Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Мы втроем зашли в кабинет и я закрыл дверь. Зоя усадила маму на стул и села сама. Татьяна молчала долго. Потом вздохнула.

– Я поняла, – сказала она. – То, что вы хотели показать, когда он начал кивать и улыбаться в ответ на все те гадости. Я поняла: он тоже так думает. Про Зою. И про меня. А я не замечала. Два года. Действительно слепая.

– Вы не слепая. Вас обманывали.

– Это одно и то же, когда тебе пятьдесят. – Она тронула скулу и убрала руку. – Вчера я спросила, положил ли он деньги в банк. Мы так договорились, в банк, под процент, на нашу старость и Зое. А он засмеялся. Сказал: «какой банк, деньги в деле, я теперь партнер в „Черном Льве“». Меня будто обухом по голове ударили. Я спросила, как это, не спросив меня. А он сказал, что спрашивать не обязан. Что я его жена, и что у меня на эти деньги никаких прав нет, а у него есть. И что если я еще раз… – Она замолчала. – Мы поругались. И он меня ударил. Я, конечно, наивная дура, но в этот момент даже я поняла, за кого вышла.

Зоя протянула руку и положила ее на ладонь матери.

– Простите, – сказал я. – Еще раз. Это случилось из-за нашего спектакля.

– Не вы меня били, – сказала Татьяна. – И спросила бы я все равно, рано или поздно. – Она повернулась к дочери. – Я разглядела, какой он. Поздно, но разглядела. Только это ничего не меняет, Петр Алексеевич. Вы не знаете. Мы подписали брачный договор. Перед свадьбой. Паша сказал, так принято у деловых людей. По нему я не имею прав на его имущество. А он на мое имеет.

– Я знаю, – сказал я.

Она подняла брови.

– Во-первых, он мне сам сказал, а во-вторых, я этого ожидал. Оттого и спросил у вас, – я повернулся к Зое, – что вам важнее: дом или месть Павлу. – Я развел руками. – Здание не вернуть, это правда. При разводе вам полагается, если я правильно считаю, четырнадцать миллионов. Не считая остального.

– Четырнадцать, – сказала Татьяна. – Из тридцати пяти. А еще четырнадцать он положит себе в карман, как плату за то, что я была такой дурой.

– Не положит, – покачал я головой.

– В смысле?

Я наклонился вперед.

– «Черный Лев», в который он вложил деньги, принадлежит Николаю Ростовцеву, брату моей девушки, той девушки, что проводила вас наверх. Николай – мой хороший друг. Когда Павел пришел к нему, Николай убедил его не просто вложить деньги в фирму, а купить невозвратные акции. Партнерский пакет. Забрать эти деньги обратно он теперь не может: за досрочный выход из сделки Павел будет вынужден заплатить не только комиссию с денег, но и конский штраф. Надо внимательнее читать договор, что подписываешь.

Татьяна смотрела на меня круглыми глазами.

– А значит, четырнадцать миллионов при разводе ему придется выплатить вам из своих денег. Фабрика, дом, сбережения. – Я откинулся в кресле. – И я совсем не уверен, что у Павла Фомича есть четырнадцать миллионов в ближнем доступе. А после того как я познакомлю вас со знакомым юристом, он не сможет отложить выплаты, ему придется рассчитываться здесь и сейчас.

Глава 21

Секунду было тихо.

Потом Татьяна засмеялась.

Она смеялась долго. Сначала тихо, прикрыв рот рукой, потом громче, потом уже не прикрывая, откинувшись в кресле, и слезы у нее текли по щекам, по синяку, и она их не вытирала. Зоя держала ее за плечо.

Наконец она вытерла глаза передником, повернулась к дочери.

– Зоя. Знаешь, что я тебе скажу? Я теперь даже жалею, что ты не выходишь за Петра Алексеевича.

– Мама.

– Я шучу, ты прекрасно понимаешь. И еще скажу. Эти четырнадцать миллионов, когда он их выплатит, а он выплатит, я заберу все до копейки, и все отдам тебе. За то, какой я была дурой.

– Мама, не надо…

– Надо. Молчи.

Зоя замолчала. Я дал им минуту.

– Татьяна Сергеевна, – сказал я. – Раз уж мы заговорили о зданиях. У меня к Зое есть предложение. Деловое. – Я повернулся к Зое. – Вы теперь можете снять любое помещение в городе. Но я снова предлагаю вам зал здесь, у меня. Без аренды. Совсем.

– Петр, это…

– Дослушайте. Это выгодно нам обоим. Вы не платите. А мой дом… – я выбрал слова, – мой дом волшебный, вы знаете, весь город знает. Он растет. Растет от артефактов, которые через него проходят. Чем больше торговли под этой крышей, тем он больше. Ваш товар, ваша торговля, это для него еда. Вы кормите дом, дом дает вам стены. Все честно.

Зоя посмотрела на мать.

Татьяна покачала головой.

– На меня не смотри. Я уже и так набедокурила, попытавшись решать за тебя. Хватит. Ты вправе решать сама. Ты всегда была вправе.

Зоя молчала недолго.

– Согласна, – сказала она. – Прямо с завтра.

– С завтра, – сказал я и встал. – Это надо отметить. Прямо сейчас. Варя!

– Что отмечаем? – спросила Варя с порога.

– Соседку, – сказал я.

– И развод, – сказала Татьяна.

* * *

Павел Фомич Захаров вышел из конторы в десятом часу вечера.

Мы ждали у забора, в тени. Я в сюртуке, с волосами, которые Ася утром подкрасила еще раз, Сема рядом, в тулупе, с руками в карманах.

Павел увидел меня, когда до нас оставалось три шага. Остановился. Открыл рот.

– Виктор Пет…

– Молчите, – сказал я. – Я не для того пришел, чтобы вас слушать. Вы позволили жене уйти из дома. Вы позволили ей подать на развод. И, как я слышал, вы еще и будете ей платить. Человек, который так распоряжается тем, что ему принадлежит, мне не нужен. Помолвку с Зоей я расторгаю. Считайте, что ее не было и что мы с вами не знакомы.

– Виктор Петрович, я…

– Я сказал: молчите. Вы заслуживаете только одного. – Я повернул голову. – Сема. Давай. Только аккуратно.

– Насколько аккуратно?

– Чтобы потом встал.

Сема вынул руки из карманов и подошел к Павлу. Тот попятился, не понимая, поднял костыль.

Сема отвел костыль в сторону и ударил. Ладонью, открытой, наотмашь, по щеке.

Звук был такой, что эхо разнеслось по улице. Павел оторвался от земли, пролетел два шага и рухнул в сугроб у забора, а костыль остался у Семы в руке.

Я подошел, оглядел его сверху.

– Я не мафия, Павел Фомич, – сказал я. – Но иногда око за око бывает более чем уместно.

* * *

До поставленного князем срока оставалось немного, меньше трех недель. Так что я, отдав лавку на откуп девушкам, которых теперь было подавляющее большинство в Лавке, считая ее саму, с головой погрузился в работу.

За временем не следил, за тем, чтобы поесть, отдохнуть или поспать – тоже. Обо всем мне напоминала Варя, и я старался слушаться, потому что еще по прошлой жизни знал последствия такого вот упорного труда, причем как для меня самого, так и для моих близких.

Зоя мне помогла немного с частью, касающейся генератора и энергопровода, но это была одна из самых незначительных проблем, что мне нужно было решить. И хотя ответы на многие вопросы находились просто по ходу работы, кое-какие темы становились настоящей головной болью.

Самым сложным была прямая связь между Оком и мозгом. Артефактов, влияющих на разум, было на самом деле более чем достаточно, но таких, что работали бы по принципу постоянно обратной связи – единицы, и даже из этих единиц большая часть была мне мало полезна, так как не отвечала критериям скорости обработки информации, ширины канала передачи, чувствительности…

Расширившаяся библиотека Лавки стала настоящим спасением, но даже в ней я не мог отыскать некоторых вещей, так что зачастил в городскую библиотеку, выписывая оттуда буквально десятки книг.

Я знал, что, если предоставлю князю даже не до конца работающий прототип, он даст мне еще время. Скорее всего он даст столько, сколько нужно, и в теории, если бы я «вежливо» попрошу бы, даже выдаст мне финансирование. Надежда и отчаяние были порой очень жестоки.

Но даже если не брать в расчет то, что я не собирался злоупотреблять его семейной трагедией, моей целью было сдать ему рабочее Око. Максимум, на который я согласился с самим собой – это недоработки вроде неидеальной подстройки фокуса, а также несовершенства конструкции: слишком большое для комфортного ношения, не особо элегантное, с торчащими проводками – это все было вполне приемлемыми погрешностями. Но само Око должно было работать, и работать исправно.

Причин для такой одержимости было три. Во-первых, это был личный вызов. Да, за два года, что я пробыл в этом мире, я успел запатентовать несколько методов артефактной работы, создать немало уникальных устройств, даже оживить механического кота, и любой, кто хоть немного понимал в том, насколько сложен Хоня, не упускал шанса им восхититься. Это все не считая работы с уже существующими и подчас также более чем удивительными вещами.

Но Око воплощало в себе все то, чего я хотел достичь, как артефактор. Невероятный проект, сочетающий множество разных сфер и технологий, начиная от оптики и заканчивая соединением мозг-артефакт.

В прошлой жизни я стал одним из лучших часовщиков страны, а то и планеты. Если бы я не свернул обширную практику из-за Кати, к своей смерти в семьдесят восемь я, возможно, превратился бы почти в легенду для тех, кто в курсе. Это не было пустым хвастовством, на самом деле это были даже не мои слова.

Но, если говорить откровенно, в широком смысле в часах не было ничего сложного. Да, для того, чтобы выстроить схему шестеренок, пружин и маховиков такую, которая бы не только идеально отсчитывала секунды, но и была бы эстетична, изящна и восхитительно проста, нужен был редкий гений.

Механизмы разных фирм могли различаться совсем незначительно, потому что за века база была настолько отточена, что там было просто нечего изобретать. Но я бы за секунду отличил механизм «Ролекс» от механизма «Патек Филип» без каких-либо дополнительных подсказок, потому что их создавали разные мастера, с разным характером, разными идеалами, принципами, мировоззрением.

Для того, кто понимал в этом мало, подобное могло показаться глупостью. Какая разница, например, мужчина создает механизм или женщина? Но я знал, что разница была. И она решала очень многое.

Тем не менее, как бы это не умаляло мое собственное призвание, часы оставались всего лишь часами. А артефакты… их основа была столь же точна, стройна и изящна, как я привык, потому для освоения того, на что у других уходят десятилетия, мне понадобились лишь месяцы.

Но эта основа могла становиться настолько многогранной, насколько мастер был готов ей позволить. Часы, оружие, аппарат для чтения мыслей, авторучка, карета, изящный кулон, пыточный стол, плита для готовки самых восхитительных блюд… да что говорить, Лавка ведь тоже была артефактом!

Око, конечно, не смогло бы сравниться с Лавкой и до Апостофина, сумевшего не только создать псевдо-личность из ничего, но и сумел уцепиться за такую тонкую материю, как душа, чтобы Лавка не могла существовать без хозяина, мне было как до луны. К тому же чертежи основы Ока разработал не я.

Но я воспринимал его как первый шаг на своем пути к истинной артефакторике, такой, как я видел ее в своем разуме, такой, к которой хотел стремиться, такой, какую хотел однажды постичь.

Вторая причина была чуть более приземленной, хотя куда более человечной. Княгиня, как я убедился на приеме в честь Мендосы, ничего не знала о нашем с князем соглашении.

Однако испытание прототипа Ока было в любом случае невозможно без ее участия. Заставить импульсы от Ока перекрыть импульсы от реальных глаз было бы в разы сложнее, поэтому испытать его на зрячем человеке не получилось бы.

А это значит, что мне придется объяснить ей, что я задумал, объяснить, что у меня есть метод вернуть ей возможность видеть. После такого показать ей только сырую наработку, которая, например, показывала бы лишь размытую игру света и тени, раздразнить ее подобными обещаниями, было бы куда более жестоко, чем не показывать ничего.

После того, как я покажу князю и княгине свое Око, даже если после этого я заберу его для некоторых доработок, они должны будут остаться с мыслью: «Это реально и беда отступила!», а не с сомнениями: «Получится ли у него? Сколько нам ждать? Как скоро она сможет видеть, и сможет ли? Не обманывает ли он?»

Я знал о чем говорил. Кате раза два или даже три говорили, что болезнь, кажется, отступила, но «нужно подождать несколько месяцев, чтобы убедиться наверняка». «Кажется»? Отвратительное слово. Эти месяцы превращались для нас в настоящую пытку.

Я считал дни до повторного приема, когда срок приближался, начинал считать уже часы, часто вообще ничем не мог заниматься. Все думал: «Неужели этот кошмар действительно закончился? Возможно ли такое на самом деле?» А потом мы приходили ко врачу, ей делали повторные анализы и звучало это вечное «нам жаль».

Допустить, чтобы из-за меня через нечто подобное проходили другие люди? Ни за что на свете.

Последняя причина же была уже совсем приземленной и прагматичной. Создание Ока за столь краткий срок дала бы князю понять, что я – не просто очередной артефактор. И дело тут было даже не в таланте, а в определенном уровне.

Сейчас мое чистое мастерство уже, пожалуй, было сравнимо с Грачевым, одним из максимум десятка артефакторов высшего класса в Грозове, а в каких-то вопросах и превосходило его. Он еще мог утереть мне нос благодаря наработанному опыту и обширным знаниям, но с технической точки зрения я уже оставил его позади.

Да, некоторую, и далеко не малую часть моего преимущества давали такие уникальные штуки, как перстень Изумрудной Грани, камертон и монокль Апостофина, Лунная Чернильница, а также помощь Лавки. Но даже у меня не повернулся бы язык сказать, что это преимущество нечестное. У каждого были свои трюки и хитрости.

Так что сейчас я уже мог по праву считать себя одним из, пожалуй, в худшем случае сотни лучших артефакторов страны, а скорее я находился ближе к пятидесятому или даже тридцатому месту. Очень условная градация, но тем не менее.

С другой стороны, моя репутация и слава, как артефактора, оставались далеко позади. Петра Воронова знали в основном как хозяина Лавки Чудес или же как человека, способного помочь в решении сложных и щепетильных проблем. Статус артефактора был в лучшем случае на третьем месте. И это меня ни капли не устраивало.

Нет, я был не против того, что Лавка или моя частная практика добавляли мне известности, это всегда было неплохо. Но, даже если опустить мои личные амбиции, было очевидно, какой статус из трех: лавочник/торговец, частный артефактный детектив, назовем это так, либо же мастер-артефактор – был наиболее ценим и важен в обществе.

А статус, как бы это ни было цинично, был мне необходим. Борьба с Устюговым и Навским была лишь верхушкой айсберга. Куда важнее были выборы, или как там это делалось, в главы Грани, до которых по словам старейшин оставалось в лучшем случае два года.

Я понимал прекрасно: хотя те трое и предупредили меня, они не были моими друзьями. Если я провалю проверку и не получу одобрение действующих членов Изумрудной Грани, моя смерть станет вопросом времени.

Навский и Устюгов были заносчивыми, высокомерными, злопамятными сволочами. Я не обольщался: они возобновят свои нападки и, если мы ничего не предпримем, затишье, выигранное дело с пожаром, обратится куда более серьезной, чем была до того, бурей. У этой парочки ведь будет более трех месяцев на подготовку.

Но, как бы там ни было, для них это была просто мелочная месть. От того, что они расправятся со мной, ни тому, ни другому не станет лучше. Все, что их будет ждать – это недолгое удовлетворение, они забудут обо мне уже через пару дней.

А вот трое старейшин были совсем иными. Моя смерть и правильно разыгранные для того, что перстень достался кому-то из них карты будут означать, что победитель получит в свою власть всю Грань, а это статус, сравнимый с теми же Навским и Устюговым, статус князя. Ради такого они не остановятся ни перед чем.

В целом я шел неплохо. Знакомства со множеством дворян, более-менее примирение с Виктором, который в Грозове был очень серьезным человеком, дело бейнбриджских сосен, за которое я получил медаль, спасение Мендосы, за которое, правда, мне так ничего и не перепало, но тем не менее.

Но если я хотел получить гарантии того, что стану главой Грани на тех выборах, этого было мало. И настолько серьезная помощь князю Грозову в данном контексте была более чем ценным активом.

Даже если мы с ним уже договорились, что никаких реальных наград кроме «крышевания» Лавки мне за Око не перепадет, сам факт создания Ока, который, разумеется, никто и не подумает скрывать, даст моей репутации, как артефактора, невероятный толчок.

А это новые связи, новые заказы, новые ресурсы и возможности.

Однако чтобы это все свершилось и имело максимальный эффект, Око нужно было создать сразу без задержек. «Он создал артефакт, за который до него никто не брался!» или «Он создал артефакт, за который до него никто не брался, всего за три месяца!» – разница, конечно, не прямо критическая, но она была.

Потому я и не вылезал из мастерской, создавая прототип за прототипом и снова и снова терпя крах, но продолжая продвигаться к цели. Я настолько увлекся и настолько не был готов терять еще хотя бы сутки после того, как уже спустил на побочные дела слишком много времени, что даже отложил расширение Лавки, которое та снова предложила после того, как переезд Зои к нам был утвержден.

Из-за этого она на меня немного дулась. Как девушка, которая купила себе новое платье и попросила своего молодого человека его оценить, но тот, слишком занятый делами, отмахнулся, сказав: «Пока не могу, дорогая, давай потом, ладно?» Благо, она была достаточно разумна, чтобы это никак не сказывалось на ее помощи во время моей работы.

Но вот, наступил вечер пятнадцатого марта. До срока, поставленного князем, осталось два дня. И я, наконец, откинулся на спинке своего стула в мастерской, глядя на готовый прототип Ока.

Я долго думал, как воплотить его технически. Что-то на глазу вроде окуляра, что я подарил Мендосе, может быть на лбу или прямо на голове. Если бы это было что-то для мужчины, я бы, наверное, не стал так заморачиваться, но княгиня была слишком изящной и утонченной, так что мне не хотелось портить ее облик, лепя ей на голову нечто несуразное.

В итоге я пришел к форме чего-то вроде заколки для волос. Очень большой заколки, которую предполагалось закрепить на голове сбоку, чтобы объектив чуть выглядывал из-за виска. Модель-пустышку я попросил примерить Варю, и хотя это все еще выглядело немного громоздко, пожалуй, если подобрать прическу и аксессуары, Око даже вполне можно было не заметить сразу.

От основного корпуса отходила накладка на глазницу на коротком проводе. Чтобы сигналы передавались с минимальными помехами и задержкой, я счел разумным поместить приемник и передатчик как можно ближе к родным нервным окончаниям глаза, но как раз накладка отлично пряталась за, например, такой же лентой, какой были закрыты глаза княгини на приеме.

Внутри были спрятаны лиарит, генератор от Зои, настроечные линзы, а также структуры из меди, стали, серебра и дерева, в которые были помещены в общем счете где-то полтора километра магических контуров, свернутых в такой клубок, что, если бы я не был создателем, разобраться в устройстве без бессонной ночи и бутылки чего-нибудь крепкого вряд ли было бы возможно.

Как я и ожидал, Око стало одним из сложнейших артефактов, что я вообще держал в руках, и точно самым сложным из всех, что я создавал или чинил.

При этом главная проблема была в том, что, хотя я все проверил и перепроверил буквально раз сто, проверить, действительно ли Око работало, я не мог. Нужен был человек с серьезными проблемами со зрением.

Более того, найти и нанять для тестом какого-нибудь случайного слепого тоже было нельзя. Контуры, отвечающие за связь Ока с мозгом, были очень тонки и сложны. Стоило «настроить» Око под одного человека, и другой уже не смог бы им воспользоваться. А времени на то, чтобы создать второй такой же контур, у меня уже не оставалось.

Я был уверен в том, что с Оком княгиня сможет видеть. Вопрос был в том, что именно и насколько четко. Проверять это, однако, она уже будет сама.

Отправив в княжеский дворец сообщение о том, что у меня все готово и я приду с Оком послезавтра, я поднялся к себе в комнату, завалился на кровать и проспал кряду двадцать два часа, проснувшись только следующим вечером.

А на следующий день, приодевшись, побрившись и получив напутствия от всех домашних, отправился в княжеский дворец.

Глава 22

В приемной меня не оставили. Лакей забрал пальто, второй, постарше, повел наверх и ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом: велено было вести сразу.

[Смотри, как торопится. Тебя тут ждут, милый, очень ждут.]

В кабинете было четверо. Князь ждал у стола, печатку он снял положил на сукно камнем вверх. Княгиню посадили на стул у окна, она была в похожей ленте с бисером.

У стены, между шкафами, поставил сумку сухой человек в темном сюртуке без единого украшения, и по сумке и по сюртуку было понятно, что это целитель. Четвертым был невысокий, полный человек с папкой под мышкой, в сюртуке, застегнутом на все пуговицы до самого горла.

– Господин Воронов, – сказал князь. – Сергей Наумович Пестов, мой помощник. Это Игорь Павлович, целитель нашей семьи. При них можно говорить все свободно.

– Ваше сиятельство. Ваше сиятельство. Сергей Наумович. Игорь Павлович.

Княгиня повернула голову на мои шаги раньше, чем я заговорил. Пальцы у нее на коленях собрали ткань платья в две горсти.

– Вы принесли? – спросила она, не дождавшись конца приветствия.

Футляр я открыл на столе и поставил Око на сукно перед князем.

– Принес. Корпус временный, ваше сиятельство. Если вам будет удобнее другая форма или другое крепление, я переделаю его за пару недель. Но внутри все на месте и работать будет и в этом виде.

– Форму обсудим потом, – сказал князь. – Приступайте.

– Тогда прошу вас сесть прямо и повернуть голову ко мне. Ленту придется снять.

Княгиня подняла руки к затылку и развязала узел сама. Без ленты лицо у нее оказалось моложе, чем я его помнил с бала. Глаза были открыты, серые, обращенные мимо меня в стену за моим плечом. Я раздвинул волосы над правым виском, поставил корпус, защелкнул зажим и проверил пальцем, сидит ли он крепко.

– Сейчас возможно, будет немного больно.

– Надолго?

– Несколько секунд.

Накладку я подвел к глазнице и закрыл ею глаз. Контур фиксации схватился с первого раза: я убрал руку, накладка не сдвинулась.

Корпус над виском торчал заметно, провод к накладке лег по скуле, и прятать все это было пока нечем.

– Не больно, – сказала княгиня. – Только холодно.

Я достал из жилетного кармана перстень, надел его камнем внутрь и положил пальцы на корпус. С перстнем клубок контуров внутри Ока стал виден весь, узел за узлом.

Первые минуты настройки никак не проявлялись внешне, а четыре человека в комнате следили за моими руками, и все явно нервничали. Поэтому, чтобы как-то сгладить атмосферу, пришлось говорить.

– Самое трудное было не в оптике, ваше сиятельство. Оптику за меня рассчитал мастер Деннев семьдесят лет назад. Трудное было связать прибор с головой напрямую, чтобы он отдавал картинку и тут же получал от головы ответ, что она с этой картинкой делает, и подстраивался. Обратная связь. Без нее Око показывало бы, но не могло бы передавать сигналы в мозг и это было бы бесполезно.

– Вы говорите о нем, как о чем-то живом, – сказал Пестов.

– С артефактами нельзя иначе, если хочешь получить достойный результат, – улыбнулся я. – Второе, что нужно знать: контуры связи ложатся под одного человека. Сейчас они лягут под вас, ваше сиятельство, и другому это Око уже не подойдет.

– А если они не лягут?

– Тогда я простою здесь дольше, чем рассчитывал.

– Не отвлекайтесь, наверное, – сказал князь чуть раздраженно.

[Он на тебя не смотрит, милый. Только на нее.]

Я кивнул и замолчал. Прошло минут пять. Я вел настройку по корпусу сверху вниз, узел за узлом. Княгиня не шевелилась, руки ее так и оставались на коленях.

– Ох, – сказала она вдруг.

– Что? – князь не сдвинулся с места, но ладонь его легла на сукно рядом с печаткой.

– Светлее. Вот здесь светлее, а здесь… темнее. Это окно? Нет. Не знаю. Светлое и темное, и между ними край.

– Пока что это ничего конкретного, – сказал я. – Но дальше, ваше сиятельство, прошу вас ловить каждый сдвиг и называть его. Особенно если станет хуже. Хуже для меня важнее, чем лучше.

– Хуже важнее?

– Хуже показывает, куда я пошел не туда.

Я достал и раскрыл перед собой блокнот с таблицами: колонки, номера узлов, стрелки. После каждого шага я сверялся с ним.

– Тусклее, – сказала княгиня. – Было ярче.

Последний узел я вернул на прежнее место и взял соседний.

– Расплылось. Все одно пятно, – через пару минут.

Вернул. Взял следующий. Еще через минуту:

– По краям темнеет. Края черные, но в середине… Андрей, там окно. Это окно, справа от меня. Я вижу!

– Окно, – сказал князь.

Целитель у стены переступил с ноги на ногу. Пестов раскрыл папку и что-то записал.

– Опять тусклее. Нет, вернулось. Теперь темное посередине. Это… ты стоишь у стола? Андрей, это ты?

– Я.

Князь не сдвинулся ни на шаг, только убрал ладонь с сукна и опустил обе руки вдоль тела.

– Края чернеют, – сказала княгиня через минуту. – Нет, отпустило. Стойте. Стойте, не трогайте.

Она подняла руку перед лицом, растопырив пальцы, и повернула ее ладонью к себе, потом тыльной стороной.

– Рука. Моя рука. Я вижу пальцы. Один, два, три, четыре… пять. Пять! Пять пальцев!

Она засмеялась, рука дрогнула.

Спустя минут пятнадцать я остановился. Дальнейшая настройка приводила лишь к ухудшению. Если я понял комментарии княгини достаточно точно, сейчас Око давало ей картинку, примерно эквивалентную стандартным земным минус четырем.

На всякий случай я прошел еще раз по всем настроечным узлам, минимальными шагами, но комментарии княгини были везде одинаковыми:

– Хуже.

– Хуже.

– Плывет.

Все, это был предел. Я снял пальцы с корпуса.

– Дальше пока никуда, – сказал я. Досаду в голосе я прятать не стал. – На сегодня, по крайней мере. Дальше любая подстройка портит то, что есть. Если вы позволите мне приходить и работать с Оком еще две-три недели, я, по своей прикидке, прибавлю еще немного. Идеального зрения добиться не получится, но вблизи вы сможете читать, и в целом все станет вполне различимо, хотя и будто в тумане.

Князь не переменил позы: стоял прямо, руки вдоль тела. После моих слов он вдохнул, глубоко и с задержкой, и по этому вдоху стало ясно: все эти минуты он почти не дышал. Лицо у него не двигалось. Двигалась только борода, когда он сглатывал.

– Отойдите, господин Воронов, – сказал он. Голос был ровный. – Игорь, осмотрите ее сиятельство.

Я отошел к столику с картой. Правильно: сначала проверить, потом радоваться.

Целитель поднял сумку, подошел к княгине и взял ее за запястье. Подержал. Положил ладони ей на виски, поверх корпуса не касаясь, потом на затылок.

– Голова болит, кружится? – спрашивал он.

– Нет.

– Дурнота?

– Нет.

– Глаз под накладкой горячий?

– Холодный, – она засмеялась. – Но это скорее приятная прохлада. Будто компресс.

Целитель заглянул ей во второй глаз, отогнув веко, пощупал шею под челюстью, отступил на шаг и повернулся к князю.

– Ничего постороннего или подозрительного не замечаю, ваше сиятельство. Пульс ровный, тепло не поднялось, ток крови к голове не изменился. Прибор по ней никак не бьет. Здорова в той же мере, что полчаса назад.

[Здорова. Ты слышал, милый? Здорова и видит. Ох, я сейчас…]

Князь шагнул от стола. Четыре шага до окна он прошел так, что целитель успел только убрать сумку с дороги, и опустился перед женой на одно колено, взяв ее руки в свои.

– Андрей, – сказала княгиня. Она высвободила одну руку и положила ему на лицо. – Я тебя вижу. У тебя отросла борода. Я забыла, какая у тебя густая борода.

– Дашенька…

Больше он сказать не смог. Он прижался лбом к ее ладони, и плечи у него пошли вниз. Плакали оба: она беззвучно, он с хрипом на вдохе, который старался спрятать и не мог.

Я разглядывал карту губернии. Флажков было густо вдоль тракта и реже к северу. Пестов прижал папку к груди и поднял глаза к потолку. Целитель отвернулся к шкафам и делал вид, что читает корешки.

Потом князь поднялся, помог встать жене, и они сели на диван у стены, рядом, держась за руки. Он провел ладонью по лицу, один раз, сверху вниз. Пауза длилась долго.

– Сергей Наумович, – сказал князь. – Готовьте приказ.

– Слушаю, ваше сиятельство.

Пестов положил папку на стол и раскрыл ее.

– Господин Воронов сделал за три месяца полностью рабочий артефакт, хотя я ожидал лишь базовые наработки. Он вернул зрение княгине. Он же на балу спас маркиза де Мендосу от отравления, что проглядели и наши, и иберийские маги. За первое ему было обещано одно покровительство, за второе он не получил ничего. Это непозволительно мало. Поэтому я жалую господину Воронову титул кавалера.

[Милый! Ничего себе!]

Грубо говоря, дворянские титулы начинались с барона. Но для тех, кто был в теме, существовали и еще две ступени ниже: кавалер и баронет. Кавалер – низший из дворянских титулов, личный, по наследству не передавался и земель от империи не подразумевал. И все же он делал меня дворянином.

Что это значило, я помнил очень хорошо.

Во-первых, неприкосновенность: арестовывать меня, вести под стражей, сажать в камеру без железных улик больше не имели права, а судить теперь могли лишь на дворянском суде.

Во-вторых, тем, что менялось, была торговля. До сих пор я не имел права торговать крупным оптом на суммы больше миллиона. Для каждой такой сделки нужно было писать в купечество и переносить это все с гильдейскими взносами, гильдейским надзором и гильдейскими же сроками. Теперь на это не было ограничений.

Землю я теперь мог выкупать в личное пользование, тогда как для простолюдинов чисто технически любая покупка земли считалась просто бессрочной арендой со всеми вытекающими.

Плюс разные социальные бонусы вроде доступа в частные лицеи для детей, возможность именоваться при дворе и все в таком духе. Но даже без этого всего, сам статус дворянина означал возвышение и признание от самой Империи.

Сглотнул я громко и спохватился: молчу слишком долго.

– Ваше сиятельство. Это больше, чем я мог рассчитывать. Благодарю вас.

Я поклонился. Князь кивнул мне, не глядя, глядя на жену.

– Ваше сиятельство, позвольте, – сказал Пестов. Папка под его рукой закрылась. – Это нонсенс. Титул не жалуется в порядке разовой благодарности. Оснований для скорого пожалования три: военная заслуга, спасение жизни вашего сиятельства или особы государевой фамилии, либо дело государственной важности. Вне этих оснований требуется выслуга, обычно не менее пяти-десяти лет. Господин Воронов ведет свою деятельность всего год!

Про год он вряд ли ошибался, скорее просто считал то, что попадало в бумаги князя, и там точкой отсчета у него были, надо думать, бейнбриджские сосны. Все, что было у меня до сосен, для его папки не существовало.