Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Она вытянула из-за отворота рукава записку, сложенную вчетверо, и протянула мне, держа за самый уголок. Бумага была дорогая, плотная. Почерк ровный, без единой помарки, и я узнал его прежде, чем дочитал первую строку.

Я прочитал до конца. Вернулся к началу и прочитал еще раз, медленнее.

Потом сложил листок по старым сгибам и убрал во внутренний карман.

– Ступайте домой, – сказал я девушке. – Вас никто не тронет. Вячеславу я скажу, что квартира была пуста, когда мы сюда пришли.

* * *

Кабинет князя Грозова оказался настоящим рабочим местом, а не приемной залой: стол темного дуба под синим сукном да шкафы с папками до потолка. У окна стоял отдельный столик с картой губернии, утыканной флажками.

Хозяин кабинета сидел напротив меня, и я, шедший сюда увидеть вельможу, увидел спортсмена: крупного, широкого в плечах. Аккуратная борода, спокойные светлые глаза. Он сидел прямо и легко, без всякого усилия держать спину. Выдавала его только тяжелая печатка, снятая с пальца: он вертел ее в руке, и камень постукивал о сукно.

– Я задам этот вопрос один раз, господин Воронов. – Голос был ровный. – Откуда вам известно об этом моем деле?

– Я не могу ответить, ваша светлость.

– Плохое начало.

– Знаю. И все же не могу. Если я назову имя, человек, от которого я получил сведения, окажется под ударом. Речь возможно пойдет о его жизни, не о неудобствах. Так что я пришел не торговать этим именем. Я пришел сделать вам предложение.

– Правда? – печатка легла на сукно и застыла. – Излагайте.

– Вам нужен артефакт. Я берусь его создать. Взамен прошу одного: чтобы у людей, которые в последнее время докучают моему делу, не осталось в Грозове ни связей, ни опоры.

Князь смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом откинулся на спинку кресла.

– То есть вы прознали о беде в моей семье, пришли ко мне в дом и предлагаете купить вашу услугу? – голос не поднялся ни на тон, но я почти физически ощутил его гнев. – У этого есть название, господин Воронов. Шантаж. А для шантажистов в Грозове стоит казенный дом, и я лично могу устроить вам туда экскурсию. Долгую.

[Милый, не отвечай резкостью. Говори о себе, не о нем.]

«Знаю, моя хорошая».

– Ваша светлость. Позвольте, я расскажу, как эта сделка выглядит с моей стороны.

Он не ответил. Я счел это разрешением.

– Уже почти два месяца назад на меня напали. Четверо наемных бугаев с армейской глушилкой маны. Я отделался сломанным ребром, и это было явно дешево: могли убить. Потом среди бела дня, на Садовой, двое пытались затащить в экипаж женщину, которую я люблю. Она отбилась, ей повезло, что рядом был мой помощник. Про пожар вы, возможно, слышали и сами: о нем писали почти все газеты. Я перечисляю это не ради жалости. Я перечисляю, чтобы вы поняли, о чем я прошу. Мне не нужна «крыша». Не нужны подряды, льготы, покровительство торговле. Мне нужно одно: спокойно вести свое дело в родном городе. Знать, что мои близкие будут в безопасности и что «Лавку Чудес» не ждет очередной поджог или что похуже.

Пальцы его остановились.

– «Лавка чудес», – сказал он медленно. – Постойте. Голограф моей тети, Марии Петровны. Вещь, за которую в этом городе не взялся ни один мастер. Лука Фомич докладывал: починил хозяин «Лавки чудес» с Тихого канала. Это были вы?

– Да, это была моя работа.

– Вот как. – Он побарабанил пальцами по сукну, и убрал руку. – Признаюсь, это меняет тон разговора, господин Воронов. Но не его суть. Что именно вам известно?

Все, что я знал, я знал из письма Морозова. И пересказал так, как получил: полно, ничего не придерживая.

– Ваша супруга начала терять зрение около двух лет назад. Это не тайна, об этом говорил весь город. Полгода назад врачи поставили диагноз: сухотка зрительного нерва. Причина в опухоли, там, куда не дотянется ни один хирург. Лучшие столичные целители разводили руками. К нынешнему дню княгиня почти слепа.

– За исключением точного диагноза пока вы пересказываете газеты.

– Дальше я знаю и то, чего в газетах нет. Например то, что вы искали. Вы поняли, что ни магия, ни колдовство не вернут ей зрение и что надежда осталась одна: артефакторика. По вашему слову подняли архивы, наши и соседних стран. И нашли. Незавершенный чертеж мастера Деннева, семидесятилетней давности, под названием «Око».

Князь взял печатку со стола и надел на палец.

– Продолжайте.

– Артефакт, который должен не помогать глазу, а быть глазом. Вы показывали чертеж разным мастерам, но никто не взялся: вещь не достроена, сложность запредельная, соединение с живым человеком не решено вовсе, а в основу, на место хрусталика, нужен лиарит, камень, который почти не встречается. Вам отказали все. И вы с княгиней… – я запнулся, но договорил, – смирились.

В кабинете стало очень тихо.

– Меня в число тех мастеров не позвали, – сказал я. – Моя репутация для таких приглашений пока мала. Поэтому я пришел сам.

Князь поднялся, отошел к окну и постоял спиной ко мне. Когда он обернулся, лицо у него было прежнее, ровное, только голос сел на полтона.

– Я не афишировал поиски. О них знало меньше десяти человек, не считая тех мастеров, ну и, разумеется, тех, кто участвовал в поисках. – Он вернулся за стол. – Хорошо. Допустим, вы знаете. Голограф был славной работой, не спорю. Но голограф, господин Воронов, и «Око» – вещи очень разные. Вы не правы в одном: за «Око» брались. Пытались его расчитать, создать прототип хотя бы. Безуспешно. Почему вы сможете?

– Для остальных это был просто заказ: тяжелый, рискованный, в случае неудачи бьющий по имени. – Я подался вперед. – А для меня это – практически условие жизни. Те, кто взялся за меня, не остановятся. Пожар их отпугнул, но они вернутся, я знаю это так же твердо, как свое ремесло. И когда они вернутся, я хочу воевать с ними, а не гадать, кто и когда в моем родном городе может напасть на меня или моих родных. Мне не нужна ваша помощь в этой войне, ваша светлость. Мне нужен тыл. Остальное я сделаю сам.

Он вдруг усмехнулся, коротко, в бороду.

– Сам, значит. – Он покачал головой. – А вы игрок, господин Воронов. Ладно. Мои условия. Вы получите копию чертежа. Я даю три месяца: в эти три месяца ни одна собака в Грозове не тронет ни вас, ни ваших людей, ни вашу торговлю. Через три месяца вы покажете мне прогресс. Не готовую вещь, конечно, я не ребенок. Будет прогресс, будет и новый срок. – Он положил обе ладони на сукно. – Но также запомните. Полгода назад я похоронил надежду. Мне это далось дорого, ей еще дороже, но мы справились и научились жить дальше. Сегодня вы эту надежду выкопали. Если окажется, что зря, я вам этого не спущу.

– Я понял, ваша светлость. И благодарен вам за доверие, которое пока ничем не заслужил.

– Не благодарите. – Он поднялся, и я следом. – Оправдайте.

Руки он мне не подал…

[Милый. Ты только что пообещал вернуть слепой женщине глаза. Я с тобой до последнего контура, но, пожалуйста, давай мы это потянем.]

В Лавку я вернулся к сумеркам. Зал уже закрыли, наверху, в комнате отдыха, горели лампы и стоял чай, и рассказ мой занял от силы десять минут: сделка заключена, у нас три месяца тишины.

– Мне все это не нравится, – сказала Ася. Она стояла у буфета, скрестив руки. – Не князь, я имею в виду. Морозов. Мы действуем по плану человека, который… который нам враг. Был врагом, по крайней мере. Я даже не знаю, как правильно сказать, и это само по себе плохо. Петя, почему мы ему верим?

– Мы не ему верим. Мы верим доводам из его письма. Которые никак не получится трактовать двояко.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Хорошо, – сказала наконец. – Но если этот план начнет пахнуть ловушкой, я буду требовать остановки. И спорить со мной будет бесполезно.

– Принято.

– Ладно. – Сема подался вперед, и стул под ним пискнул. – Сделка есть. Дальше что?

– Дальше Москов, – вздохнул я.

Тишина вышла короткая, но выразительная.

Москов – вариация Москвы этого мира. Второй по величине город империи. И если Новоград был центром торговли, то Москов был главным политическим руслом, по которому в империю и из империи двигались соглашения, союзы и ультиматумы, по большому счету, во все точки планеты.

Однако этот город не был столицей, в чём заключалось главное отличие. Екатеринград располагался значительно дальше на восток, и туда добираться было гораздо дольше.

С этими мыслями выложил на стол блокнот.

– По информации Морозова, лиарит можно достать только там. И там же вроде как единственное место, где мы с ним сумеем встретиться так, чтобы об этом не узнали Навский, Устюгов и компания.

– Сегодня семнадцатое декабря, – сказала Азалия, прикинув по пальцам. – Девять дней дороги. Если отправиться сейчас, приедешь под самый праздник.

– Значит, Новый год встретим в Москове.

Слово повисело над столом. Варя опустила глаза в блокнот, который машинально придвинула к себе, и принялась выравнивать карандаш по его краю.

– А если наоборот? – спросила Ася. – Сначала чертежи, материалы, а в Москов уже в январе?

– Я об этом думал всю обратную дорогу от князя. Не выходит. – Я раскрыл блокнот на середине, испещренной пометками. – Смотрите. Основные схемы я уже прошел. Вещь собирается вокруг лиарита: он стоит на месте хрусталика, от его свойств пляшет вся оптическая часть, а я этого камня не держал в руках ни разу. Без него любой мой расчет превращается в гадание. Остальные материалы соберу за пару дней, ничего особо редкого в списке нет. И главное. Три месяца звучит щедро, но для такой вещи это очень мало. По первым прикидкам, на одни контуры уйдет не один десяток попыток, прежде чем они лягут идеально, а каждая попытка это часы работы. Каждый день, который мы просидим в ожидании, я потом не верну.

– То есть выбора на самом деле нет, – подытожила Азалия.

– К сожалению, – кивнул я. – Вопрос по сути лишь в том, кто едет со мной.

– Я, – сказали Ася и Сема одновременно.

– Я тоже, – сказала Варя.

– И я, пожалуй, могла бы быть полезной, – начала Азалия. – В Москове превосходные архивы…

– Стоп. – Я поднял ладонь. – Все не поедут. Князь купил нам три месяца тишины, и эти три месяца Лавка должна как можно активнее торговать, а не стоять с замком на двери. Мы и так очень сильно просели за осень. И в зале нужны минимум двое.

– Тогда я остаюсь, – легко сказала Азалия. – Мне, признаться, и уезжать не особо хотелось.

– Ася или Сема должны ехать обязательно, – продолжал я. – Для подстраховки. А лучше оба: дорога дальняя, город чужой.

– Понятно, – ровно сказала Варя. – Двое в зале это Азалия и я. – Она выпрямилась и положила карандаш точно по краю блокнота. – Я остаюсь. Раз надо для дела. На новый год отправь мне письмо, только обязательно…

– Не надо, – сказал я с улыбкой.

– Что не надо?

– Жертвовать собой не надо. По дороге от князя я заехал к Николаю и Ларе. Она согласилась помочь с торговлей. Раз она все равно живет у Николая и ее квартира стоит закрытой, приемов никаких.

Варя смотрела на меня секунды три. Потом отодвинула блокнот и сгребла меня в охапку.

– Ты!.. – Дальше слова у нее кончились, и она просто стиснула меня так, что ребро вежливо напомнило о себе.

[Осторожнее с мастером, милая, он у нас еще не до конца целый!]

– Я еду в Москов! – сообщила Варя куда-то в мое плечо, всем сразу.

– Едешь, – подтвердил я. – Только выпусти меня, дышать хочется.

– Москов, – мечтательно сказал Сема. – Говорят, там пекут калачи размером с колесо.

– Я тут за всем присмотрю, – пообещала Азалия, шаря по карманам, вероятно, в поиске очков. – Все будет в лучшем виде.

«Лад, ты ведь?..»

[Присмотрю за обеими, конечно, не переживай, милый.]

– Собираться начинаем сегодня, выезд завтра с утра, – сказал я. – И, Азалия. На вас с Ларой остается не просто торговля. На вас остается весь дом.

Азалия кивнула, серьезно, без улыбки.

– Справимся.

Сборы заняли весь вечер и утро.

Инструмент я укладывал сам: плоский несессер, походный набор резцов, камертон. Чертеж «Ока» в тубусе с гербовой печатью я завернул в клеенку, поверх в холст и уложил на самое дно: самая ценная бумага на данный момент в этом доме поедет в максимальной безопасности.

Сема таскал вниз ящики и корзины, Варя укладывала теплую одежду, Ася шла следом со списком и вычеркивала.

– Тулупы. Валенки. Печка каретная… Сема, зачем третья корзина?

– Это не мне. Это нам. Девять дней пути, Ась. Люди в дороге едят.

– Давай по честному, ты ведь сам почти все съешь. И хватит уже этого так стесняться, все знают, что ты сейчас за четверых ешь и это никого не смущает.

– Ну… ладно, – Сема смущенно потер затылок. – Но я не буду против поделиться!

– Я знаю.

Хоня проинспектировал каждый ящик, устраиваясь сверху ровно на то время, пока ящик был всем нужен, а к обеду перебрался на прилавок: оставался он на хозяйстве, при Азалии, и, судя по посадке, к обязанностям уже приступил.

Жаров пришел к полудню, по моей записке. Выслушал про внезапную командировку, кивнул.

– Москов, значит. Надолго? – спросил он.

– Как пойдет. Думаю, не меньше месяца. Марк, просьба. Пока нас нет, приглядывай за Азалией и Ларой. Лавка теперь на них двоих.

– Буду заходить почаще. – Он вырвал листок из своей книжки, написал и положил на прилавок. – У лавки дежурят люди МОЛОТа, но если вдруг что-то случится, оставь им мою метку.

– Уже, – кивнул я.

– Ну и нечего волноваться тогда. – Он покосился на Азалию, которая уже перекладывала по-своему книгу учета. – Да, волноваться не стоит… не стоит…

Зашла Лара, посмотреть хозяйство до открытия. По залам она прошла медленно, трогая полки кончиками пальцев, у витрины с особыми вещами остановилась.

– Николай сказал: продавать активно и подороже, а у тебя какие наставления, Петь?

– В целом я не против, – хмыкнул я, – только ничего никому не впаривай.

– Ты за кого меня принимаешь⁈ – наигранно возмутилась она.

Выезжать собрались около часа, в больших четырехместных санях. У порога я задержался последним.

[Езжай, милый. И не смей там работать ночами напролет: Ася мне доложит, даже если ты будешь «забывать» часы.]

– У тебя везде глаза.

[У меня везде родные люди. Это лучше.]

По свежему снегу полозья пошли легко. Грозов проплыл мимо заставы дымами и колокольнями, и дорога застелилась вперед, белая, укатанная.

Полозья шли по накату зимнего тракта, лошадей на станциях меняли без задержек. За первый день мы прошли больше ста километров. Мороз стоял крепкий, но сухой.

Под овчинами, с каретной печкой в ногах, ехалось сносно, а местами и хорошо: Варя дремала у меня на плече, Сема с Асей о чем-то спорили так мирно, что спор угадывался только по редким взмахам Семиных рукавиц.

Я работал. Блокнот держал на коленях, пока хватало света, а на станциях расстилал кальки прямо на столах. Схемы Деннева поддавались туго: мастер писал их для себя, своими условными знаками, и половину обозначений приходилось не читать, а разгадывать.

К третьему дню у меня набрался словарь из сорока двух его значков и первая связная страница расчетов. Без лиарита сильно больше я бы не смог вытянуть, но, раз его не было, можно было по крайней мере попытаться просчитать разные варианты развития событий, чем я и собирался заняться дальше.

[Тридцать девятый значок все-таки не фильтр, милый. Посмотри, как он стоит на четвертом листе: всегда после узла, никогда до.]

– Молодец. Развязка, а не фильтр.

[Мы молодцы.]

Вечера на станциях выходили короткие. Ужинали вместе, потом Ася с Варей садились за карты, на вторую ночь к ним втянули Сему, а на третью меня, оторвав от блокнота в шесть рук. Играли в дурака на желания.

Маячки работали исправно, и Лавка была с нами весь путь: будила Сему на станциях и вела с Варей какие-то свои разговоры, от которых та таинственно замолкала при моем приближении.

– Заговор? – спросил я на третий день.

– Подарки обсуждаем, – честно ответила Варя. – Тебе нельзя.

На третий вечер встали на ночлег в большом селе, на постоялом дворе при тракте. Внизу, в общем зале, было тепло и людно от проезжего и ямщицкого народа, над столами стоял пар от щей.

Нам накрыли в углу. Я ел, не отрываясь от блокнота, прислоненного к кувшину, и в разговор вступал невпопад.

– Петь, тебе капусты? – спросила Варя.

– Нет, это слишком большой шаг… – пробормотал я, спохватившись только через пару секунд. – Прости. Да, можно.

К столу подошли. Шаги я слышал краем уха, но головы не поднял: мало ли кто ходит в общем зале.

– Доброго вечера, господа.

За нашим столом стало очень тихо. Ася замерла с ложкой на весу. Сема медленно, очень медленно положил обе руки на столешницу. Я поднял голову и нахмурился.

Возле нашего стола, с шапкой в руке, стоял Виктор Морозов.

– Добрый вечер, – сказал я и закрыл блокнот. – Вы рано, Виктор Петрович.

– Добрый вечер, Петр Алексеевич, – кивнул он. – Ну, что, готовы к ограблению?

Глава 8

Слово повисело над столом вместе с паром от щей.

– Какому еще ограблению? – спросил Сема, не убирая рук со столешницы.

– Виктор Петрович, вероятно, шутит, – сказал я, понимая, что никакой шуткой там и не пахнет. – Юмор у него всегда был… своеобразный.

– Считайте, что пошутил. – Виктор взял свободный стул от соседнего стола, развернул и подсел к нам, не дожидаясь приглашения. – Не помешаю?

– Вы уже, – сказала Ася.

– Я вижу, мне тут не рады. Это справедливо.

– Рады это не то слово, которым я бы описала свои чувства. – Ася говорила негромко, спокойно, и от этой ровности было холоднее, чем от крика. – У вас крепкие нервы вот так просто к нам садиться.

– Крепче, чем хотелось бы. – Виктор положил шапку на край стола. – И все-таки я здесь по вопросу, а не мириться. Я приехал по делу, о котором вы уже знаете, – сказал он. – И приехал один. Если угодно, могу показать руки.

– Стоп. – Я положил ладонь на стол, обрывая Асю, у которой уже собралось что сказать. – Ребята. Продолжайте ужинать. Мы скоро вернемся. Виктор. Наверх. У меня есть номер и есть вопросы. – Я поднялся. – Идемте.

Он поднялся без слова, взял шапку со стола и пошел за мной к лестнице.

Ступени были крутые, стертые посередине до блеска. Пока мы поднимались, я складывал в голове то, что уже знал из письма, которое пять дней назад вручила мне девушка.

Виктор писал коротко и по существу. Он знал, в каком я положении. Знал про Ложу, знал про Навского с Устюговым. Знал он и то, что тем двоим известна наша с ним прошлогодняя война, и что через посредников они уже предлагали ему встать против меня заодно. Он отказался. Не из симпатии, в письме это было сказано прямо: я был нужен ему живым, потому что только я открою кабинет Апостофина в стенах Лавки. Не зная, кому в Грозове можно верить, и не желая, чтобы связь между нами заметили, он разложил для меня несколько приманок, и одну я проглотил: перепуганный клиент Вячеслав был его работой. А поскольку ему требовалось, чтобы я не просто уцелел, но и вскрыл кабинет как можно скорее, он и предложил помощь.

Все это я держал в голове, поднимаясь по крутой лестнице за человеком, которого еще год назад с удовольствием сдал бы страже. Остальное он изложил в письме тоже, и оно меня в целом устраивало: и то, что он не тронет никого из моих, пока я работаю, и то, что расходы он берет на себя.

Не устраивало одно: я по-прежнему не знал, где в Москове взять лиарит. Про это в письме не было ни слова, только обещание сказать при встрече, с глазу на глаз. И это было подозрительно, особенно с учетом его слов про ограбление.

Коридор наверху был низкий, с чадящей лампой в дальнем конце. Я отпер свою дверь и пропустил Виктора вперед. Зажег свечу, мы сели на два стула друг против друга.

– Где лиарит? – спросил я.

Виктор чуть приподнял брови.

– Мне нравится ваш подход. Без предисловий. – Он положил шапку на колено. – Лиарит вставлен как украшение в корону, которую несколько столетий назад французский король поднес нашему тогдашнему царю. Корона сейчас в государственном историческом музее.

– Слиток лунного серебра мне продали, – сказал я. – Корону из государственного музея мне не продаст никто. И не подарит.

– Именно поэтому я и сказал про ограбление.

[Милый.]

– Значит, внизу вы правда не шутили. – Я отодвинулся от стола. – Нет. На этом разговор можно заканчивать. Я артефактор, а не медвежатник.

– Я и не предлагаю красть корону. За нее нас из-под земли достанут, я не безумец. – Он подался вперед. – Но лиарит в ней – это единственный кусок нужного для «Ока» размера, о котором известно точно. Второй придется искать наугад, и никто не скажет, сколько на это уйдет: год, два, пять.

– Если меня возьмут в московском музее, князь не станет меня выручать. Он от меня отречется первым, и будет прав.

– Если возьмут. – Виктор пожал плечами. – Но не возьмут.

– Даже если брать только камень, пропажу увидят. Музей это не чердак. Хватятся, поднимут стражу.

Вместо ответа Виктор сунул руку в карман, достал что-то и положил на стол между нами. В свете свечи вспыхнул крупный изумруд, ограненный, тяжелый.

Я взял его. Камень лег в ладонь холодной каплей.

– Без наполнения маной лиарит от изумруда почти не отличить, – сказал Виктор. – Собственно, потому что лиарит и есть изумруд. Обычный изумруд, который тысячи лет пролежал там, где земля сама сочилась маной. Вы подмените один камень другим, огранив мой под нужную форму, и никто, кроме мастера с манощупом, не увидит разницы. – Он выпрямился. – И еще. Сегодня двадцатое декабря. Главный зал музея каждый год готовят к празднику, а корону на это время сносят в тайник. Хранилище это стерегут крепко, но проще, чем парадный зал. Лучшего окна не будет до следующей зимы.

Я держал изумруд на ладони и смотрел не на него, а на Виктора. Это было слишком просто.

[Милый, камень настоящий. Такими не разбрасываются просто так. Он тебе что-то недоговаривает.]

«Согласен, Лад».

Камень такого размера должен был стоить целое состояние. Год назад он был готов развалить мое дело, а теперь привез с собой камень ценой в целую улицу? Серьезно?

– Хорошо, – сказал я и положил изумруд обратно на стол. – Допустим, подмена меня устраивает. Чисто, без крови. Но я не сделаю ни шагу, Виктор, пока вы не скажете мне правду. Настоящую. Зачем вам это все. Такие деньги, такой риск, такая спешка. Скажете, и мы поедем в тот музей. Не скажете, и я лучше потрачу полгода на поиски второго лиарита.

Виктор откинулся на стуле.

– Я же написал вам. Мне нужен кабинет Апостофина. Разве этого мало? Всякий делец на моем месте…

Я встал.

– Не хотите говорить, дело ваше. Мы разворачиваемся. Завтра поедем обратно в Грозов, буду искать лиарит другими путями. Спокойной ночи.

Я взял свечу и пошел к двери.

– Лене стало хуже.

Я остановился, не оборачиваясь.

– Два приступа за последний месяц. – Голос за спиной изменился, из ровного стал сухим, будто по нему провели наждаком. – Тяжелых. Первый ночью, второй среди бела дня, прямо при мне. Я держал ее за руку и чувствовал, как она уходит. Ее откачали, стабилизировали, но… – он запнулся, и в этой запинке было больше, чем во всем письме, – целители сходятся на одном. Год. Может быть, два, если очень повезет. А может быть всего лишь до весны…

Я обернулся. Виктор сидел, глядя не на меня, а в стол. Год назад он казался мне машиной для достижения целей, холодной и точной. Сейчас за столом сидел уставший человек, которому некуда было деть свою беду.

– Панацея Апостофина, ради которой я столько лет рыл землю, может лежать в двух шагах. В его кабинете, в вашей Лавке. За дверью, которую я не могу открыть, а вы не хотите. И пока я торгуюсь с вами о камнях, время идет. Ее время. – Он вдруг выпрямился, и голос снова выровнялся, вернулся в деловое русло, будто он сам себя одернул и застыдился сказанного. – Впрочем, это уже сантименты. Факт в том, что я заплачу за скорость чем угодно. Изумрудом. Чертежом. Собственной шкурой. Мне нужна ваша Лавка, которая растет так быстро, как только может. Вот и весь мотив, Петр Алексеевич. Довольны?

Я вернулся, поставил свечу и сел напротив. И долго смотрел ему в глаза, ловя то, что человек почти не умеет подделывать. Виктор смотрел в ответ, устало и прямо, и я ему поверил. Или почти поверил, возможно.

– Знаете, в чем разница между нами, Виктор? – сказал я наконец. – Я никогда не отказываю в помощи людям, которым она нужна. Никогда. Начни вы сегодня не с приманок, не с изумруда, а вот с этого, с сестры, я бы не стал ни торговаться, ни разыгрывать вашу беду себе на пользу. Я бы просто помог.

Виктор коротко отмахнулся, как отгоняют муху. Он подобрал изумруд, повертел и снова положил на стол, теперь ближе к моему краю.

– Если возьмете, значит, мы договорились.

– Договорились. – Я взял камень. – Но условия ставлю я. Мои люди в деле участвуют только там, где я скажу, и уходят по первому моему слову, если что-то пойдет не так.

– Как угодно. – Виктору, кажется, было все равно, лишь бы я сказал «да». – Что дальше?

– Дальше мы едем в Москов вместе. Я хочу своими глазами увидеть этот музей, прежде чем решу, лезть в него или нет. И если я увижу, что дело безнадежно, я разворачиваюсь, потому что из тюрьмы я не помогу не княгине, ни вашей сестре, ни себе самому. Это честно?

– Честно. – Он поднялся, взял шапку. – Вы увидите музей. И вы согласитесь, Петр Алексеевич. Не потому что я вас уговорю, а потому что вы уже все решили.

[А он не дурак, милый. Мы, конечно, то всегда знали, но тем не менее.]

Я не ответил. Отчасти потому, что отвечать было нечего.

* * *

В Москов мы въехали на шестой день пути, к вечеру.

Огромный по местным меркам, тут, если верить справочникам, жило около семисот-восьмисот тысяч человек. Он не был прямо похож на Москву Земли, по крайней мере не так, как Грозов походил на Питер. Тут было куда больше восточных мотивов из-за того, что через Москов шла торговля с арабскими странами.

Тем не менее я увидел еще издали кремлевские зубцы над рекой, увидел как будто бы знакомые улицы, парки и проспекты. В Москве я бывал не часто, и больше по делам, так что не ощущал того же родства, что было в Грозове, но я все равно снова испытал то самое странное чувство узнавания незнакомого, коробящее и щемящее одновременно.

Заселились мы в большие меблированные комнаты на тихой улице у Замоскворечья: несколько комнат под одним замком, взятые на всех сразу. Так было и удобнее, и незаметнее: пятеро приезжих, снявших угол на праздники, ничем не выделялись среди тысяч таких же.

Наутро мы пошли в музей.

Государственный исторический занимал целый дворец на площади, внутри было людно и тепло уже почти по-праздничному. Мы ходили от витрины к витрине, охали, где полагалось охать, а я работал перстнем, тихо, не поднимая руки.

Музей был защищен по последнему слову артефакторного ремесла. Под каждой значимой витриной находился весовой контур. Поверх лежала манная сеть, реагирующая на любую магию. По залам были расставлены датчики движения. А на дверных проемах стояли рамки, считывающие ману входящего и всех артефактов при нем, реагируя на слишком мощные вещицы.

Я задержался у одной такой рамки, изображая интерес к лепнине над дверью. Перстень позволял замаскировать себя самого в кокон из пустоты, но с чем-то крупным тот же трюк я бы уже не провернул. Значит, рамки надо будет либо обходить, либо гасить.

Задачка была явно не из простых.

– Красиво, правда? – сказал я вслух Варе, кивая на витрину, мимо которой шел смотритель. – Я про оклад. Работа тонкая.

– Очень, – согласилась Варя, подыгрывая, и добавила тише, одними губами: – Ты все запоминаешь?

– Все.

Центральный зал, где должна была встать новогодняя ель, еще был закрыт. Все шло ровно так, как обещал Виктор: главный экспонат снесли в хранилище до праздника.

Это было хорошей новостью и плохой разом.

Хорошей, потому что в хранилище не было толп и дверных рамок, и глаз там было куда меньше. Плохой, потому что теперь я не мог увидеть корону вблизи. А увидеть ее мне было нужно позарез.

Виктор подготовился и нашел несколько светописей коллекции, в том числе и тех, где была запечатлена корона. Но толку было мало. Светопись, даже хорошая, это не то, что я привык держать в руках в прошлой жизни: не резкая карточка, где виден каждый волосок.

Разобрать по нему точную огранку камня было невозможно. Хуже того, лиарит на короне не был главным. Он сидел не спереди, среди крупных самоцветов, а сзади, на затылочной дуге, а снимали корону, понятно, почти всегда с лица.

Заранее выточить изумруд было невозможно. Огранка того, чтоо предоставлял Виктор, была явно похожа, но точную форму я узнаю только когда возьму корону в руки, в хранилище ночью.

И доводить подмену до ума придется там же, что было далеко не просто даже для профессионального ювелира. Я, конечно, тоже в этом понимал немало, часы с драгоценными камнями были моими очень частыми гостями, к тому же артефакты и магия должны были помочь ускорить процесс, но это все равно обещало быть очень непросто. А еще для этого нужен был особый инструмент, которого у меня не было.

Виктор, однако, сказал, что об инструментах уже тоже позаботился.

* * *

Нужный человек пришел следующим вечером, в сумерках.

Он был немолод, сильно за шестьдесят, сухой и опрятный, в неприметном сером пальто. Лицо тоже было неброское и усталое. В руках он нес две крупные кожаные сумки.

– Знакомьтесь, – сказал Виктор. – Шершень.

Варя, сидевшая у окна, застыла.

– Шершень, – повторила она тихо. – Тот самый? Который…

Она осеклась, а потом все-таки договорила, глядя на старика во все глаза:

– Лет тридцать орудовал один вор. Драгоценности, только самые дорогие, только самые невозможные. Россия, Франция, Италия, Англия, его даже за океаном, в Конфедеративных Штатах, поминали. И его так и не поймали ни разу. И подписывался он всегда одинаково, оставлял на месте засушенную осу. Шершень.

Старик выслушал это с вежливым, чуть скучающим вниманием.

– Барышня начиталась газет, – сказал он мягко. – Газеты много чего пишут. Куда я могу это все поставить?

Стол ему показали и он начал выставлять на него принесенное, по одному предмету, аккуратно. Плоский футляр с отмычками тонкой работы. Моток шнура, легкого и прочного на вид. Круглую коробочку, в которой, судя по тому, как он с ней обращался, было что-то хрупкое.

И, в числе прочего, кожаный чехол, а в нем, когда он раскрыл, оказался портативный ювелирный аппарат для огранки. Дополнительно к нему шел набор инструментов: крохотные тиски и лупы, боры и круги. Все ухоженное, все блестящее.

– Вот этим, – Виктор кивнул на набор, – вы и выточите камень.

Я присел и осмотрел набор. Инструмент был хорош: таким действительно можно было справиться, если руки на месте.

– Инструмент годится, – сказал я. – Спасибо.

– Не мне, – отозвался старик. – Я его просто принес.

– И еще одно, Петр Алексеевич, – отведя меня в сторону, Виктор сказал это ровно, но я по тону понял, что сейчас будет то, что мне не понравится. – Шершень идет с нами. В музей.