Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Он вышел в третьем часу ночи, на нашей с Асей смене.

[Милый! Идет. И слушай… он взял меня с собой. Я еду у него в кармане!]

Вести его было не нужно. Маячок покачивался у него в кармане и рассказывал сам, куда тот идет. Я поднял Сему через его маячок, Сема поднял остальных; Виктору сказали одно слово: пора.

Для начала Шершень пошел на Лиственную.

[Та подворотня. Стоит. Рука в щели… Нашел рычаг. Рычаг опущен, милый. Он его не трогает. Просто держит на нем руку.]

– Что он делает?

[Ничего. Стоит и смотрит в одну точку. Долго уже. Я не слышу, что он чувствует, через маячок так нельзя. Но стоит он очень неподвижно.]

Ну, что еще мог чувствовать? Рычаг, который он оставлял поднятым, был опущен. Кто-то нашел дернул его. Для Шершня это могло значить одно: угроза из железки не блеф.

– Он готов, – сказал я Асе. – В идеальной кондиции.

Дальше старик уже не берегся. Он пошел через ночной город быстрым шагом, то и дело срываясь на бег, срезал дворами, и Лавка едва успевала называть повороты. Его путь лежал почти на другой конец Москова и кончился там, где я не ждал: у кладбищенской ограды.

Спасское кладбище.

Глава 15

Он прошел ворота через пролом в ограде и остановился в глубине, у могилы под гранитной плитой.

[Плита, милый. Она сдвинута. Не отвалена, а отъехала в сторону, на ладонь. Он этого ждал… нет, не ждал. Он на нее смотрит так же, как на рычаг смотрел.]

Вот что делал рычаг на Лиственной. За полгорода отсюда он отпирал камень: сдвигал плиту, открывал ход. Проверка рычага была проверкой замка. И замок оказался открыт.

Мы взяли последние два квартала бегом. Сема догнал нас у пролома, за ним, отстав на минуту, спешили Виктор с Варей.

Плита была сдвинута уже во всю ширину. Под ней, там, где полагалось быть гробу, черным колодцем уходила вниз каменная лестница, и снизу, из глубины, слабел удаляющийся свет.

– За ним, – сказал я. – Сема первый.

Лестница была узкой, в одного человека, и глубокой: ступени шли и шли. Свет внизу дернулся, замер, и темноту распорола вспышка.

Шершень стрелял вверх по лестнице из мана-пистолета, и в каменной трубе каждый выстрел бил по ушам, как молот. Но Ася уже держала перед Семой огонь: косой полог пламени, в котором разряды вязли, теряли цвет и доходили до Семы бледными, обессиленными. Они рвались о его плечи искрами, и Сема даже не сбился с шага.

Ему понадобилось четыре секунды. На пятой он смял старика, мягко, как заворачивают хрупкое, вдавил в лестницу и вынул из его пальцев пистолет.

Мы спустились следом, и последней сошла Варя, держась за плечо Виктора. Лестница здесь расширялась в площадку перед низкой дверью, окованной железом. Дальше Шершень уйти не успел.

Фонарь Виктора осветил пролет: Шершень сидел на ступенях, прислоненный спиной к стене, и смотрел на нас снизу вверх. Мана-пистолет Сема держал стволом вниз, на отлете.

Старик дышал тяжело, но лицо было по-прежнему спокойное. Он посмотрел на свои связанные руки, потом на дверь за своей спиной. И засмеялся. Негромко, скрипуче, качая головой, и смеялся долго, секунд десять, пока смех не перешел в кашель, а кашель в тишину.

– Ожерелье, – сказал он. – Я ведь из-за него пошел. Столько лет в завязке, и все спокойно, все хорошо. А про это ожерелье я думал еще тогда, в прежней жизни. Примеривался к нему дважды, но решил, что уже не стоит. Но когда мне сказали, что дело будет в этом самом музее… – Он развел связанными руками, насколько позволяла веревка. – Не смог отказать себе. В моем возрасте уже нельзя ничего хотеть, молодой человек. Это туманит голову. – Он посмотрел на Сему, потом на Асю, потом на меня, и в глазах у него был не страх, а почти уважительный интерес. – Чисто сработано, признаю. Хотя в молодости я бы в такую ловушку не попал, честное слово. Старый стал. Чутье стачивается, как зубы, этого не чувствуешь, пока не откусишь не то.

– Ты закончил? – спросил Виктор.

– Почти. – Шершень перевел на него взгляд и улыбнулся почти ласково. – Осталось напомнить господам то, что господа и так знают. Сдать меня вы не можете. В ту секунду, когда меня возьмет стража, я расскажу все. Мне терять нечего: мои года мне досидеть не получится в любом случае. А вот вам… Меня проверят, вас проверят, и корону проверят, хотя бы для порядка. Так что развязывайте, и разойдемся. Сойдемся на ничьей.

Виктор шевельнулся у меня за плечом, и я почувствовал, не оборачиваясь: он ждал этого момента с той самой ночи, когда стоял над обгоревшей тумбочкой. Я присел на ступеньку напротив, чтобы наши глаза оказались вровень.

– Мы это знаем, – сказал я. – Поэтому русским вас никто сдавать и не собирался. Мы с первого дня искали, кому вас отдать.

Он перестал улыбаться.

– Три дня назад мы сидели в городском архиве, – продолжал я. – Поднимали все ваши дела. Разные города, разные страны, музеи, осы на бархате. И в самых старых подшивках с новостями из Франции, нашлось одно дело, которое меня очень заинтересовало. Сокровищница Тюильри. Ночь приема в честь русского посольства. Голубой алмаз из коронных регалий, шестьдесят карат, граненный лилией. Утром на бархате пустой витрины лежала оса. Дело не закрыто до сих пор: его переоткрывают каждые пять лет, и награда в двести тысяч франков за вашу голову висит по сей день.

Шершень сидел неподвижно, и только пальцы его связанных рук медленно сжались. Сема переступил с ноги на ногу. Виктор молчал и смотрел на старика не отрываясь.

– А позавчера утром, – сказал я, – пока вы договаривались о нападении на наш экипаж, Виктор ходил решать один важный вопрос во французское консульство в Москове. И договорился. Французы получат вас. Вместе с Лилией, которую мы наверняка найдем за этой вот дверью. А взамен они не задают ни одного вопроса: ни как вас нашли, ни кто нашел, ни что вы делали в этом городе. И вывозят вас из страны самым скорым маршрутом, какой есть у консульства. Вы не увидите ни одного русского мундира, Шершень. Вам будет некому рассказывать про музей, ваше слово поедет с вами во Францию. Там оно не нужно никому. Там всем нужны только вы, чтобы расквитаться за унижение национального достоинства. Поднимай его, – сказал я Семе.

Сема взял старика под локоть и поставил на ноги так, будто поднимал стул. Мы спустились последние четыре ступени и встали перед дверью. Стальная, в две створки.

– Поищи у него ключи, – сказал я.

Сема обшарил пальто. Ключ нашелся во внутреннем кармане, крупный, на стальном кольце. А рядом с ключом, в том же кармане, лежал теплый латунный кругляш на шнурке.

– Мой, – сказала Ася и протянула ладонь.

[Ася! Наконец-то. Ты не представляешь, как скучно было ехать в этом кармане.]

Ася спрятала маячок под воротник и ничего не ответила, но лицо у нее стало другое.

Ключ повернулся в скважине легко, два оборота, но дверь не сдвинулась. Потому что рядом со скважиной в стали сидел второй замок: десять колец с цифрами, утопленных в корпус заподлицо.

Шершень засмеялся.

– Десять цифр, молодой человек. Десять миллиардов сочетаний. Будете подбирать тысячу лет. А силой… – он кивнул на Сему, – сталь в ладонь толщиной. Даже этот монстр не выбьет.

Сема примерился плечом, я остановил его рукой. Приложил ладонь с перстнем к стали, поверх колец. Металл был холодный и явно очень прочный, но в нем не было ни грамма магии. Так что я пошел сквозь него телекинезом: мимо корпуса, мимо оси, к первому кольцу.

– Я вас понимаю, – сказал я старику. – Правда понимаю. Механика – это нечто поистине чудесное. Особенно когда механизм сделан на совесть, с пониманием дела и того ради чего трудится мастер. Но прогресс не спрашивает, что нам нравится. За последние годы артефакты разошлись по всем дверям, от банков до курятников, и магия подтянулась следом, чтобы им соответствовать. Сегодня чистую механику можно ставить только на те двери, которые не жалко.

Кольцо сидело на храповике, и деление на нем было одно правильное из десяти; я повернул кольцо, и где-то в глубине, под пальцами, отозвался щелчок, который слышал только я.

Второе кольцо. Третье. Ладонь лежала неподвижно, только пальцы едва шевелились, и по виску у меня текло. Шестое кольцо чуть заело, я вернулся, подобрал заново.

Лукавил я, конечно. Без перстня этот фокус не дался бы и магу шестого ранга: слишком тонко и слишком глубоко за стальным листом. Но тезис свой я считал верным и готов был повторить его на любом суде мастеров. И сам я всегда старался идти в ногу со временем, что в прошлом мире, что в этом.

А еще это был отдельный, ни с чем не сравнимый способ помучить Шершня: не пыткой, не угрозой, а тем, что у него на глазах ломается то, во что он верил всю жизнь.

Шершень перестал улыбаться. Он не смотрел мне в лицо. Он смотрел на мою ладонь.

Десятый щелчок был громче остальных: язык замка ушел в корпус, и дверь чуть подалась вперед сама, под собственной тяжестью.

– Прошу, – сказал я и толкнул створку.

За дверью был зал. Квадратный, шагов двадцать в каждую сторону, с высоким потолком, поддерживаемым несколькими колоннами, и по всему залу рядами стояли постаменты.

А на них лежали вещи. Украшения в раскрытых футлярах, оружие на подставках, свитки в стеклянных трубках, что-то в мехах, что-то в бархате. Фонарь Виктора выхватывал их по одной.

А посреди зала, между постаментами, стояла карета. Целиком, с колесами, с гербом на дверце, с облучком. Я обошел ее кругом. Потом посмотрел на дверь, в которую мы вошли, на ширину лестницы, снова на карету.

– Ни за что не расскажу, как ее сюда протащил, – сказал Шершень у меня за спиной. Его чуть высокомерный голос почти вернулся. – Хоть режьте.

– Да как-то и не особо хотелось, – фыркнула Ася.

Варя прошла вдоль рядов и замерла у одного из постаментов. Потом она сказала очень тихо:

– Петя, это та самая.

Лилия лежала под стеклянным колпаком, на черном бархате. Голубой камень размером с грецкий орех, граненный в шесть лепестков, и в свете фонаря он был не голубой, а синий.

Я снял колпак, взял камень двумя пальцами, подобрал на соседнем постаменте пустой футляр с бархатным ложем и уложил Лилию туда. Крышка закрылась с тихим щелчком.

– Тридцать пять лет, – сказал Виктор. Он стоял у кареты, руки в карманах, и смотрел не на камень, а на старика. – За такую вещь можно было купить половину этого города.

Он преувеличивал для драматизма, конечно, но стоимость Лилии и правда должна была исчисляться в сотнях миллионов рублей.

– За такую вещь нельзя купить ничего, – сказал Шершень зло. – В этом и смысл.

Мы продолжили осмотр. Зал был квадратный, и в правой от входа стене темнел проход. Мы прошли его втроем: я, Сема и Ася, с фонарем. Через несколько метров коридор уперся в еще одну дверь.

Массивная створка из темного металла, от пола до свода. По поверхности шел рельеф: львиная голова, гривастая, с открытой пастью, вырезанная так, что каждый волос гривы казался настоящим. А посередине, под дверной ручкой и тяжелым запором, виднелась замочная скважина, огромная, с мою ладонь.

Я потянулся к ней перстнем и уперся в стену. Не в экран, как на квартире, где глухота была ровная и мертвая. Здесь стена была живая, плотная, и она отодвинула меня, как отодвигают ребенка от печки, бережно, но неумолимо.

– Что это? – спросил я Шершня, обернувшись через плечо.

Он пожал плечами.

– Не знаю. Она тут была, когда я нашел это место. Что за ней, не знаю тоже. Я пробовал открыть ее тридцать лет. Тонко, грубо, кислотой, порохом. Она даже не поцарапалась.

– Без ключа, – сказал я, глядя на скважину, – тут, скорее всего, никак.

– Дайте я попробую, – сказал Сема, кажется, до сих пор уязвленный словами Шершня.

Он отодвинул нас, примерился и ударил. Дверь не дрогнула. Ни звука, ни вибрации, будто он ударил в огромную скалу. Сема отступил, тряся кистью, и Ася посмотрела на него с укором.

[Мальчик мой, ты бы еще лбом попробовал.]

На этом схрон, собственно, кончился. Шершень, конечно, был очень известным вором, но он не был чудотворцем, чтобы наворовать сотни предметов искусства. Я вернулся в зал, взял футляр с Лилией:

– Сема, Виктор. Вы ведете его во французское консульство вместе с камнем. Встретимся в номере.

Виктор кивнул. Сема взял старика под локоть. Мы поднялись той же лестницей. Над плитой, в черном небе, уже не было ни одной звезды: шел снег.

* * *

Отделение стражи стояло на нашем пути, в трех кварталах от кладбища. У крыльца висел жестяной ящик для заявлений. Я на ходу вырвал из блокнота лист, написал адрес домика в трущобах, добавил две строки про подпол, связанного человека и ящик с оружием, сложил и опустил в прорезь.

Илья-курьер, конечно, был не лучшим человеком, но остаться в подполе неизвестно на сколько он не заслужил.

Музей ночью стоял такой же тихой громадой, как в ночь дела, и над парадным крыльцом горел тот же дежурный фонарь, и на этот раз мы подошли прямо под него. На крыльце стояли двое в шинелях, и в вестибюле за стеклом мелькал третий.

– Музей закрыт, – сказал первый, не дав мне открыть рта. – Приемные часы с десяти.

– Мне нужен директор.

– Директор спит. Завтра с десяти.

– Это важно, уверен, он меня выслушает. Передайте ему, что найдено хранилище украденных Шершнем сокровищ. Дело срочное.

Охранники переглянулись. Второй посмотрел на меня еще раз, внимательно, на Варю, на Асю.

– Ждите, – сказал он и ушел внутрь.

Первый остался стоять, положив руку на рукоять, и смотрел на нас так, будто мы могли унести крыльцо. Варя переступала с ноги на ногу, Ася смотрела на фонарь.

Директор сбежал по лестнице через четыре минуты. Он был в домашних туфлях и в накинутом на плечи пальто поверх халата, с растрепанными седыми волосами, и первые его слова были не «здравствуйте» и не «кто вы», а:

– Где схрон?

– На Спасском кладбище, – сказал я. – Под надгробием. Мы можем показать.

Он выдохнул, провел рукой по лицу и как будто впервые нас увидел.

– Сколько там? Много?

– Полный зал. Я, кстати, Петр Воронов, мастер-артефактор из Грозова. Варвара Дмитриевна Ростовцева, искусствовед. Ефросинья, моя помощница.

– Простите. Простите великодушно, я… Лебедев, Владимир Сергеевич.

Он поклонился всем троим, поклон вышел неловкий. Охранник у двери стоял теперь навытяжку и смотрел в стену.

– Расскажите. Нет, сначала пройдемте, здесь холод, а мне надо одеться для дороги.

Я рассказал ему, стоя в вестибюле, ту версию, которая была удобна нам: гуляли по кладбищу, увидели сдвинутую плиту, спустились, нашли тайник, Варвара Дмитриевна узнала вещи из опубликованного списка похищенного, и мы поспешили сюда. Но ему, похоже, в целом было плевать. Его интересовало только то, что там лежит.

Он дернул шнур колокольчика, и на звон явился заспанный служитель; директор отправил его бегом за стражей, с запиской, которую написал на подоконнике, не садясь.

Половину прибывших велел ставить на посты по залам, по двое на зал, остальных забрал с собой. Старшему поста наказал никого в музей не впускать до его возвращения, «хоть бы и с бумагой от губернатора».

Второму служителю, появившемуся следом, приказал взять извозчика и поднять с постели Михаила Павловича, старшего хранителя, «с описью Шершня, скажи ему, с полной описью, он поймет».

Третьему приказал подать сани, две пары, к парадному. Пока он распоряжался, в вестибюле одну за другой зажгли лампы.

[Милый. Сема докладывает: Шершня у них приняли. У ворот консульства их ждали, вопросов не задали. Старика и коробочку утащили сразу, во двор, а Сему с Морозовым вежливо попросили идти домой.]

* * *

К кладбищу мы подъехали на трех санях, и стража оцепила могилу раньше, чем мы успели вылезти. Михаил Павлович Крылов приехал последним: пожилой, в бобровой шубе, из-под которой торчала ночная рубаха, с толстой папкой под мышкой.

Директор вошел в зал первым и остановился на пороге. Крылов вошел за ним и уронил папку.

Следующие несколько минут два немолодых человека ходили между постаментами будто дети в магазине конфет, и Крылов, подобрав папку, водил пальцем по описи и называл вещи, а директор поправлял его.

– Тридцать первый. Тридцать первый, Владимир Сергеевич, это же генуэзская камея, восемьдесят четвертый год!

– Восемьдесят третий. И глядите, кубок Апраксиных.

– Сорок девятый номер, чернь, эмаль, все на месте…

– Это не сорок девятый, – сказала Варя, не удержавшись. – Это пятьдесят второй. Сорок девятый с гранатами по ободу, а тут бирюза.

Крылов посмотрел на нее поверх очков, потом в опись, потом снова на нее.

– Пятьдесят второй, – согласился он и посмотрел на Варю так, как я видел, что смотрят на коллег.

Они дошли до оружия, и Крылов замолчал, потому что говорить уже не мог: только тыкал пальцем в опись и в подставку, в опись и в подставку. Директор снял со стойки саблю в ножнах, подержал, положил обратно и вытер глаза рукавом шубы.

Карету директор обошел трижды, и каждый раз останавливался у герба на дверце.

– Господин Воронов, – сказал он, и голос у него сорвался. – Вы понимаете, что вы сделали? Столько лет… Я не знаю, как вас благодарить. Я не знаю, как вас благодарить, барышни.

– Владимир Сергеевич, тут еще, – позвал Крылов от дальней стены. Он стоял у пустого колпака на черном бархате. – Что здесь стояло?

– Колпак был пуст, – сказал я. – Мы так его и нашли.

Варя молчала. Крылов пробормотал, что по описи что-то не сходится, и пошел дальше.

В коридор к львиной двери директор заглянул, разумеется, тоже. Подергал ручку, посмотрел на пасть и скважину, нахмурился и велел страже поставить у двери отдельный пост.

Перевозку он организовал за четверть часа. Стража носила из саней ящики и вату, Крылов сидел у входа на перевернутом футляре и записывал каждую вещь на выносе, директор стоял над ним и проверял, что записано.

Вещи заворачивали в вату, укладывали в ящики, ящики заколачивали при директоре и выносили. Карету директор велел не трогать: за ней приедут с инструментом, чтобы разобрать и вытащить.

– Господин Воронов, – сказал директор, подходя к нам, когда был объявлен перерыв. – Сожалею, но я попрошу вас удалиться. Как-никак это, вы понимаете, место преступления, сейчас сюда приедет следственная часть, и вам лучше… Я свяжусь с вами. Обязательно. Где вы остановились?

Я назвал гостиницу. Он записал.

Следователи пришли на следующий день, в третьем часу.

Глава 16

Коридорный постучал и сказал через дверь, что к господам пришли из следственной части. Я сказал, что сейчас открою, и не открыл.

Варя стояла у окна и была белая. Сема встал со стула, сел и снова встал. Ася смотрела на меня, Виктор смотрел на дверь.

– Слушайте меня, – сказал я негромко. – Все, но в основном вы двое. Бояться нечего. Мы не просто поймали преступника, которого тридцать лет не могла поймать полиция пяти стран. Мы возместили музею лиарит. С такими процентами, каких ни один банк не даст.

Виктор на слове «банк» коротко хмыкнул.

Кажется, им еще что-то добавила Лавка, потому что Варя выпрямилась и бледность с нее сошла, и Сема тоже выдохнул и сел окончательно. Я не знал, как долго будет действовать на них этот «допинг», но моментом надо было пользоваться.

– Открывай, – кивнула Ася.

Их было двое. Старший, Соколов Дмитрий, как он представился, был лет сорока на вид, в штатском, вежливый, с внимательными глазами. Второй, помоложе, не назвался вовсе, сел в углу и раскрыл папку.

– Господа, я не отниму много времени, – сказал Соколов. – Вчера ночью вы сообщили директору Государственного исторического музея о находке. Расскажите, как она произошла.

Я рассказал то же, что директору. Гуляли по городу, дошли до Спасского кладбища, увидели сдвинутую плиту. Спустились посмотреть. Нашли тайник. Госпожа Ростовцева узнала вещи по списку похищенного, который печатали газеты. Поспешили к директору.

– Вы гуляли по кладбищу. Ночью.

– Именно так. Мы приезжие. Из Грозова. Нам сказали, что старое кладбище стоит посмотреть. Днем не вышло.

– А плита? Как вы поняли, что она сдвинута? Ночью, в снег. Кто из вас это заметил?

– Петр Алексеевич. Он мастер, у него глаз на такие вещи.

– Мастер-артефактор, – Соколов заглянул в папку. – Из Грозова. И что мастер-артефактор делает в Москове в январе, в самый разгар торгов?

– Ищет поставщиков, – спокойно ответил я. – И отдыхает. Одно другому не мешает.

– Отдыхает на кладбищах.

– Где придется.

Были еще вопросы, и немало. Но, очевидно, что отвечали мы на них заранее обговоренными ответами. Было очевидно, что все это ложь. Но попробуй еще доказать это, когда все свидетели против нас – это преступники, которые к тому же не видели лиц.

– Господин Воронов, – сказал в итоге Соколов, вставая. – Я буду откровенен. Я знаю, что это все хрень и что вы ведете какую-то очень странную, непонятную мне пока что игру. Но обвинить мне вас не в чем и задерживать не за что. Тем не менее, пока идет следствие по этому делу, пожалуйста, не покидайте Москов. Ни вы, ни ваши друзья.

– Разумеется, – кивнул я. – Мы всегда рады помочь следствию.

– Ага, конечно. Всего доброго, господа. Барышни.

Дверь закрылась. Мы молчали, пока шаги не стихли на лестнице. Потом выдохнули все разом, и Сема сполз со стула на пол.

– Он вернется, – сказал Виктор.

– Вернется, – согласился я. – Но не сегодня.

* * *

Записку принесли около семи вечера. Гербовая бумага музея, размашистый почерк: директор просил пожаловать сегодня же, в любой час, и заранее благодарил.

Поехали все, Виктор тоже. Сема по дороге спросил, дадут ли есть. Ася ответила, что в музеях не кормят, и ошиблась.

Лебедев встретил нас в вестибюле сам. Он был гладко выбрит, в сюртуке и в туфлях, и от вчерашнего человека в нем осталось только сияние энтузиазма. Он повел нас в приемную, усадил, распорядился о чае и сел напротив.

– Прежде всего, – сказал он, – как вас приняла следственная часть? Не давили? Я знаю, что к вам должны были кого-то отправить.

– Следователь был очень вежлив, – кивнул я.

– Хорошо. Я в любом случае похлопочу, чтобы вас не прессовали. У меня там есть знакомые, не переживайте. Я им объясню, что если бы не вы, они бы искали этот схрон еще двадцать лет. – Он помолчал и посмотрел на меня прямо. – Я не глупый человек, Петр Алексеевич. Наткнуться случайно на коллекцию Шершня нельзя. Так не бывает. Но я скажу вам, что я думаю. Люди, которые решили отдать все эти сокровища музею и даже не потребовать никакой награды за информацию, корысти не имеют. А значит, это хорошие люди. Честные. Порядочные.

Ася рядом со мной кусала губу, стараясь не захихикать. Ирония происходящего явно показалась ей просто уморительной.

[Она сейчас лопнет, милый. Скажи ему спасибо и уведи ее.]

– Спасибо, Владимир Сергеевич, – сказал я.

– И еще одно. Я попрошу вас не уезжать еще хотя бы дня два. Не подумайте ничего дурного! Только для того, чтобы музей успел приготовить достойное вознаграждение. Я умею быть благодарным, поверьте.

Мы переглянулись. Сема открыл рот, и Варя незаметно наступила ему на ногу.

Чай допили. Я слушал и думал о своем.

– Владимир Сергеевич, – сказал я, когда он замолчал. – Могу я поговорить с вами наедине?

Все посмотрели на меня. Варя удивленно, Виктор с прищуром, Сема с полным ртом печенья.

– Возвращайтесь в номер, – сказал я своим. – Отдыхайте. Я скоро.

Ася встала первой, и остальные встали за ней. Директор проводил их до дверей приемной, вернулся и жестом пригласил меня наверх.

Кабинет был на последнем этаже, в конце коридора: книги до потолка, стол под лампой, и в боковой стене дверь в жилую половину, откуда, видимо, он вчера сбегал к нам в одном халате и пальто. Он усадил меня в кресло, сам сел за стол, сложил руки перед собой и посмотрел на меня с любопытством.

– Так о чем вы хотели поговорить, Петр Алексеевич?

* * *

Из кабинета я вышел через четверть часа.

– О чем говорили? – спросила Варя, когда я вернулся в номер.

– О деле. Итог будет виден через день-другой, не раньше.

Она посмотрела на меня внимательно и переспрашивать не стала.

Два дня мы просидели в гостинице. Соколов просил не уезжать, Лебедев просил того же, и мы не уезжали. Если точнее, то просидели мы с Виктором, занятые каждый своей работой, а девочки и Сема вроде как неплохо проводили время, гуляя и посещая разные интересные места города.

Утром третьего дня коридорный принес конверт с гербом музея. Директор просил пожаловать к полудню, форма одежды парадная, вход строго по карточкам, которых в конверте лежало пять.

Одевались долго. Варя достала из сундука новое, на днях купленное выходное платье и полчаса отпаривала его над тазом с кипятком. Ася надела темное, без единой брошки. Сема втиснулся в новый сюртук, купленный тоже тут, в Москове. Сюртук жал в плечах, и Сема постоянно дергал ими, как птичка. Как огромная птичка вроде страуса. Виктор уже ждал нас в холле, в своем идеальном сюртуке, и первым делом посмотрел на карточки у меня в руке, словно пересчитал.

У музея на крыльце стоял служитель в ливрее и сверял карточки со списком. За ним в вестибюле уже было тесно: сюртуки и меха, а между ними люди с ящиками на ремнях через плечо – светописцами. Один уже стоял на стремянке у колонны и снимал вестибюль сверху.

Лебедев стоял у дверей зала в парадном сюртуке с лентой через плечо, Крылов при нем с папкой. Директор увидел нас издали и показал глазами: проходите. Нас провели.

Выставочный зал собрали за двое суток. Постаменты были те же, что стояли под землей, только бархат на них лежал новый, темно-зеленый, и вдоль стен выстроились витрины, явно снятые с других залов: на одной еще держался старый ярлык, перечеркнутый рукой Крылова.

А в центре, на невысоком помосте, стояла карета. Собранная заново, с колесами, с гербом на дверце, начищенным так, что он ловил каждую вспышку.

Лебедев поднялся за кафедру, поставленную у помоста, и зал стих.

– Господа. Дамы. – Он положил ладони на кафедру. – Многие годы мы считали набор уникальных сокровищ, украденных подлым вором по прозвищу Шершень потерянным навсегда. Сегодня он перед вами. – Он обвел зал рукой. – Музей благодарит стражу Москова, следственную часть и тех людей, которым мы обязаны больше всех. О них я скажу отдельно и чуть позже. А теперь прошу вас: смотрите. Наслаждайтесь. Больше никогда в жизни вы не увидите все эти предметы вместе.

Ударили вспышки, сразу с трех сторон. Сема отступил от них на шаг, задел плечом постамент с кубком, и постамент качнулся. Сема поймал его обеими руками раньше, чем кто-то успел ахнуть, и стоял так, держа, пока не убедился, что тот стоит сам.

Гости разошлись по залу. Варя ушла к витрине с камеями и стояла там, чуть наклонившись, любуясь. Ася встала у стены, спиной к вспышкам, попивая из бокала. Виктор быстро оказался втянут в разговор с двумя господами.

Разговоры вокруг шли вполголоса, и я не подслушивал, но слышал. Пожилой господин у витрины с оружием говорил соседу:

– Половину этого через месяц увезут чужие посольства.

– Это правильно, – согласился сосед. – Это все все-таки не наше. Но очень обидно.

– Обидно, – согласился первый.

Где-то через час гости и репортеры собрались у кафедры, и Лебедев вышел к ним.

– Начнем наш раунд интервью, после чего будет небольшой банкет и потом вы сможете еще пару часов полюбоваться коллекцией. Теперь по одному, господа. Я никуда не тороплюсь, и вы не торопитесь. «Ведомости»?

– Что будет с коллекцией после закрытия дела, Владимир Сергеевич?

– Она разъедется. – Лебедев не стал делать паузы. – То, что принадлежит чужим странам, вернется в свои государства, через посольства и по описи. Часть предметов принадлежит императорскому дому и уйдет в столицу. Перстень рода Милославских поедет в Новоград, к князю, и я надеюсь передать его лично.

– И сколько останется музею?

– Куда меньше половины. Но я счастлив и этим. – Он поднял палец. – Чужое надо отдавать, господа. Иначе мы ничем не лучше того, кто это украл.

– Где Шершень, Владимир Сергеевич?

– Это вопрос к следственной части. Меня интересуют ценности, а не люди, которые их берут. «Курьер»?

Вопросов было еще с десяток, и на все он отвечал коротко, умело и с удовольствием, и перебивать себя не давал. Потом поднял руку.

– А теперь я попрошу подойти ко мне людей, которым музей обязан всем, что вы здесь видите, – его рука указала на нас пятерых, стоящих чуть в стороне.

Я обернулся к своим.

Ася покачала головой и сделала шаг назад. Сема стоял красный до ушей и не двигался, явно стеснялся камер.

– Иди один, – сказала Варя мне негромко. – Это не для нас. Это для Лады.

Я пошел. Рядом, не спрашивая, пошел Виктор, на ходу поправляя манжету.

[Разумеется. Куда же без него.]

Лебедев пожал мне руку, потом Виктору, и держал руки долго, чтобы успели снять.

– От имени музея, – сказал он в зал. – От имени мэрии Москова. И, не побоюсь этих слов, от имени всей Российской империи: благодарю. А теперь я объявлю награды для наших героев!

Зал ударил в ладоши. Вспышки били одна за другой.

Виктор стоял рядом, улыбаясь в объективы, и, не поворачивая головы, сказал уголком рта:

– Я собирался просить свое сам. Теперь он всучит нам какую-нибудь дрянь и назовет наградой.

Я промолчал.

– Музей умеет быть благодарным, – говорил Лебедев. – Первое. Господам Воронову и Морозову музей предоставляет бессрочный доступ к своим архивам для исследовательской работы. Без ограничений по числу посещений.

Виктор повернул голову. Улыбка для светописцев у него на лице осталась, а глаза стали другие.

– Не стоит благодарности, – сказал я, не глядя на него.

Он закрыл рот.

– И второе, – сказал Лебедев и повернулся к залу всем телом. – Господа, в Грозове, на Тихом канале, стоит дом. Ему уже больше ста лет. В Москове этот дом знают, как и во всей Империи, потому что его построил Сергей Михайлович Апостофин. Архимаг империи, величайший артефактор. Это имя, которое знает каждый гимназист. Лавка чудес осталась единственной его работой, которую можно потрогать руками. Единственной, господа. Вдумайтесь.

Репортеры записывали. Лебедев подождал, пока запишут.

– Дом пережил своего создателя на столетие. Он менял хозяев, и я не стану судить их всех. Но два года назад он перешел к молодому мастеру. – Лебедев повернулся ко мне и снова к залу. – Мастер мог сделать из него лавку старьевщика, трактир, даже бордель, кто знает⁈ Он не сделал. Он продолжил дело великого архимага. И музей узнал об этом мастере не из газет, господа. Музей узнал его по его поступкам, по тому, как он бескорыстно отдал нам сокровища Шершня, не попросив взамен ничего. И это более чем достойно Сергея Михайловича Апостофина, и, уверен, под руководством Петра Алексеевича Лавку Чудес ждет чудесное возвращение к былой славе.

В паузах репортеры ждали с карандашами наготове.

– И потому, – сказал Лебедев, – на правах главы Государственного исторического музея я выдвигаю Лавку чудес мастера Апостофина кандидатом в объекты культурного и национального наследия империи. А при одобрении ходатайства буду просить утвердить мастера Петра Алексеевича Воронова хранителем наследия.