Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Глава 1

Утка удалась. Сема томил ее с яблоками с четырех часов дня, мясо сходило с кости от одного касания вилки, и по столовой плыл дух печеного яблока с медом. Егор Навский положил себе третью порцию, не дожидаясь предложения, и подтянул блюдо с расстегаями ближе к своей тарелке.

– Недурно, – сообщил он с набитым ртом. – Хотя в столице утку делают иначе. У Гаспара ужин на двоих обходится в тысяч пятнадцать с вином, а записываться надо за месяц вперед. Тебе, впрочем, это ни к чему, все равно не хватит денег.

Ел он быстро и жадно. Бокал осушал раньше, чем остальные успевали поднять свои, и наливал себе сам, не глядя, сколько осталось другим. На манжете модного сюртука уже темнело пятно соуса, но он его не замечал.

Устюгов сидел напротив него с прямой спиной и за весь ужин ни разу не откинулся на спинку стула. Свою порцию он разобрал ножом на ровные мелкие кубики. Четыре из них съел, остальное отодвинул к краю тарелки.

– Пересушено, – уронил он, ни к кому не обращаясь.

Розового полусладкого у меня не было, разумеется, так что ему налили белого. Устюгов поднес бокал к носу, понюхал, подержал на весу и вернул на скатерть.

– Отвратительно. – Он отодвинул бокал на ладонь от себя. – Воды. Кипяченой, остывшей до комнатной температуры.

Ася принесла воду. Прежде чем сделать глоток, он посмотрел стакан на просвет.

[Милый, а хочешь, я ему в этот бокал… нет, стой, лучше стул! У его стула ножка рассохлась. Одно движение, и глава жемчуга сидит на полу!]

«Нет».

[Ножка сама рассохлась, я даже почти не помогала…]

«Лада. Нет».

Варя подняла свой бокал и предложила выпить за знакомство. Навский, не дослушав, опрокинул свой в горло и снова потянулся к бутылке. Устюгов к бокалу с водой даже не притронулся. Мы Варю поддержали, но при виде реакции парочки гостей улыбнулась она так старательно, что у меня заныло под ребром.

– А чего ты вообще в этой дыре сидишь? – Навский обвел вилкой столовую вместе со всем городом за окнами. – Изумруд на пальце, а торгуешь грелками. Перебрался бы в столицу. Или денег не хватает?

– Мне нравится Грозов.

– Нравится, – фыркнул он. – Нравится, когда выбора нет. Грибы, кстати, лесные?

– Лесные. Сема собирал, на Взморье.

– Оно и чувствуется. В столице подают парниковые, ровненькие, один к одному. А эти кривые какие-то. – Он подцепил сразу три и отправил в рот.

Сема, ставивший на стол хлеб в новой корзинке, задержал руки над корзинкой. Я видел его затылок: уши медленно наливались красным. Корзинку он опустил на стол очень бережно и ушел на кухню ровным шагом.

– Слушай, лавочник. – Навский ткнул в мою сторону вилкой с наколотым расстегаем. – А сколько твоя лавка приносит? Ну, в месяц.

– Не жалуюсь.

Устюгов повернул голову.

– Сколько покупателей в день?

– Бывает до пятидесяти.

Пальцы его шевельнулись в перчатке, будто перебрали костяшки счетов.

– Здание твое или арендуешь?

– Мое.

– Зимой торговля проседает?

– Напротив. С октября по январь лучшие месяцы.

Он чуть наклонил голову, принимая ответ, и вернулся к своей тарелке. Это были единственные вопросы по делу за весь ужин.

Навский вдруг захохотал чему-то своему, поперхнулся, откашлялся кусками салата прямо на скатерть. Повернулся ко мне.

– А сам ты вообще откуда взялся? Учился где? Родители кто?

– Родителей нет.

– Сдохли, что ли? – Он даже жевать не перестал. – Как давно?

За столом стало очень тихо. Сема, менявший блюда, замер с подносом на полушаге. Ася смотрела на Навского не мигая. Варя под столом нашла мою руку и сжала.

– Давно, – сказал я ровно.

Отвечать подробнее я не собирался.

– Понятно. Безродный. – Навский потерял к теме интерес и вернулся к утке. – Расстегаи у тебя, кстати, ничего. Тесто грубовато, у моего повара тоньше выходит, но есть можно. – Он взял четвертый.

– Как вам гостиница, господа? – спросил я. – Надолго ли вы в Грозов?

– А ты чего меня допрашиваешь? – Навский поднял бровь. – Смотри-ка. Он еще и спрашивает. Гостиница, кстати, дрянь. Лучшая, называется. Полотенца жесткие, прислуга в глаза смотрит. Я за этаж плачу восемь тысяч в сутки: за такие деньги пусть в пол смотрят.

Устюгов не ответил вовсе. Он посмотрел сквозь стакан с водой на пламя свечи и поставил его на место.

– Давно ли вы носите Грани? – попробовал я с другого края.

– Носим и носим, – отмахнулся Навский. – Тебе-то что.

– В столице, говорят, перестраивают набережную, – попробовал я в третий раз, решив, что этот будет последним. – Правда?

– Тебе-то что? – повторил он, не поднимая головы от тарелки. – Ты там не бываешь и не будешь.

О себе, впрочем, Навский говорил охотно, сам, без всяких вопросов.

– Я в том месяце на медведя ходил, – сообщил он, наливая себе. – С одним ножом. – Он похлопал себя по груди, где под сорочкой чуть светился топаз. – Медведь, кстати, был против.

– Медведя выкупили у зверинца, – уронил Устюгов.

– Врешь! – Навский вскинулся так, что звякнули приборы. – Тот медведь был дикий! Дикий, понял⁈

Устюгов не ответил.

Варя снова попробовала спасти разговор и повернулась к Устюгову:

– Говорят, галерея Санина в столице переехала в новое здание на набережной. Вы, наверное, видели? У нас в агентстве только о ней и разговоров.

– Видел. – Устюгов помолчал. – Смотреть там не на что. Собрание провинциального уровня. Вам бы понравилось.

Варя опустила глаза к тарелке. На кухне глухо стукнуло что-то тяжелое, и я мысленно попросил Сему беречь посуду.

[Милый, у меня есть сквозняк. Хороший, погребной. Могу подать обоим за шиворот.]

«Терпим, Лад. Надо».

К этому времени я уже составил представление об обоих. И самым в каком-то смысле даже удивительным было то, что они не притворялись, не играли и не пытались вывести нас.

Они просто были вот такими, всю жизнь, с любыми людьми, и по-другому не умели. В край избалованные детки. Я видел примерно таких и не раз. Но это был уже какой-то совершенно другой уровень. И то, что в их руках была сосредоточена власть уровня князей, откровенно пугало.

С очередным блюдом Навский снова разделался раньше всех и, отвалившись на стуле, развернулся к Варе всем корпусом.

– А ты у нас вообще кто? Что-то я не понял. Прислуга за стол не садится.

– Варвара Ростовцева. – Варя держала спину очень прямо. – Я работаю в выставочном агентстве Щербатова.

– Я вам Варю представлял, – добавил я. – Мы встречаемся.

– Ростовцева? Графская, что ли? – Он присвистнул. – Графская дочка работает. Рома, ты слышал? – Он захохотал. – И сколько же тебе там платят, графская дочка?

– Достаточно.

– Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, – доверительно сообщил Навский. – И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?

– Варвара Дмитриевна – моя девушка, – повторил я с небольшим нажимом. – Прошу помнить об этом до конца ужина.

– Девушка? – Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. – Ладно. – И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: – А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, – он сально усмехнулся, – за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.

– Спасибо, – ровно сказала Ася. – Мне и здесь хорошо.

– Смотри, какая гордая, – восхитился Навский.

– Провинциальная гордость, – уронил Устюгов в пространство. – Ничего не стоит.

– Ты подумай, – не отставал Навский. – Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.

– Я запомнила, – сказала Ася. – Спрашивать не стану.

Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.

[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]

Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:

– Эй. Вина.

Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.

Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.

– Твой повар подает справа, – заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. – Это в Грозове считается приличным?

– Это считается приличным у меня дома, – ответил я. – И Сема не мой повар.

Он поправил перчатку и промолчал.

[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]

Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.

– Столичный?

– Местный. С фермы под Ольховкой.

– Заметно.

[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]

«Не скажу».

К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.

Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.

Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.

[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]

«Нельзя».

[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]

«Потерпи, родная. Недолго осталось».

– В столице, я слышала, поставили новую оперу, – начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. – «Полынь», кажется…

– Провальная постановка, – сказал Устюгов. – Я ушел после первого акта.

– А я после буфета! – захохотал Навский.

Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.

– Все хорошо, – шепнул я. – Уже скоро.

При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.

– Свечи оплывают на скатерть, – сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. – В приличных домах ставят манжеты.

– Учтем, – сказала Ася.

– Что привело вас в Грозов, господа? – спросил я. – Кроме желания посмотреть на меня.

Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.

– Когда будет что сказать, тебе скажут.

– За столом о делах не говорят, – поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. – Даже за таким.

– Тогда не о делах, – согласился я. – Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?

Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.

– Не твоя забота, – сказал он.

– Наливай лучше, – Навский подвинул свой бокал Асе. – Чего это наливать перестали?

Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».

Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.

[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]

«Нет».

[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]

«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».

[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]

Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.

Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров. Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.

Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.

Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:

– Десерт. Меренговый рулет. – И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: – Я его для хороших людей пек.

Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.

Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.

– Съедобно, – произнес он наконец. – Не ожидал.

Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.

Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.

– Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. – Он облизнул ложечку. – Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. – Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. – Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.

Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.

– СЛУШАЙ, ТЫ!.. – начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.

– Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, – ровно и негромко сказал мне Устюгов. – Хотя бы когда сажаешь их за стол.

– Зачем вы так говорите⁈ – воскликнула Варя.

– Заткнись, девка, – бросил Навский, не поворачивая головы.

Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.

[Милый?..]

«Сейчас, родная. Я сам».

– Сема, – попросил я. – Сядь, пожалуйста. Все хорошо.

Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.

– Раз уж вечер вопросов у нас не задался, – сказал я, – позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.

– Чего? – Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. – Ты как заговорил, лавочник? Да я…

– Тихо.

Я не повышал голоса, но стеклянные дверцы буфета за спиной Аси коротко, предупреждающе звякнули в унисон. Навский осекся и непонимающе моргнул.

– Сколько сейчас на вас артефактов? Очищающие, вытрезвляющие, разгоняющие кровь, глушащие ломку, сгоняющие вес, снотворные, бодрящие… Вам ведь нет и тридцати, а вы уже разваливаетесь от всего того, что творите с собой. Снимите эту сбрую, и через год вас будут кормить с ложечки. Лишь потому, что без денег вы ничем не способны заинтересовать ни женщин, ни вообще кого-либо.

Презрительная ухмылка Навского сползла. Лицо пошло красными пятнами. Он с силой оперся ладонями о край стола, подаваясь вперед, чтобы встать.

– Да ты белены объелся, урод! Я тебя в порошок со…

«Лада. Прижми».

Стул под Навским жалобно хрустнул. Воздух вокруг него внезапно уплотнился, навалившись на плечи невидимой свинцовой тяжестью. Егор охнул, с размаху оседая обратно на сиденье.

– Сидеть, – так же ровно продолжил я. – Вы хватаетесь за кулон всякий раз, когда об этом вспоминаете. Вы знаете, что без ресурсов Грани вы быстро превратитесь в груду плоти и костей.

Навский тяжело, со свистом задышал, дергая воротник модной сорочки.

– Заткнись… Рома, ты слышишь, что этот безродный несет⁈

Устюгов не шевельнулся. Он смотрел на багровеющего спутника с холодной, почти брезгливой отстраненностью. Вступаться он явно не собирался.

– Вас никто никогда не любил, Егор, – я не дал ему вставить и слова, загоняя правду под кожу, как иглы. – Вы смертельно боитесь остаться один. И оттого возите с собой человека, которому вы противны, потому что без него вы захлебнетесь в таком экзистенциальном ужасе, что я не хочу даже пытаться представить.

Устюгов неожиданно хмыкнул, глядя на тупое непонимание на лице Навского.

– Теперь вы, Роман, – я повернулся к нему.

Устюгов едва заметно подобрался. Подбородок взлетел на волос выше.

– Вы весь вечер проверяете нас. Я сперва принял это за брезгливость, но за этим фасадом кроется такой же страх. Вы боитесь живого до дрожи. Спросите любого честного целителя, как называется ваше отвращение к нормальной еде. Он назовет. Расстройство пищевого поведения. И отвращение к самому себе.

– Вы забываетесь, – голос Устюгова был тихим, но в нем зазвенел лед. Пальцы в перчатке сжались в кулак, и над скатертью потянуло морозцем агрессивной маны. – Я не позволю…

«Лада. Сквозняк».

Резкий порыв ветра из ниоткуда ударил Устюгову в лицо, мгновенно сдувая искры его магии и задувая свечи на столе. Тени метнулись по углам столовой.

– Это мой дом. И здесь я решаю, что позволять, – отрезал я, глядя ему прямо в глаза. – Вы объявили себя судьей вкуса. Так вот вам правда: у вас его нет. И скажу еще одну правду: над вами смеются. В каретах по дороге домой. В ресторанах. Вы купили себе судейское кресло, но вы в нем просто шут.

Пальцы в перчатке легли на край стола.

– Я допускаю, что вы умнее Егора, – продолжил я, не повышая голоса. – Но в глубине души вы оба прекрасно понимаете финал: вас ждет тотальное, всепоглощающее одиночество. Вы можете кичиться своими шестыми рангами и властью, но без ваших денег вы – просто пустота.

Я отодвинул стул и медленно поднялся.

– За этим столом к вам, возможно, впервые в жизни отнеслись по-человечески, не из страха и не за плату. Вы ответили гнилью. А гнили в моем доме не место. Пошли вон.

Стало так тихо, что было слышно, как оплывает воск на столе. Я мысленно попросил Ладу отпустить их. Давление, придавливающее гостей к стульям, исчезло.

Полагаю, ничего подобного им не говорили никогда: желающих не находилось, а те, у кого нашлись бы слова, слишком дорожили своим положением.

Этой секунды свободы Навскому хватило.

– Да ты… – Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. – Ты знаешь, кто я⁈ Да я тебя вместе с твоим сараем!..

– Знаю, – отрезал я. – И я только что сказал, кто вы. А теперь убирайтесь.

Навский взревел, рванув ворот сорочки. Топазовый кулон вспыхнул у него на груди, и на столовую обрушилась мощь шестого ранга.

Пламя свечей легло набок, посуда поехала по скатерти, Варя ухватилась за край стола. Давление шло волной, тяжелой и неумелой: так не бьют, так пугают.

– Почувствовал⁈ – Голос его пошел вверх. – Это шестой ранг, лавочник! А ты у нас какой? Третий⁈ Понял теперь, с кем ты…

«Лада».

[Можно, милый? Правда?]

«Можно. Но не убей и не покалечь».

Я действительно третьего ранга. Но я был в своей вотчине, и после расширения Лавка стала куда сильнее.

Лавка вдохнула. Иначе не скажешь: стены и стеклянная крыша разом потянули в себя воздух, свет ламп просел до янтарного, и вся мана, которую копило в себе это здание, обрушилась на Навского.

Его вдавило в пол. Кулон засветился сквозь сорочку, качая в хозяина силу, и потому Навский устоял: шестой ранг есть шестой ранг, даже нарощенный. Но его собственное давление погасло разом, будто его и не было.

Он ухватился за спинку стула, колени его подогнулись, по лицу покатился пот. Держался он, надо отдать должное, молча и на ногах. Только глаза у него сделались большие и совсем растерянные.

Устюгов поднялся, опираясь о стол пальцами в перчатках. Лавка перевела часть тяжести и на него: он покачнулся и стал белее скатерти.

– Ты пожалеешь о том, как ты с нами обращаешься, – сказал он тихо, чеканя каждое слово. – Обещаю.

– Я с вами никак не обращаюсь. – Я отодвинул стул и поднялся. – Я показываю мусору, что он – мусор. Позолота на обертке конфетки не делает фантик ценным. А место мусора известно: в урне. А теперь вон из моего дома.

Из-за стола они выбирались уже без прежних поз. Навский шел к лестнице первым, опираясь о стены, и через плечо поливал меня не переводя дыхания:

– Лавочник! Плесень подзаборная! Да я твой клоповник по бревну раскатаю! Тебя сожрут, понял⁈ Сожрут и не подавятся! Ты у меня по миру пойдешь, ты у меня!..

Мана Лавки провожала их до самого низа. В зале ноги Устюгова подломились. Он попытался выпрямиться, не смог и остаток пути до дверей прополз на четвереньках. Навский на него не оглянулся: он рвал дверной засов.

У крыльца их ждала лакированная карета, и кучер, продремавший весь вечер на козлах, спешно откидывал подножку. Навский втолкнул Устюгова внутрь, обернулся с подножки и крикнул на всю пустую вечернюю улицу:

– Ты об этом жестоко пожалеешь! Слышишь, лавочник⁈ Жестоко!

Дверца хлопнула, и кучер стегнул лошадей.

Я закрыл дверь и задвинул засов. Постоял, привалившись лбом к прохладному косяку. Вздох вышел длинным.

[Милый. Я хорошо держалась? Скажи, что я хорошо держалась. Почти целый ужин!]

«Ты держалась прекрасно, родная. Спасибо».

По лестнице спустились ребята. Первым Сема, за ним Ася; Варя шла последней, очень бледная. Ася оглядела запертую дверь и меня.

– Похоже, у нас проблемы?

Я кивнул.

– Да. И, кажется, очень большие.