короткая дубинка с налитым концом, у второго под курткой фонила глушилка. Это явно был их козырь, но я о нем уже знал.

Отвечать я не стал: берег дыхание. Щит поставил раньше, чем он договорил, потом бросил вспышку под ноги передним, а подсечку телекинезом послал назад, веером по щиколоткам.

Дубинка свистнула мимо виска: щит смазал переднему замах. Сзади охнули и загремели: двое, судя по звуку, легли, но начали быстро подниматься. Глушилка сожрала ману на один удар сердца, потом перстень вернул мне контроль. Казенный образец на казенные контуры и был рассчитан. А потом перстень продавил ее, как каблук продавливает лед на луже.

Дальше все было очень быстро и очень некрасиво. Я рванул в разрыв между передними, и почти проскочил, но «почти» в таких делах не считалось: дубинка достала меня поперек ребер, а кулак приложился к скуле.

Мир мигнул. Я не упал: удержался о стену, оттолкнулся, выправился и побежал, по иронии, прямо туда, где была расставлена изначально ловушка.

Проулок закачался. Дыхания хватило на десять шагов, дальше я бежал уже без него, дышал коротко, самым верхом легких, потому что глубже не получалось.

Бежать было невозможно, но и не бежать было нельзя. При этом что-то в правом боку что-то сместилось и резало на каждом вдохе, ноги вязли, проулок не кончался.

Сзади топотали, я не позволял себе тратить силы на то, чтобы оборачиваться. Я вывалился на Скобяную, в фонари и вечернюю толпу у трактира, пробежал еще десяток шагов по инерции и встал, держась за афишную тумбу.

Вот тут боль меня и догнала. Вся разом.

– Сударь, вам дурно? – спросили сбоку.

– Споткнулся, – сказал я.

Мне не поверили, но и не пристали.

[Милый! Сема уже бежит! ]

– Немного поздно, – выговорил я, наконец, позволив себе обернуться и не обнаружив никого. – Они сбежали, как только я добрался до людного места. Пускай попытается их догнать, но это явно было не просто хулиганье.

[ Он сказал, что проверит улицы и проулок и, если ничего не найдет, то сразу к тебе. ]

– Давайте…

[ Ты выдержишь? ]

– Я не маленький мальчик, потерплю, не переживай.

Вскоре меня нашел Сема, так никого и не поймавший, опирающегося о все ту же афишу, и помог добраться до Лавки. Сама Лада всю дорогу говорила со мной. Про ужин, который стынет без меня. Про ставню на третьем этаже, которую слишком активно расшатывает ветер. Что угодно, лишь бы я отвечал. И я отвечал, через слово, но отвечал. Потому что ей это было нужно больше, чем мне.

[Вот и дом, милый. Вот и приехали. Я тут.]

Внутрь я вошел на своих ногах, и лучше бы, наверное, не входил: в глазах своих, уже, разумеется, ждавших меня зале, я увидел себя со стороны очень четко.

Заплывающий глаз, кровь из рассеченной брови. Руку я прижимал к боку. Бывало, конечно, куда хуже, совсем недавно Сема едва не умер как минимум, но это было совершенно другое дело и это понимали. Нападение было совершенно другим делом.

Первой отмерла Ася.

– Сема, за целителем. Квартальная лечебница, скажешь, что перелом. Варя, воду и полотенца. Азалия, аптечка. Ты: сесть. Сюда.

Меня усадили и раздели до пояса. Бок уже цвел: широкая багровая полоса поперек ребер. Варя рвала полотенце на ленты и на бок старалась не смотреть, но у нее не получалось, она смотрела и белела.

– Кто в итоге? – очень тихо спросил Сема от двери.

– Четверо. Наемные. Не самые сильные ребята, но явно были готовы ко встрече с магом, взяли глушилку маны. Благо, недооценили меня, иначе черт знает, чем бы все закончилось.

– Это очень интересно, – оборвала Ася, – но, Сема, целитель!

– Да!

Добежал он, по-моему, быстрее, чем доехал бы извозчик, и вернулся с целителем едва ли не на руках. Целитель из квартальной лечебницы, немолодой и невозмутимый, прощупал бок, посветил артефактной пластиной и вынес вердикт:

– Перелом ребра. Чистый, без осколков, скажите спасибо. Где-то наполовину сращу сейчас, остальное доделает время: недели три. Тяжелого не поднимать. Не смеяться.

– Не смеяться? – переспросила Варя.

– Ну, тут насколько получится, – пояснил целитель с усмешкой и защелкнул саквояж.

Проводив его, мы остались в зале впятером, не считая Лавки.

– Значит, так, – сказал я. – С этого дня поодиночке по вечерам не ходит никто. Девушек провожает Сема, меня провожает Ася, либо наоборот, кто сумеет.

Возражений не было. Было понимающее молчание.

* * *

Жаров приехал наутро, сам. Выслушал все дважды, записал приметы четверых и отдельно, подробно, глушилки.

– Казенный образец. – Он потер переносицу. – По идее зацепка должна быть неплохой, но их списывают со складов не первый год. Сложно сказать, кто и где ее получил без каких-либо иных примет.

– А заказчик сидит в столице и пьет кофе, – сказала подошедшая Ася со злостью.

Жаров лишь пожал плечами. Связать эти все ситуации с Навским и Устюговым было невозможно, они уже вернулись в Екатеринград. Марк уехал злой и деловитый разом.

Отлеживаться именно в горизонтальном положении мне выпало ровно день: на второй я уже сидел в комнате отдыха, обложенный подушками, и наблюдал, как вокруг меня разворачивается госпиталь.

Сема принес «лечебное»: бульон в супнице размером с барабан, к нему печеное «для костей», а к печеному, на всякий случай, еще жаркое. Порции тут были такие, что не факт, что сам Сема бы справился, но аргумент было железобетонный: «в самый раз, вы же раненый».

Варя вела прием настоек по часам: две склянки до еды, одна после, и попробуй перепутай. Пахли они по-разному, а на вкус были одинаково лечебными: гадость гадостью, зато от души.

Ася просто висела над душой, то и дело спрашивая, как я себя чувствую. Было видно, что она хочет помочь, но просто не понимает как, и мается этим.

Азалия вернулась из города с гостинцем: связка пряников и свежий столичный журнал, один из тех, где картинок больше, чем букв.

– Читать вам вредно сейчас, – сообщила она, усаживаясь рядом. – А картинки смотреть можно. Вот, извольте: моды осеннего сезона.

– Я похож на человека, которому нужны моды осеннего сезона?

– Вы похожи на человека, которому нужно лежать и не спорить. Вот, слушайте: «Столичные франты этой осенью носят жилеты цвета бордо». У вас есть жилет цвета бордо?

– Судя по картинке, таких жилетов у меня в принципе нет, не было и никогда не будет.

– М-да. Столица явно от вас отстала.

Лавка натопила комнату так, что впору было устраивать парилку, и на все просьбы прекратить отвечала, что сломанным костям и раненным людям положено тепло, а кто не раненый, тот пусть терпит.

[ Ох, случись это в моих стенах, я бы им… я бы их… Ходят тут потом всякие с дубьем по чужим проулкам!]

Добил меня Сема, взявшийся рассказывать, как бегал за целителем.

– Лечу, значит, а поперек тротуара тачка зеленщика. Перепрыгиваю, значит, а зеленщик мне вслед про совесть кричит и весь квартал слушает. А я что? Бегу обратно, уже с целителем, – судя по этому моменту выходило, что Сема действительно тащил его в руках как ребенка. Верилось в это с большим трудом, хотя это объяснило бы его взъерошенный и чуть ошеломленный вид. – Гляжу: тачка стоит поперек всего тротуара. Реванша ждет!

Я представил себе зеленщика, наблюдающего эту картину бегущего на него с целителем в руках Семы, и засмеялся в голос.

Тут же охнул и согнулся, и четыре человека разом подскочили ко мне с четырех сторон, и лица у всех были такие, что я, отдышавшись, засмеялся снова: уже над ними. Теперь охали они, хором, на меня.

– Целитель запретил! – грозно напомнила Ася.

– Тогда не смешите.

– Никто не смешил!

Спорить я не стал: сил не было.

* * *

Осип Маркович, галантерейщик из дома напротив, зашел к нам через день, под предлогом амулета от моли.

Моль его, положим, и вправду одолевала, но амулет он выбирал минут двадцать: перепробовал три штуки, каждую нюхал и зачем-то прикладывал к уху, а под конец спросил, не линяют ли. На дверь он при этом поглядывал чаще, чем на товар, и разговорился только тогда, когда зал опустел.

– Петр Алексеевич, тут такое дело… Ко мне вчера приходили. Покупатели. Дом хотят купить, весь, с лавкой и жильем. Цену дали сразу хорошую, не торговались ни рубля. Задаток предлагали, пятьдесят тысяч, вот прямо на стол выложили, только подпиши.

– И сколько дали за дом?

– Два с половиной. – Он развел руками. – А красная цена ему два, я же знаю, я в нем сорок лет живу. Когда мне переплачивают такую сумму не глядя, я, Петр Алексеевич, не радуюсь. Я пугаюсь.

– И вы?

– Я взял время подумать. – Он понизил голос. – Только вот что: они не одни ходят. К Свечниковым приходили, к пекарю, к вдове Ильиной. По всей нашей стороне улицы. Бумаги вроде все на разных людей, а повадка одна. И знаете, что странно? Им явно все равно, что покупать. Пекарню, галантерею, жилой дом. Будто не дома им нужны вовсе.

Я поблагодарил его и продал амулет со скидкой. Вечером, когда я подошел к окну: у дома напротив, у того самого, галантерейного, двое в партикулярном как раз мерили шагами фасад, и третий записывал за ними в книжечку.

[Я их вижу, милый. Это тоже явно не простые ребята. Что им надо, интересно? ]

«Пока не знаю, родная».

Догадок у меня было несколько, и все крайне плохие, но догадка не знание, а пугать своих я не собирался раньше времени.

Так что пока я просто стоял у окна и смотрел, как через улицу, от галантерейного дома, отъезжает телега с вещами: Осип Маркович времени на «подумать» потратил немного. Поравнявшись с моей витриной, он придержал лошадь и поклонился мне с телеги.

* * *

Вечер начинался как все последние вечера этой осады: я сидел в мастерской над чужим браслетом, ребро ныло, но я уже привык, как и мои домашние, а Лавка вполголоса вела мне вечернюю сводку.

[Сема на углу Садовой, у лотка с орехами. Варя выходит от Щербатова через десять минут . Ася ее встретит . Дождь собирается, милый, а она опять без зонта , но я сказала Асе взять свой. ]

После проулка такая вот перекличка стала у нас ритуалом. Я быстро привык к этим сводкам, как привыкают к тиканью часов, и, похоже, напрасно привык.

[Вышла. Идет к углу. Сема… Сема, а ты куда? Мальчишка какой-то, записку сует… Да что за записка, тебе в другую сторону!]

Я отложил браслет.

[Экипаж у тротуара, закрытый, шторки глухие. Выходят двое, подскакивают … ВАРЯ!]

Дальше все происходило в двух местах разом: на Садовой и у меня в ушах.

[Хватают! Двое, тащат к дверце! Сема, БРОСЬ мальчишку ! ВАРЯ, ВАРЮ спасай! Варя, молодец, продолжай вырываться! ]

Я стоял посреди мастерской, вцепившись в верстак. До Садовой было двадцать минут самым быстрым извозчиком. Я не мог ничего: только слушать.

[Варенька, умница, держись за дверцу! Кричи! Громче кричи, тебе можно! Сема близко, он бежит! .]

Она кричала. Мне казалось, что даже отсюда, через брошь, было слышно, как она кричала, и билась так, что двое взрослых мужчин не могли запихнуть ее в экипаж вторую… третью… четвертую секунду. А я стоял у верстака и считал их вместе с ней.

[СЕМА ЗДЕСЬ ! ]

Чем стал Сема после поглощения жизненной силы и освоения управления ей я знал очень условно и, хотя ничего не видел своими глазами, Лавка более чем красочно передала.

Хруст. Короткий мужской вой. Удар о мостовую, тяжелый, как падение шкафа. Снова хруст, уже другой: дерево дубинки сломалось вместе с рукой, которая ее держала.

[О ни в жилет ах , милый, в боев ых жилет ах , а толку… Второй лег. Третий на козлах, уходит, бросил своих и уходит! Экипаж наемный, со стоянки у вокзала, номер я запомнила. Варя цела. Варя цела, слышишь? Цела!]

Я услышал. И только тогда заметил, что все это время не дышал: ребро напомнило.

Дальше Лавка вела репортаж уже спокойнее, с мстительным удовольствием комментатора. Народ сбегался на крик. Сема сидел на одном из лежачих: в самом прямом смысле, всем весом.

Варя, которую трясло, распоряжалась: этого держите, за стражей бегите, вот вы, да, вы, чего стоите. Голос ее срывался, но команды выходили ясные.

[Умница моя. Я ей говорю: дыши, я рядом. А она мне: погоди, Ладушка, я занята.]

Стража забрала обоих. Молодой урядник записывал за Варей, и Лавка пересказывала мне их разговор дословно.

«Стало быть, схватили и тащили. А вы?»

«А я орала и не давала себя схватить».

«Так и запишем: оказала сопротивление… А этот, который их… э-э…»

«Семен, – сказала Варя. – Семен Федотов».

При задержанных нашлись заряженные дубинки, глушащий амулет поновее того, что был в проулке, и два боевых жилета, похожих на тот, что Жаров выдавал мне для дела с собакой-монстром у Залесского. Было очевидно, что у шпаны подобного быть не может.

Домой их привел не извозчик: пришли пешком, вдвоем, сквозь весь вечерний город, и я не стал спрашивать почему.

Варя переступила порог, сделала два шага и остановилась. Держалась она до этого момента, но, когда увидела меня, ее прорвало. Она бросилась мне на грудь, плача, и я мог лишь обнять ее, походя отметив, что синяки на запястьях уже начали наливаться краской, что рукав был порван по шву, что на пальце сорван ноготь.

Я обнял ее так осторожно, как позволяло ребро, и так крепко, как было нужно. Сема за ее спиной стащил шапку и вытер ею лицо, хотя на улице дождя не было.

– Все, – сказал я ей в макушку. – Все. Ты дома.

– Я им дверцу не дала закрыть, – сообщила она мне в плечо, всхлипнув. – Ладушка сказала держаться, я и держалась.

– Я слышал. Ты молодец. Ты умница.

Ася уже несла воду и мазь от синяков, на ходу распорядившись Азалии про горячий чай с чем покрепче, у Семы было лицо человека, которого лучше сегодня ни о чем не спрашивать, и только Лавка сказала то, о чем молчали все:

[ Как же я жалею, что не могу дотянуться до них , милый.]

Когда Варю отпоили, я сел напротив нее и сказал то, что решил еще у верстака, между «хватают» и «Сема здесь»:

– Переезжай ко мне. К нам. Сегодня.

– Хорошо, – сказала Варя.

– Вот так просто? – не поверил я. – Я речь готовил.

– Речь можешь оставить себе.

И только потом, шепотом, добавила:

– Я боялась, ты никогда не позовешь.

Спали мы в ту ночь плохо. Варя лежала рядом, на моем плече, и я по дыханию слышал, что она не спит. Я понимал, что сейчас не могу уже ничего сказать или сделать, что сейчас должен просто быть рядом и обнимать ее крепко-крепко, но, похоже, собеседница для нее все-таки нашлась.

Часа в два она заговорила вслух, вполголоса, глядя в потолок.

– Ладушка. А ты меня с самого начала слышишь? Ну, вот так, всегда?

Пауза. Ответа я не слышал: Лавка говорила ей одной.

– А почему тогда молчала, пока я… А. Ну да. Логично.

Пауза.

– Слушай, а тебе не скучно ночью? Все спят, а ты?

Пауза, долгая.

– Ничего себе. Каждую ночь? А я думала, ты тоже как-то… отключаешься.

Пауза.

– Тогда я буду иногда с тобой разговаривать. По ночам. Хочешь?