Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Утром седьмого числа я разделил силы за завтраком.

– Мы с Варей и Семой идем в городской архив. Поднимем все, что за тридцать лет писали про Шершня: города, музеи, приметы. Хочу знать этого человека лучше, чем его знает стража.

– А мы? – спросила Ася.

– А вы с Виктором должны пойти выяснить, где живет Шершень. – Я посмотрел на Виктора. – Думаю, у тебя есть такая возможность?

Виктор ровно кивнул.

– Есть. Мой знакомый из Новограда не общался с Шершнем напрямую, он передал мое послание через одного посредника. Я подсмотрел его адрес, так что знаю, откуда начать.

– Не думаю, что ты имел право так делать, – вздохнул я, уже не особо удивляясь. – Посредники по идее должны быть неприкасаемы.

– Я перестраховался и подглядел. – Он пожал плечами. – Привычка.

– Скверная привычка.

– Возможно. Но сегодня она нам пригодится.

Крыть было нечем. Я вздохнул и отдал Асе последние распоряжения: в квартиру не лезть, разговаривать через дверь, по возможности не жечь дом.

– По возможности, – согласилась Ася.

* * *

Городской архив Москова занимал бывший таможенный склад: потолки в два этажа, стеллажи до самого верха, запах пыли и клея. Варе эта работа была явно очень интересна. Она за четверть часа выяснила у служителя, где лежат подшивки уголовной хроники, заказала сразу двенадцать годовых томов и расставила нас по местам: Сема таскал и открывал, я читал и выписывал, она сверяла годы и города.

– Ищем осу, – сказала она. – Про кражи писали по-разному, по крайней мере пока не придумали ему псевдоним, но осу, думаю, поминали всегда. Это его подпись, по ней и пойдем.

Дело двигалось. К полудню на моем листе стояли пометки о девяти кражах за первые десять лет: два музея, три частных собрания, ювелирный дом, банковское хранилище и две выставки. Пока что только в Российской Империи. Везде одно и то же: замки открыты, а не сломаны, охрана ничего не слышала, на месте пропажи сухая оса.

– А зачем оса? – спросил Сема, заглядывая через мое плечо. – Это же улика.

– Это не улика, – сказала Варя, не поднимая головы от подшивки. – Это подпись. Что-то вроде вызова: «Это сделал я, и вы меня все равно не найдете». Художники так метят работы.

– Воры, – поправил Сема.

– Для него это, боюсь, одно и то же.

[Милый. Они пришли.]

Я замер и стал слушать.

Лавка вела мне рассказ через Асин маячок, вполголоса, как читают вслух у постели. Доходный дом на Мещанской, четвертый этаж, дверь, обитая клеенкой. Виктор постучал. За дверью долго шаркали, потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щели появилось лицо.

[Морда криминальная, милый. Лицом я бы это не назвала. Смотрит на них, будто они ему должны.]

Дальше я повторял про себя то, что узнавал от Лады. И представлял в голове картину.

«Чего надо?» – спросила морда.

«Поговорить о человеке по прозвищу Шершень», – сказал Виктор.

«Не знаю таких. – Пауза, взгляд сверху вниз, сквозь щель это было особенно удивительно. – А вот кто вы такие, я выясню к вечеру. У меня, чтоб вы понимали, знакомства. Я людям поставляю, вам такие люди во сне не снились. Одно мое слово, и вас в этом городе будут собирать по частям. Барышню может быть на день попозже», – он ухмыльнулся.

«Мы заплатим за сведения», – ровно сказал Виктор.

«Я не против продать, но вы не выглядите, как те, кому это по карману. Идите, у кого попроще спрашивайте».

[Ася молчит. Виктор улыбается. Честно скажу, мне чуть-чуть нравится, как он улыбается.]

«Хорошо, – сказал Виктор. – Тогда я передам Мостовому, что вы заняты».

Тишина в щели продержалась секунды две. Потом дверь захлопнулась, и за ней загрохотало: связной бежал к окну.

Цепочку Ася сожгла, не прикасаясь к двери. Дверь распахнулась от толчка, и поперек комнаты, между связным и окном, встала стена огня, от пола до потолка, ровная, как занавес. Ни одна занавеска не занялась. Пламя стояло и ждало.

Связной сел на пол там, где его застало пламя

– Господа. Господа, я же не знал! Я же не со зла. Спрашивайте что хотите!

[Они его пальцем не тронули, милый. Он сам все. Виктор спрашивает, Ася огонь подводит на полшага, когда тот мнется. Работают, будто всю жизнь вдвоем людей допрашивали.]

Я записывал за Лавкой на обратной стороне своего листа. Как выходят на Шершня, где старик бывает, как расплачивает и так далее. И главное: где Шершень живет. Рождественская улица, дом семь, второй этаж, квартира окнами на улицу.

«Только не говорите ему, что от меня были проблемы! Умоляю. Он же не человек. Он же…»

[Он заплакал, милый. Виктор попрощался. Ася погасила стену и сказала, что даже жалко, что не пришлось никого поджигать.]

– Уверен, она для сохранения образа.

Я отложил карандаш и посмотрел на свои руки. Итак, наглец, который грозил собрать нас по частям, сломался от одной фамилии. Про новоградского знакомого Виктора я не знал ничего, но, очевидно, это был не просто делец с деньгами.

– Петр Алексеевич, – Сема поставил передо мной очередной том, – я нашел про Шершня еще. Тут двадцать лет назад про него целый разворот.

Мы читали до вечера. Варя нашла заметку о том, как в Генуе Шершень унес камею прямо с выставки, открытой для публики, и никто не увидел момента. Сема нашел портрет: полицейская гравюра, молодое узкое лицо, ничего общего с нынешним стариком, кроме спокойных глаз.

Служитель уже гремел ключами и гасил лампы над дальними стеллажами, когда я перевернул страницу тридцатипятилетней давности, повел пальцем по строчкам и остановился.

– Нашел!

* * *

Утром восьмого января Виктор поднялся раньше всех, выпил кофе стоя и надел пальто.

– Вернусь к вечеру, как договаривались.

Сема остался при Варе, а мы с Асей отправились на Рождественскую.

Дом семь оказался крепким четырехэтажным домом со швейцаром в подъезде и чистым двором: не богатство, но достаток. Мы прошли мимо по другой стороне, и я на ходу потянулся перстнем ко второму этажу.

И уперся в глухоту. Не в пустоту, а именно в глухоту: квартира не читалась вовсе, будто вместо нее в доме стоял кусок скалы.

– Экран, – сказал я. – Квартира закрыта от магии.

Ася на ходу сняла варежку, повела пальцами и спрятала руку обратно.

– И от колдовства тоже. Такое стоит очень дорого и ставится не за один день.

– Он, похоже, ждал мести. И закрылся заранее, еще до проникновения к нам.

Ставни на втором этаже были закрыты все до одной. Дома он, нет ли, понять было нельзя, и свои трофеи такой человек дома держать не станет. Но другой ниточки у нас не было. Оставалось ждать.

Идеальное место для поста нашлось напротив: дом чуть выше, с покатой крышей и чердачной дверью с последнего пролета лестницы. Замок на дверце зарос ржавчиной так, что дужка прикипела к корпусу: сюда явно не поднимались годами, и беспокоить нас было некому. Я открыл его телекинезом и мы поднялись.

С крыши подъезд дома семь лежал как на ладони. Мы устроились за парапетом, на старых досках, и приготовились ждать.

Через час я перестал чувствовать пальцы на ногах. Ася раскрыла ладонь, и над ней встал лепесток огня. Она двигала его между нами, как двигают лампу, и огонь шел за ее рукой без единого рывка. После тетрадей Аглаи ее пламя стало другим, куда более послушным.

Но лепестка на двоих не хватало, а больше использовать не стоило, могли заметить с улицы. Я спустился и в двух кварталах нашел скобяную лавку. Походная печка стояла в углу, на ней спал кот.

– Труба в комплекте, – сказал хозяин, снимая кота. – Дрова можно взять у соседа.

– Возьму печку, а еще котелок и несколько мисок и ложек.

– На рыбалку собрались? – Он покосился в замерзшее окно.

– Вроде того.

– Ну, клева вам.

Протащить все это на крышу через небольшую дверцу не получилось бы, так что я со двора поднял печку на крышу телекинезом, медленно, вдоль глухой стены, пока Ася следила за улицей. Вязанки поехали следом, одна за другой.

– Со стороны это выглядит очень странно, – сообщила Ася, принимая печку через парапет. – Хорошо, что двор глухой.

Через полчаса печка гудела, снег вокруг нее подтаял кольцом, и жизнь сделалась переносимой. Но день шел, в дом Шершня входили и выходили люди, которых, чтобы не заглядывать через парапет и не обнаруживать себя, я ловил перстнем, а его самого так и не было.

В шестом часу зажглись фонари. Кухарки несли корзины. К дому семь подъехал возчик с дровами. Ставни на втором этаже не шевельнулись ни разу.

– Может, его и нет дома, – сказала Ася к ужину.

– Может.

Шершня мы увидели где-то в девятом часу. Он шел по своей стороне улицы, я сразу узнал его походку. Мы осторожно подобрались к краю крыши и выглянули. К сожалению, хотя с такой дистанции я и мог примерно определить образ человека: его рост, вес, походку и все такое, более тонкое сканирование было невозможно, слишком маленькая была цель, по сравнению, например, с той же квартирой.

– На нем амулеты, – тихо сказала Ася. Она смотрела на него поверх парапета, не мигая. – Много, и все дорогие. Такие глушат и тонкую работу, мое внимание он даже не заметит, и прямую. Огонь они будут есть, пока сами не рассыплются пеплом.

– То есть он подготовил не только квартиру.

– Ага.

Шершень скрылся в подъезде. Мы остались ждать: если выйдет, пойдем за ним. Он не вышел. Улица опустела, печка съела все свои дрова, и к одиннадцати мы окоченели так, что Ася прятала руки в рукава по локоть, а я разучился шевелить лицом. Я уже решил снимать пост до утра, когда у подъезда появился человек.

Мы снова выглянули, вглядываясь в него под фонарем у входа. В дом семь, к швейцару и чистому двору, шел оборванец. Пальто на нем было рваное по подолу, шапка чужая, размера на два больше, штаны дырявые. Вся эта одежда не могла греть даже в оттепель, не то что в такой мороз.

– Это не жилец, – сказал я. – И не гость жильцов. Это гость Шершня, почти наверняка.

Оборванец пробыл внутри двадцать минут. Потом дверь выпустила его, и он заспешил прочь, засунув руки под мышки.

Мы накрыли печку рогожей и спустились следом.

Гость не петлял и не проверялся, вряд ли был профи. Он просто шел, быстро и прямо, через ночной город, и город менялся у него под ногами: фонари становились реже, потом кончились совсем, мостовая перешла в накат, накат в колеи.

Мы держались в сотне метров. Ася вполсилы вела невнимание на него и редких встречных: припозднившийся мастеровой скользнул по нам глазами и не увидел, двое у кабака не повернули голов.

Один раз оборванец остановился, и мы вросли в забор, но он всего лишь перематывал тряпку на сапоге. Через час с лишним он привел нас на дальний край трущоб, туда, где дома были уже не общими и каменными, а частными и деревянными. Хотя это и домами-то назвать язык не поворачивался.

Он вошел в маленький домик в один этаж. Мы встали за сараем напротив и стали ждать света в окнах. Света не было. Две минуты, пять. Окна оставались черными. И наружу он явно никак не выбирался.

– Пойдем внутрь, – сказал я.

Дверь оказалась не заперта. Внутри была одна комната: печь, топчан, стол, ни одной личной и обжитой вещи. И ни одного человека. Окна закрыты изнутри, щеколды в инее, их не открывали с осени.

Я прошел комнату перстнем: пусто. Ни мерцания, ни контура.

Пол был из широкой доски, серый от времени. Я посветил вдоль него фонарем, низко, от стены, и в двух шагах от печи увидел то, что искал: четыре доски были чуть другого оттенка. Я прошел по ним, аккуратно топнул: звук тот же, что везде, никакой пустоты под ногой. Тот, кто это делал, знал, что пол могут простукивать.

– Здесь.

Ася встала рядом и раскрыла ладонь.

– Взорвать?

– Рано. Дай просто пламя. И держи его плотным.

Она свела огонь в шар размером с яблоко. Я взял его телекинезом, и это оказалось трудней всего, что я делал за последнее время: огонь не имеет края, его нельзя ухватить, его можно только сжимать со всех сторон сразу.

Первая игла расплылась, не дойдя до пола. Вторая ушла в доску на палец левее, чем надо, и оставила черную борозду.

– Плотнее, – попросил я сквозь зубы.

– Куда уж плотнее… Держу.

С третьего раза игла легла куда надо: тонкая, не толще спицы, белая на острие. Я повел ее вдоль стыка, туда, где по моей прикидке сидели петли. Дерево зашипело, потянуло горелым, и под доской коротко хрустнул металл. Потом второй раз, дальше по стыку.

Люк поднялся за край, тяжелый, на прожженных петлях. Под ним открылась лестница, и она уходила куда глубже, чем положено погребу: я насчитал двадцать ступеней, прежде чем фонарь уперся в поворот.

Мы спускались тихо. За поворотом было еще столько же ступеней, и снизу впервые донесся звук: возня, стук дерева о дерево и глухая ругань вполголоса. Внизу показалась дверь, и человек за ней был в двух шагах.

Я показал Асе: ты огонь, я руки. Она кивнула. Я толкнул дверь.

Помещение было маленькое, в четыре шага, с земляным полом. Посередине стоял раскрытый длинный ящик, рядом холщовый мешок, и оборванец, стоя на коленях, перекладывал из ящика в мешок оружие.

Я успел увидеть два пистолета, винтовку с коротким стволом и серые пластины бронежилетов, а потом между ним и дверью встал огонь. Руки я телекинезом прижал к бокам так, что мешок упал.

Вязали его его же веревками, моток лежал тут же, на крышке ящика. Он не сопротивлялся: обвис и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.

Я присел у ящика. Пистолеты были армейского образца, ухоженные, винтовка новее пистолетов, жилеты тоже очень качественные. Значит, вот каким должен был быть следующий ход.

Тридцать лет без единого силового дела, и вдруг ящик оружия. Похоже, Шершень увидел в музее, на что способны Сема и Ася, и приготовился к настоящей битве.

Дело было явно не в лиарите. Скорее в том, что у него из-под носа впервые в жизни увели добычу. Это было личное.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– И… Илья.

Надо же. Я мысленно попросил прощения у нашего Ильи.

– Рассказывай, Илья. Все и по порядку.

Ася повела ладонью, и пламя у двери качнулось так выразительно, что Илья заговорил и уже не останавливался.

– Я курьер! Я только курьер, вот честное слово! Мне сказали: сходи по адресу, получи указания, забери мешок с этим всем, оставь где велено. Все! Я даже не знал, что тут будет, мне самому страшно до чертиков стало, когда я эти пушки увидел! Я в жизни ни в кого не стрелял!

– Указания, – сказал я. – Слово в слово. Что тебе сказали? Куда доставить оружие?

Мешок Илья должен был не отдать кому-то на руки, а оставить в условленном месте, в заброшенном почтовом ящике на углу Костомаровского переулка, этой же ночью. Мешок заберут в пять утра.

– Кто заберет?

– Не знаю. Мне велели оставить и уйти. Я и собирался…

– Верю. В пять утра, говоришь.

– Ну, до пяти в смысле.

Ася наклонилась к нему, и Илья вжался в ящик.

– А если бы тебя попросили стрелять из оружия, что ты тащил? – спросила она. – За хорошие деньги.

– Я… – Он сглотнул. – Я бы не стал. Наверное. Барышня, я дров наколоть могу, я грузчиком могу, я…

– Сиди уж, грузчик, – сказала Ася и выпрямилась.

Мы оставили его в подполе, связанного, спиной к ящику. Я проверил узлы дважды, ослабил тот, что пережимал запястье, и поставил рядом ковш с водой.

– За тобой придут, – сказал я. – Не завтра, но придут. Сиди тихо, и все у тебя кончится лучше, чем могло.

– А… а кто придет?

– Кому надо, тот и придет.

Он закивал так, будто ему пообещали помилование. Люк мы опустили на место; без петель он лег криво.

Почтовый ящик на Костомаровском был старый, жестяной, с дверцей на ключе и прорезью, забитой снегом. Ася открыла дверцу по-своему, без ключа. Внутрь, на ржавое дно, я положил две вещи. Асин маячок, теплый кругляш, который она сняла с шеи и подержала напоследок в кулаке. И записку на листке из блокнота:

«Ты хотел украсть наше, мы украли твое».

Глава 14

– Теперь Лада меня не видит, – сказала Ася, глядя на закрытую дверцу.

– Значит, ходим парой.

[Уходите парой. И идите спать. Вам вставать через три часа, чтобы сюда успеть к пяти.]

До гостиницы мы добрались во втором часу. И я уснул раньше, чем донес голову до подушки.

А без четверти пять мы уже сидели по местам. Сема с Виктором стояли в подворотне наискосок от почтового ящика, а мы с Асей и Варей вернулись на крышу: одну Варю я в гостинице не оставил бы, а смотреть отсюда было на что. Печка под рогожей дожила до утра, и Варя, в тулупе поверх пальто, села к ней, как садятся к камину.

Виктор про ящик знал только половину: что ночью мы нашли курьера Шершня и оставили в условленном месте записку. Записку я, честно говоря, писал больше для Виктора, чем для людей Шершня: ему нужно было видеть в этой ночи понятный ход. Про маячок и про то, кто будет говорить, он не знал ничего.

Человек появился в девять минут шестого. Обычный, в тулупе, с лицом, замотанным шарфом. Он подошел к ящику, отпер дверцу своим ключом и замер. Лавка увидела и это.

[Стоит, милый. Смотрит внутрь. Мешка нет, а он смотрит так, будто мешок появится, если смотреть дольше.]

Человек взял записку, развернул, прочитал. Потом взял маячок и поднес к глазам.

И тогда Лавка заговорила.

Она не умела подражать чужим голосам, но умела менять свой, и сейчас она опустила его так низко, как только могла. Из маячка, прямо в руке у человека, раздался бас, неестественный, нечеловечески ровный:

[Передай хозяину. Миллион рублей. Или все, что он прятал тридцать лет, сгорит до последней вещи. Сроку три дня.]

Тот же бас она проецировала нам. Я услышал его у себя в голове, увидел, как у Вари округлились глаза, и мне пришлось уткнуться в рукав, потому что смеяться на посту было нельзя, а не смеяться было невозможно.

Лавка, моя Лавка, которая называла меня милым и переживала из-за подгоревших пирогов, сейчас говорила голосом подземного чудовища и явно получала от этого удовольствие.

Для нас она говорила обычным голосом:

[А что? По-моему, убедительно. Я репетировала.]

– Лада, – хихикнула Варя. – Скажи, что еще ты репетировала?

[Тебе не скажу, ты смеяться будешь.]

– Я уже смеюсь!

Ася удержала лицо, но и у нее дрожали плечи.

У ящика было хуже. Сема, которому Лавка проецировала то же самое, захихикал в голос. Виктор, не слышавший ничего, стоял рядом и смотрел то на пустой ящик, то на хихикающего Сему.

[Морозов спрашивает: «У вас всех так с утра?» Сема говорит: «Ага». Морозов отодвинулся на шаг, милый. По-моему, он решил, что мы что-то в воду себе добавляем!]

Я сдался и от души просмеялся в рукав до конца.

Человек у ящика тем временем сунул маячок за пазуху, огляделся и почти побежал к перекрестку, где дремал ночной извозчик. Сема двинулся было следом, но я велел не ходить: спугнем, а маячок при нем, Лавка доведет его сама. Так что Сема и Виктор пошли к Рождественской спокойным шагом.

Извозчик довез человека за четверть часа. Человек нырнул в подъезд дома семь.

Маячок ехал у него за пазухой и прекрасно передавал Лавке звук и картинку из его глаз: лестница, три коротких удара в дверь, лязг замков, много замков, четыре или пять.

[Докладывает. Про пустой ящик, про записку. Читает записку вслух… Тихо стало. Достал маячок, смог пробить глушилки – я постаралась. Говорит: «Оно разговаривает». Передает Шершню. Тот берет. Спрашивает, слышно ли его. Похоже, решил, что это какой-то переговорный артефакт.]

[Тот, у кого твое добро. Миллион. Три дня.] – Лавка снова транслировала свой бас.

Пауза была длинной.

[Спрашивает, как я нашла его тайник. Я не отвечаю, милый, как ты и говорил. Говорит снова, уже своему. Приказывает сбегать до остальных, предупредить. А потом, цитирую: «пойти на Лиственную улицу и проверить рычаг».]

– Схрон, – Ася уже поднималась, стряхивая с колен снег. – Рычаг на Лиственной. Это он, Петя. Надо успеть раньше курьера.

– Стой. – Я поймал ее за рукав. – Слишком просто. Этот человек тридцать лет прятал добычу от полиции пяти стран. Он не пошлет к ней шестерку с поручением через десять минут после угрозы. Рычаг это что-то другое. И нам лучше узнать, что именно. Пусть дойдет.

Ася постояла, выдохнула через нос и села обратно.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Человек выскочил на улицу, без шарфа, взмыленный, и побежал.

«Сема, – передал я через Лавку. – Веди его. Не трогай, пока он не встретится и не поговорит со всеми, с кем должен и не доберется до Лиственной. У рычага бери: вырубить, связать, спрятать. Веревка при тебе?»

[Говорит, веревка при нем, а Морозова он отправляет к вам.]

Виктор поднялся на крышу через двадцать минут, и ему явно не нравилось быть единственным зрителем спектакля без программки. Но объяснять ему что-либо из принципов работы Лавки я не собирался.

К этому времени девушки развели в котелке суп: Варя еще с вечера принесла в судке крепкий бульон, а теперь грела его на печке, покрошив туда хлеб. Пахло на всю крышу.

– Петр, – сказал Виктор, садясь на доски. – Я хочу понимать, что происходит. Ящик пуст. Твой повар смеется непонятно над чем, потом мы отпускаем человека Шершня, а теперь он просто отправляет меня сюда без объяснений. Все идет по плану?

– Все идет по плану.

– А по какому плану?

– Это секрет.

Виктор посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и сел на еще один раскладной стул.

– Ладно, видимо, это справедливость. Поверю тебе на слово.

– И правильно сделаешь, – согласился я. – Ешь суп. День будет длинным.

Он взял миску. Ел молча, и с каждой ложкой взвода в нем становилось меньше: не потому, что он поверил, а потому, что горячее в мороз примиряет человека со многим.

– Хороший бульон, – сказал он наконец Варе.

– Семин, – сказала Варя. – Я только разогрела.

– Разумеется, – сказал Виктор с непонятной интонацией и стал есть дальше.

Доев, он отставил миску, посмотрел на печку, на рогожу, и покачал головой.

– Знаешь, что самое странное, Петр? Вы устроились на чужой крыше, как на даче. Суп. Стульчики. Варежки сушатся. Вам правда настолько плевать, что Шершень разгромил наш номер?

– Дело не в том, что нам плевать, – погрозила Виктору пальцем Ася.

– Тогда в чем?

– В том, что за почти два года, что я знакома с Петром, я поняла, что, если ситуация позволяет отнестись к ней без стресса, нужно делать именно это, потому что жизнь одна и нервы не восстанавливаются.

Я искренне похлопал Асе. Она и правда многому у меня научилась.

– Засада, в которой людям плохо, кончается раньше, чем нужно, если это, конечно, не какие-нибудь военные, – добавил я. – Кто-нибудь замерзнет, обозлится, начнет торопить. А нам, возможно, сидеть тут не один день. Если бы не нужно было прятаться, я бы еще и гирлянды сюда протащил для атмосферы. А вот пледики захватить точно можно. И не забывай про суп.

Виктор откинулся на парапет.

– В банковском деле это называют длинной позицией. Большинство прогорает не потому, что ошиблись в расчете, а потому, что не досидели.

– И часто ты досиживал?

– Чаще, чем мои конкуренты. – Он помолчал. – Поэтому меня и не любят.

– Тебя не поэтому не любят, – сказала Варя, помешивая в котелке, и Виктор неожиданно хмыкнул.

Пока мы ели суп и философствовали, Сема работал. Лавка вела мне его линию вполголоса, и я складывал картину из ее коротких фраз. Человек добежал до трактира у рынка и нырнул внутрь. Сема встал снаружи, у коновязи, между двумя лошадьми.

[Стоит нюхает, милый. Говорит, там блины жарят. Говорит, что за такое дежурство полагается надбавка блинами. Я записала.]

Через десять минут человек вышел, а в дверях за его спиной мелькнуло чужое лицо, которое Сема запомнил: широкое, со шрамом через бровь.

А дальше была Лиственная: улица тихая, с одной стороны дровяные склады за высокими заборами, с другой два жилых дома с темными окнами. Человек прошел ее всю, свернул в подворотню между складом и крайним домом и пошел вглубь, туда, куда не доставал даже отсвет с улицы.

У дальнего угла, где стена встречалась с водосточной трубой, он остановился, стянул рукавицу зубами и запустил голую руку в щель за трубой, по самое плечо.

Дотянуться он не успел. Сема вырос за его спиной без единого звука, и через три секунды человек лежал в снегу, связанный по локтям, с собственной варежкой во рту вместо кляпа.

[Сема шарит в щели… Говорит: там железка. Рычаг, утоплен в нишу, холодный. Спрашивает, дергать ли.]

«Дергай».

[Дернул. Говорит: «Ничего не бахнуло». Стоит слушает. Тихо. Совсем тихо, милый, я через него слушаю: ни звука.]

«Ничего страшного. Пусть избавится от человека Шершня и возвращается к нам».

Груз Сема отнес на плече, дворами, к ближайшему отделению стражи, и там мне оставалось только поверить Лавке на слово, потому что описать это она толком не смогла: пустой проулок, три Семиных шага, сверток у крыльца, и Семы уже нет. Городовой, вышедший на скрип снега, нашел у порога связанного человека с варежкой во рту.

К десяти Сема вернулся к Рождественской и поднялся к нам.

Трое пришли к полудню.

Они подошли к дому номер семь порознь, с разницей в минуту, но вошли друг за другом, и по тому, как каждый оглядел улицу перед дверью, было ясно две вещи: во-первых, это явно не просто мастеровые. Но с другой стороны, они также явно не были профи.

О чем говорили наверху, мы не узнали: маячок остался лежать там, где Шершень его бросил. Но через полчаса трое вышли и разошлись в три стороны.

– Разбираем, – сказал я, поднимаясь и на ходу прикидывая пары. – Ася, твой мелкий. Сема, армяк. Мне последний. Варя, вы с Виктором остаетесь.

«Лада, с них глаз не спускай».

Я посмотрел на Варю.

– Тебе будет спокойно тут? – уточнил я.

– Конечно.

– Если что…

– Петь. – Она отобрала у меня пустую миску. – Я не сахарная, и за себя постою если что. Идите уже.

Мой оказался самым скучным. Он шел ровно, не оглядываясь, до самого Земляного вала, и я шел за ним квартал за кварталом, прикидывая место. У людных перекрестков брать было нельзя, у стражи на виду тем более.

В итоге место нашлось само: безлюдный проезд вдоль стены, двести метров без единой подворотни. Там он споткнулся на ровном месте: невидимая подножка выбила у него шаг, воротник его же пальто рванулся назад и вниз, а руки прижало к бокам раньше, чем он понял, что падает. Я подошел, когда он уже лежал, глядя в небо не понимающим взглядом.

Я связал его его же кушаком, проверил карманы: нож, полсотни рублей мятыми бумажками, пара золотых колец, явно краденных. До отделения стражи его пришлось нести телекинезом по параллельному проулку, придерживая за шиворот, как несут кота, и со стороны, надеюсь, этого не видел никто.

У Аси вышло тише. Ее мелкий был дерганый и оглядывался через каждые двадцать шагов, но невнимание держало его слепым: он посмотрел на Асю четыре раза и четыре раза не увидел.

Она вела его, не приближаясь, до самых бань, а когда он свернул в глухой тупик, чтобы пробраться через дыру в заборе и срезать дворами, вошла следом. Чтобы он не увидел ее лицо, она окружила его стеной огня, пригрозив спалить, если закричит, а потом за пару минут нарисовала прямо на снегу пальцем грубый круг ритуала. Ее пятого ранга оказалось более чем достаточно, чтобы сработало и это и мелкий рухнул на землю, вырубившись.

Как сработал Сема, отдавший Асе свой маячок, я не знал, но был уверен, что он справится также чисто. Так что к часу дня уже все трое должны были лежать каждый у своего отделения стражи, в разных концах города. По дороге назад Ася догнала меня на перекрестке.

– А если за ними ничего нет? Если их отпустят?

– Задержат для дачи показаний в любом случае: связанный человек у крыльца это происшествие. Но вообще… – я почесал голову под шапкой. – Шершень собирал явно наспех. Люди, которых можно быстро нанять на такое дело, чистыми на руку не бывают. У каждого что-нибудь да найдется. В любом случае несколько дней мы выиграли, а больше и не надо.

[Милый, доложу про крышу, раз ты спросить стесняешься. У них там все цивильно. Разговаривают про искусство.]

Сема даже без маячка вернулся первым и до нашего прихода успел съесть все, что оставалось в котелке. Я поднялся после Аси и застал картину: Варя отчитывает Сему за котелок, Сема кается с полным ртом, а Виктор наблюдает за этим поверх кроссворда с лицом человека, который решил больше ничему не удивляться.

Вскоре мы снова сидели у печки все шестеро, считая Лавку.

– Четверо за один день, – сказал Виктор, откладывая кроссворд. – У него остался кто-нибудь?

– Вряд ли.

– Тогда что он будет делать?

– Ничего. – Я подбросил в печку полено. – В том и штука. Ему ничего не осталось делать. Только думать. И теперь начинается самая приятная часть. Для нас, разумеется.

– В каком смысле?

– Смотрите, что у него сейчас есть, – сказал я, когда все расселись. – Записка и тишина. Курьер не вернулся. Трое, которых он созвал утром, разошлись по поручениям и пропали. Ни один не выйдет на связь, потому что все четверо сидят у стражи. Естественно, он подозревает, что это мы. Но даже так, подтвердить, что угроза пустая, некому. Проверить, целы ли вещи, можно только одним способом: добравшись до схрона. Схрон он прятал так, что его никогда не нашли. Но именно поэтому он должен будет пойти туда. Не сегодня, конечно. Он будет держаться, он умеет ждать. Вот только ждать в засаде, понимая, что все идет по твоему плану и ждать, когда у тебя, может быть, уже ничего не осталось, это разные вещи. Страх за коллекцию будет есть его часами. И в конце концов он не выдержит. Он уже сейчас в тихой панике.

– Откуда ты знаешь? – спросил Виктор. – Ты говоришь так, будто стоял у него за плечом.

– Считай, что у меня хороший слух.

Виктор посмотрел на меня, на Асю, на хихикнувшего Сему, махнул рукой и снова достал сложенную газету с недорешенным кроссвордом.

Мы дежурили сменами, по двое, тасуя составы, чтобы никому не было ни скучно, ни обидно. Я расписал очередность на листке, и листок повесили на спинку одного из стульев.

Виктор на своей смене молчал, решал кроссворд и записывал что-то на полях. Я заглянул через плечо: это оказались не слова, а числа, столбики чисел с процентами.

– Московское отделение, – сказал он, не оборачиваясь. – Раз уж я все равно сижу.

Ася с Семой на общей смене поспорили о том, можно ли жарить хлеб на колдовском огне. Выяснили, что можно, но не нужно: хлеб прожаривался как минимум до неприятно хрустящей корочки, да и вкус становился странным, каким-то химическим. Третий ломоть Варя отобрала.

– Переводите продукты.

– Мы ставим опыт.

– Опыт удался. Вывод: нельзя.

На вторую ночь пошел снег, мелкий и бесконечный. Печка тихо шипела, рогожа побелела, дом семь стоял напротив темной коробкой, и ставни его не открылись ни разу.

Шершень терпел. Сутки. Полтора дня. Я представлял себе, как он сидит там, в экранированной квартире, среди своих замков, и гоняет в голове одни и те же мысли, потому что других просто нет. К исходу вторых суток я начал прикидывать, через сколько нужно будет покупать новые дровишки, но тут выяснилось, что считал я зря.