Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Сема набрал воздуху для ответа, подержал его и выпустил без единого слова. Он, кажется, начал понимать, что воюет с человеком, который сдает ему козыри из вежливости. Он оглядел зал, гостя и Асю, так и стоявшую вполоборота к писателю, и пошел с последней карты, самой простой.

– Ась. Ты бы наверх шла. Тебе много стоять нельзя, сама говорила.

– Я не стою, я разговариваю, – ответила она Семе.

– Разговариваешь стоя.

– Сема. – Ася наконец обернулась к нему, и в голосе у нее прорезалось знакомое раздражение. – Я две недели лежала. Я насмотрелась на потолок на десять лет вперед. Дай мне поговорить с человеком.

Сема посмотрел на нее, потом на человека. Тот стоял, разведя руки, всем видом показывая, что он тут ни при чем и вообще зашел починить прибор.

– Тогда я подсоблю со сборами, – сказал Сема тоном глубоко оскорбленного достоинства, подошел, подхватил мой ящик с инструментами и понес к дверям.

Он уже взялся за дверную ручку, когда мне окончательно стало ясно, что отпускать такой день просто так нельзя. Гость откровенно забавлялся, как и я, а парню шла на пользу небольшая встряска, Ася же наслаждалась моментом встречи. Грех было не воспользоваться.

– Одну минуту, – сказал я, ставя саквояж на прилавок. – Родион… простите, не спросил отчества.

– И не спрашивайте. Просто Родион: отчество я лет двадцать как оставил издателю для договоров.

– Родион. Прежде чем ехать, должен вас предупредить: случай у вас может быть не такой простой, как кажется.

– Вот как?

– Регулировочное кольцо, которое вы провернули, должен быть связано с контурами съемки. Контуры я поправлю. Но прибор ваш снимает живого человека, а живой человек, побывавший в поле разлаженного иллюзорного прибора, может оставить в нем след. Такие вещи по железу не видны, тут нужен колдовской глаз. Ася у меня, как вы уже слышали, по колдовской части. Возьмем ее с собой, пусть посмотрит поле на месте.

Тишина в зале вышла превосходная. Ася посмотрела на меня так, будто я на ее глазах достал из рукава живого голубя. Поветский смотрел на меня с глубоким, вдумчивым уважением одного жулика к другому. А Сема у дверей медленно опустил ящик на пол.

– Петр Алексеевич, – начал он, – так ведь вы сами сказали, дело несложное.

– Несложное. Если след чистый, – со всей серьёзностью ответил я.

– А если не чистый?

– Тогда хорошо, что с нами будет колдунья.

– Ей лежать надо. Ездить ей рано.

– Сема, – сказала Ася голосом, от которого у меня на полке тихо звякнули склянки, – еще одно слово про «лежать», и лежать будешь ты.

Сема набычился и посмотрел на меня в последней надежде на союзника. Я стоял с прежним серьезным лицом. Тогда он выпрямился во весь свой рост, одернул рубаху и объявил:

– Тогда и я еду. Ящик тяжелый. Понесу.

Я вопросительно взглянул на Поветского: гость все-таки звал к себе одного мастера, а получал целую экспедицию. Поветский в ответ едва заметно развел ладони и прикрыл глаза, всей мимикой изобразив радушие до самых границ своей квартиры. Похоже, ему и самому было любопытно, чем это кончится.

– Собирайтесь, – сказал я. – Лавку закрываем.

Ася взлетела по лестнице за шубкой быстрее, чем я договорил. Сема пошел одеваться следом, тяжело и с достоинством.

[Милый, ты хоть сам-то запомни, что насочинял, а то ведь спросят.]

– Запомню, – сказал я вполголоса, надевая пальто. – Присмотри тут.

[Присмотрю. И за вами присмотрю. Такое представление без меня не обойдется.]

Через десять минут лавка была заперта, Хоня усажен на прилавок в караул, а мы вчетвером грузились в возок Поветского. Возок был хорош, на мягком ходу, но строили его в расчете на седоков обычного размера, а не на двух молодцов по семь пудов каждый.

Сема, твердо намеренный сесть между Асей и писателем, в дверях возка столкнулся с простой геометрией. Причем геометрия сработала максимально против Семы.

Поветский был настолько широк из-за возрастной грузности, что рядом с ним на сидении не помещался даже я и на узкое место, остающееся рядом с писателем, влезть смогла только Ася. Нам же с Семой досталось противоположное сиденье, причем, чтобы двое великанов не пихались коленями, Сема сел напротив Аси, а не напротив Поветского, на что, вероятно, рассчитывал, чтоб всю дорогу недовольно буравить его взглядом.

– Так что же новая книга? – начала Ася прежде, чем возок свернул с набережной. – Вы сказали, зима. А герои? Хоть намеком.

– Намеком: она старше его и не верит ему ни единому слову. Первые сто страниц права она.

– А потом?

– А потом за правоту приходится платить, как и всем нам.

– Ты же не читаешь давно, – не выдержал Сема. – Чего расспрашивать?

– Бросила, потому что в Лавку ушла с головой, – легко отозвалась Ася, даже не повернувшись к нему. – А теперь возьмусь снова. После сегодняшнего непременно возьмусь. И на чтения пойду. Вы ведь будете читать в Грозове?

– Весной собираюсь.

– Вот. Пойду и сяду в первый ряд.

Сема поглядел на нее, на писателя, на зимнюю улицу за окошком и «случайно» наступил Поветскому на ногу, за что Поветский извинился первым, после чего продолжил светскую беседу с Асей и все как-то стихло.

Я решил, что угли пора поворошить.

– Представляешь, Сема? – сказал я задумчиво, глядя в окошко. – Пятьдесят книг, и каждую читают миллионы женщин. Каких высот человек достиг своими руками и умом, а держится просто, запросто в лавку зашел, попросил помощи, а не поставил перед фактом. Уважаю таких. Бери пример!

[Ты ужасный человек, милый. Обожаю тебя.]

– Полно вам, – сказал Поветский, светясь.

– Отчего же полно. По работе и почет.

– Миллионы… – глухо сказал Сема, потемнев лицом, и стал смотреть в окошко на своей стороне. – Да что там эти миллионы…

Поветский, сидевший напротив меня, поймав момент, когда Ася тоже отвлеклась на вид за окном, подмигнул мне и показал большой палец.

За окошком тянулись знакомые кварталы: снег на карнизах да галки на трубах. Возок катил мягко, разговор Аси с писателем зажурчал себе дальше.

Жил Поветский в бельэтаже углового дома с кариатидами, и квартира его оказалась ровно такой, какую я успел себе представить по пальто и возку. Прихожая размером с нашу кухню, светлый паркет, высокие двери.

В гостиной, куда нас провели, тепло дышала изразцовая печь, у окна стоял громадный письменный стол под зеленым сукном, заваленный исписанной бумагой, и по возрасту этих завалов было видно, что прибираться в них хозяин не позволяет никому.

А по стенам, в рамах, висели театральные афиши с его фамилией, набранной крупнее названий. Богато тут было без крика: вещи стояли дорогие, но обжитые, каждой пользовались.

Ася вошла и пропала. Двинулась вдоль стен, от афиши к афише, беззвучно шевеля губами.

Сема вошел следом, и с ним в этой квартире случилось то, чего не сумели сделать ни перепалка, ни дорога. Он остановился у порога гостиной, огляделся, стянул шапку и остался стоять, комкая ее в руках. А потом сел на самый край предложенного кресла, боком, словно боялся его продавить.

Плечи его, всю дорогу разведенные в позе вызова, опустились и съехали вперед. Он посмотрел на стол, на афиши, на высокий потолок с лепниной, потом на Асю, замершую перед афишами, и больше уже никуда не смотрел, а изучал собственные руки с шапкой.

– Чаю согреть? – спросил хозяин, оглядывая гостей. – Прислуга у меня приходящая, но чайник я и сам поставлю.

– Благодарствуем, – сказал Сема таким тихим голосом, что я его едва узнал.

Судя по всему, парень наложил то, что видел, на мои слова в возке. Столичные афиши в рамах, бельэтаж с кариатидами, десятки книг на миллионные аудитории. Венчал это все сам хозяин всего этого, статный и знаменитый, умный, обходительный, не высокомерный, вдобавок даже не злой, придраться не к чему.

Против такого масштаба у Семы имелись лишь собственные руки да огород при чужой лавке. Итог был написан у него на опущенных плечах.

[Милый, мальчика жалко. Он там совсем присох на своем кресле. Чините вашу игрушку и поворачивайте дело к дому.]

Поветский, вернувшись от дверей, за которыми, очевидно, скрывалась кухня, взглянул на Сему раз, другой, и веселье в его глазах притухло. Он посмотрел на меня уже безо всякого вопроса, скорее с признанием: доигрались, дескать, хозяин, перегнули.

Я коротко опустил веки: вижу. Розыгрыш кончился сам собой, оставалось его достойно свернуть. И так, чтобы без последствий.

Глава 6

Для начала я занялся тем, ради чего мы официально приехали. Голограф, изящный прибор в корпусе из лакированного дерева, стоял в одном из углов кабинета. Перед ним на паркете разворачивался съемочный контур: тонкий металлический обод, тоже в кожухе из дерева. Я снял кожух, осмотрел обод.

Дело было довольно простое на самом деле. Нужно было просто замкнуть несколько контуров, разорванных слишком грубой попыткой Поветского настроить прибор.

– Ася, – позвал я, не оборачиваясь. – Посмотри поле, будь добра. След, о котором я говорил.

Ася оторвалась от афиш, подошла и добросовестно повела ладонью вдоль рваной дуги контура, прикрыв глаза. Колдовать тут было не над чем, и мы оба это знали, но она явно думала, что я сыграл этот спекталь, чтобы помочь лично ей попасть домой к кумиру.

– Чисто, – сказала она. – Поле пустое, следов нет.

– Прекрасно. Значит, обойдемся механикой, – ответил я.

Дел тут было на пятнадцать минут неспешной работы. Я запаял стыки контуров, проверил все, потом покопался в настройках голографа, закрыл кожух, поднялся.

– Проверяйте. Я расширил зону до двух метров двадцати в высоту.

Поветский ступил в контур. Обод зажужжал, считывая образ, Поветский сделал пару пассов руками, крутанулся вокруг своей оси. Потом вышел из контура, жужжание прекратилось.

Я нажал на голографе кнопку активации и в ободе на том же самом месте появилась точная копия писателя. Скорее всего он использовал его для отработки артистизма или чего-то подобного. Живой обошел снятого, начавшего в цикле повторять всего его жесты.

– Превосходно, – сказал он. – Правда, теперь видно все, что мне знать о себе не хотелось бы, но это уже издержки. Великолепный прибор, господа, рекомендую: незаменим для человека, которому предстоит выходить к публике.

Ася смотрела на двух Поветских, приоткрыв рот. Сема смотрел на него же с кресла, и по его лицу было видно, что второй Поветский, в понимании Семы, был уже лишним: ему и первого хватало с избытком.

Пока я укладывал инструмент обратно в саквояж, Ася завершила свой обход гостиной и дошла до дальней стены. Там, между окном и печью, стоял отдельный книжный шкаф, узкий, красного дерева, со стеклянными дверцами, и с того места, где я протирал щупы, было видно, что корешки за стеклом подобраны не по цвету и не по росту, а по какому-то своему порядку.

Ася встала перед ним и затихла.

– Это же все ваши, – сказала она наконец, не оборачиваясь.

– Все мои. – Поветский подошел и распахнул стеклянные дверцы. – Единственный шкаф в доме, где я ручаюсь за каждого автора. Смотрите, трогайте, тут можно.

Смотреть там было на что. Книги стояли от тонкой затрёпанной книжицы в бумажной обложке до солидных томов в тисненых переплетах, и многие в двух и трех изданиях кряду. Ася повела пальцем по корешкам и у середины полки палец ее остановился.

– Первое издание, – сказала она с придыханием. – У меня было четвертое. Оно желтое такое, дешевое.

– Помню, – кивнул Поветский. – Издатель тогда сэкономил на клее и на мне, ровно в такой очередности. Зато его было не жалко читать в дороге.

– А «Северный сад» где? – Ася пробежала глазами дальше по ряду. – А, вот он. Вот этот самый, с которого вы читали на Гончарной… то есть у на Гончарной в Новограде. Смешно: вы живете на Гончарной, и чтения были на Гончарной.

– Совпадение из дешевого романа, – согласился Поветский. – В хорошей книге я бы такого не допустил, а жизнь пользуется, ей можно. Возьмите, не бойтесь. Ее и так больше всех читали и больше всех ругали, причем нередко одни и те же люди.

Ася вынула том бережно, двумя руками, подержала на весу, как чужого младенца, открыла где-то на середине и тут же закрыла, будто обожглась.

– Дома почитаю. То есть куплю и прочитаю. А эта тонкая, первая. Она про что? Я ее не нашла нигде и никогда. Ее же нет в лавках.

– И слава богу, что нет. – Он подошел, вынул тонкую книжицу, взвесил на ладони и поставил обратно. – Мне было двадцать четыре, я был уверен, что про любовь надо писать красиво. С тех пор я узнал, что про нее надо писать точно, а это почти противоположное. Так что она тут стоит для моего смирения.

Сема поднялся с кресла и подошел тоже, тихо, стараясь ничего не задеть плечом. Встал за Асиной спиной, поглядел на полки. Читал он далеко не бегло и по его лицу было видно, что стоит он не перед шкафом, а перед крепостной стеной, причем не одной, а сразу пятьюдесятью: вон их сколько, все до одной возведены этим человеком, и Ася знает каждую по имени. Он поднял было руку потрогать стекло дверцы, поглядел на свою ладонь, широкую, с въевшейся садовой землей у ногтей, и руку опустил, так и не коснувшись.

Я щелкнул замками саквояжа. Пора было поворачивать дело к дому, и поворачивать так, чтобы никто не понял, что его сегодня разыгрывали двое взрослых людей, пусть и по доброте душевной.

– Родион, – сказал я, – вопрос от ремесленника к ремесленнику, не для чтений. Пять десятков книг об одном и том же. Откуда вы столько идей берете?

Поветский посмотрел на меня, и я увидел, что вопрос он поймал на лету, вместе со всем его вторым дном, и что распорядится он им сейчас по-своему. Он прикрыл стеклянную дверцу, оперся плечом о шкаф и ответил не мне, а как бы всем сразу.

– Открою цеховой секрет. Для этого ремесла надо совсем немного: один раз влюбиться по-настоящему. Не в книжке, не понарошку, а так, чтобы земля поменяла наклон. Один раз, но по-настоящему. Дальше вся жизнь уходит на то, чтобы вспоминать, как это было, и записывать с разных сторон.

– Так и у меня, – сказал я, поймав себя на том, что киваю. – Механизмы устроены похоже. Один раз в жизни услышишь по-настоящему чистый ход шестерней, и потом шестьдесят лет ловишь его во всякой железке, которая попадает на верстак. Иногда почти получается.

– Вот, – Поветский поднял палец. – Мастер понял с полуслова. Разница только в том, что ваш чистый ход можно предъявить публике, а мой приходится всякий раз выдумывать заново.

– Один раз, – повторила Ася. – А если два?

– Значит, повезло вдвое. – Он повернулся к ней. – А вы, позвольте дерзость, влюблены? Спрашиваю из чистой корысти: мне важно знать, для кого я пишу.

Вопрос был подан безупречно, легким тоном светской болтовни, почти о погоде. Я успел подумать, что сейчас Ася вспыхнет, отбреет его в своей манере, и на этом мы благополучно откланяемся.

– Влюблена, – сказала Ася.

Сказала она это спокойно, сразу, не отрывая глаз от корешков, тоном человека, которого спросили, который час. Потом кивнула через плечо, на Сему.

– Вот, в него.

Стало очень тихо. Слышно было, как потрескивает печь, как где-то за стеной, в глубине квартиры, набирает голос обещанный чайник, и как на улице, под самыми окнами, переступает и всхрапывает лошадь поветского возка.

Я аккуратно поставил саквояж на пол, чтобы не скрипнуть ничем в такую минуту. Поветский у шкафа замер с той же осторожностью: оба мы разом оказались зрителями на спектакле, которого не заказывали, и оба понимали, что любое лишнее движение может тут все безвозвратно сломать.

Сема стоял так, будто его приложили по голове. Он посмотрел на Асю, на меня, зачем-то на Поветского, потом опять на Асю, и шапка, которую он все это время держал, повисла в его руке смятым комом.

– Ась, – выговорил он. – Ты же… Ты мне этого не говорила. Ни разу. Вот так, словами.

– Не говорила. – Ася наконец обернулась и посмотрела на него снизу вверх, с искренним, чистым недоумением. – А зачем? И так же было понятно. Я думала, понятно.

– Одно дело понятно. – Сема сглотнул и оглянулся на меня, будто ища подтверждения, что все это происходит наяву и при свидетелях. Я кивнул ему с самым будничным видом: происходит, наяву, свидетели надежные. – Другое дело словами.

– Ну вот тебе словами. Влюблена. В тебя. Давно уже, если тебе нужна точность. Намного раньше нового года.

– Давно, – повторил Сема.

– Давно. Что ты стоишь там, как верста? Иди сюда.

Сема шагнул. Ася взяла его за отвороты куртки, потянула вниз, к себе, и он послушно согнулся, громадный, враз онемевший. Она поцеловала его крепко и обстоятельно, никуда не торопясь, прямо перед шкафом с пятью десятками романов о любви.

Поветский деликатно отвел глаза к окну, но сделал это недостаточно быстро, чтобы я поверил в его деликатность.

– Теперь понятно? – спросила она, отпуская отвороты.

– Понятно, – сказал Сема.

И расплылся в улыбке. Она выходила из него медленно, но остановить ее он не мог, да и не пытался: широкая и глуповатая, во все его честное, простое лицо.

Он выпрямился во весь рост и задышал полной грудью, и куда девался весь его сегодняшний траур? Афиши с бельэтажами разом потеряли силу, потому что итог, оказывается, был подведен давно и без всяких афиш.

[Ой, как я счастлива сейчас, ты не представляешь. Могла бы расплакаться – расплакалась бы. Ну какие же они хорошие!]

Я стоял со своим саквояжем и чувствовал себя одновременно лишним и очень на месте. Поветский в стороне созерцал дело рук своих со скромностью мастера.

– Вот, собственно, и весь секрет ремесла, – сказал он негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Пятьдесят книг я писал о том, что сейчас заняло полминуты. Чувствуете разницу в производительности?

– Сема, – Ася уже вернулась к шкафу, и голос у нее был снова деловой, будто ничего особенного не произошло, – посмотри, вот это желтое, четвертое издание. Точно как мое было. Мое до сих пор в Новограде, наверное, у Марыфы Ильинишны на чердаке. Надо будет новое купить.

– Куплю, – сказал Сема немедленно. – Все куплю. Все пятьдесят.

– Зачем мне все сразу? Я…

– Все, – отрезал Сема тоном, не допускающим торга. Улыбка при этом никуда с него не делась, так что грозности не выходило никакой. – И полку сделаю. С розой.

Ася открыла рот, чтобы возразить, посмотрела на него и рот закрыла. Про полку с розой возражений у нее не нашлось.

Поветский наблюдал за этим обменом с откровенным профессиональным наслаждением и, кажется, уже прикидывал, в какую из будущих книг он его уложит. Потом спохватился, что у гостеприимства есть и обязанности, и хлопнул в ладоши.

– Чайник готов, судя по звуку. Господа, по чашке на дорогу, и я велю закладывать. Возражения не принимаются: во-первых, вы мне починили зеркало моей самовлюбленности, а во-вторых, такие сцены у меня в доме даются не каждый день, надо их запить.

Чай пили недолго, и за чаем Поветский взял с Аси слово прийти всем троим на весенние чтения не в зал, а за кулисы, на что Ася сумела кивнуть почти спокойно, хотя явно едва сдерживала восторженный визг.

В прихожей, пока Сема подавал ей шубку, я назвал цену за работу. Поветский, не дослушав, полез в бюро у дверей и отсчитал, не глядя, заметно больше.

– Сдачи не нужно, – сказал он прежде, чем я открыл рот. – И не спорьте с сочинителем в его собственной прихожей, это безнадежно. Я плачу не за аппарат, я плачу за вечер.

Ася и Сема уже спускались по лестнице, и голоса их, один тонкий и быстрый, другой гулкий и счастливый, укатывались вниз, к возку. Поветский подал мне руку. Рукопожатие у него оказалось под стать росту, крепкое и простое, без светского касания пальцев.

– Петр Алексеевич, – сказал он негромко, не выпуская моей руки, и глаза его глядели внимательно и без всякой витрины. – Там, у шкафа, я почувствовал, что вы меня не просто поняли. У вас ведь тоже была большая любовь?

Внизу хлопнула дверца возка, и Семин смех донесся оттуда сквозь две двери и лестницу.

– Да, была, – сказал я, тяжело улыбнувшись. – Такая большая, что я бы написал и пятьсот, и пять тысяч книг, если бы у меня был к этому дар.

– Примите мои…

– Не стоит, – покачал я головой. – Сейчас у меня есть новая. Пока что книг, может быть, на пять, но это только пока.

– Понимаю, – кивнул Поветский. – И завидую.

– А ваша?..

– В Новограде. У нее семья, двое сыновей. C’est la vie. Она иногда приходит на мои чтения. Я каждый раз замираю, когда вижу ее. Каждый раз как первый. Эти книги, – он вздохнул. – Это мои попытки хотя бы на бумаге исправить фатальные ошибки юности. Безуспешные, разумеется.

[Неужели, чтобы достичь чего-то, нужно обязательно что-то потерять? Это так грустно…]

– А она счастлива? – вдруг спросил я.

– Я… – он впервые не нашел, что ответить сразу. – Я не знаю. У нее семья, дети…

– Взрослые?

– Уже почти совершеннолетние.

– Тогда я повторю вопрос. Она счастлива?

– Не обнадеживайте меня, Петр, – нахмурился Родион. – Это жестоко.

– Не классика ли это любовных романов, в которых вы так хороши: рискнуть разбитым сердцем ради шанса на счастье? И неужели у вас не хватит смелости сделать то, на что вы обрекаете своих персонажей снова и снова?

Он замолчал, пристально глядя мне в глаза.

– Я думал, мы с вами равны, и уже был удивлен, – наконец проговорил он, – но теперь понимаю, что мне есть, чем поучиться даже у тех, кого я вдвое старше.

– Как будто в нашем возрасте разница в два раза уже не должна быть приговором? – улыбнулся я.

– Ваша правда, – хмыкнул Поветский. – Было приятно и очень полезно с вами познакомиться.

– Взаимно, Родион. Зайдёте в гости после возвращения из Новограда?

– Всенепременно.

* * *

Ольга пришла в пятом часу, когда за окнами уже начало темнеть.

Обычно она входила в Лавку, как ревизор входит в подотчетное хозяйство: с порога оглядывала полки, и голос ее было слышно раньше нее самой. Сейчас же она вошла молча и первым делом посмотрела не на полки, а на меня.

– Здравствуй, Петя.

– Здравствуйте. Чаю или по делу? – спросил я.

– Не до чаю. – Она глянула на Асю: – Разговор есть. Не для зала.

Ася поднялась было, но Ольга махнула ей рукой:

– Сиди, Асенька, от тебя секретов нет. Я к тому, нет ли кого в глубине лавки?

– Нет, мы одни, – ответил я.

– Хорошо. Но дверь лучше запри.

Я нахмурился, но сделал, как она попросила. Ольга вряд ли стала бы паниковать без причин.

Она села на предложенный стул, положила муфту на колени и с полминуты молчала, собираясь. Такой я ее не видел давно: последний раз, пожалуй, в той самой квартире, где она сидела серая от голода.

– Петя, – сказала Ольга наконец. – Перо еще у тебя?

– У меня, – сказал я. – А что, понадобилось? Если ты опять надумала с ним договариваться, то я тебе сразу скажу…

– Типун тебе на язык. – Она даже отмахнулась муфтой. – Я к этой дряни больше в жизни не подойду, и не таких дур учат один раз. Тут другое. – Ольга наклонилась ближе. – Помнишь, я тебе рассказывала, у кого я его брала? Перекупщик. Так вот. Взяли его. Неделю назад, МОЛОТ взял, с товаром. Мне девочки из Палаты шепнули: у него при обыске нашли такое, что ему теперь гарантирован срок. И допрашивать его, Петя, будут со всем прилежанием. А человек он далеко не кремень. И чтобы себе облегчить судьбу, выложит всех, кому что продал за десять лет.

– И ты в этом списке.

– Ты угадал, – согласилась она. – Причем с товаром, за который тоже вполне могут срок приписать, если судья попадется чуть позлее. – Она выпрямилась и заговорила тверже: – Обязательство свое я исполнила, записку сожгла в тот же день, пепел растерла. На мне следа нет, взять с меня нечего, а слова перекупщика без вещи – это слова. Неприятно, потаскают, но переживу. – Ольга помолчала. – А вот сама вещь, Петя, есть. И лежит она не у меня.

Вот теперь разговор пришел туда, куда шел с порога.

– Я тебе его тогда отдала от чистого сердца, – продолжала Ольга тише. – Подумала, что у тебя будет надежнее. А теперь выходит, я тебе беду в дом принесла. Если они начнут разматывать, куда Перо ушло, и ниточка дотянется сюда… Петя, это же запрещенный артефакт. И мне тогда не отвертеться тоже, раз уж на то пошло.

– Дотянется ли, – сказал я. – Перекупщик знает тебя. Тебя допросят, ты скажешь, что знать не знаешь ни про какое перо. Дальше нить рвется.

– А если не рвется? – Ольга посмотрела на меня в упор. – Я не знаю, как они ищут, Петя. И ты не знаешь. МОЛОТ, может, консультируется с тобой по некоторым вопросам, но разыскивать запрещенные вещи – их хлеб. Может, у них на такие перья нюх особый заведен, амулет какой, картотека, мне почем знать. Я знаю одно: пока эта вещь существует и лежит в твоем столе, мы с тобой оба не в безопасности.

Она перевела дух и закончила уже просто, устало:

– Я не с просьбой пришла, у меня и просьбы толковой нет. Я пришла сказать: с Пером надо что-то сделать. Что, я не знаю. Ты мастер, сам и думай. А я, что услышу по своей линии, буду тебе носить сразу, в тот же день, пока ты не скажешь, что дело решенное.

Это и правда надо было решать. Потому что у нас на этом Пере висит и семина клятва.