Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16

Ствол лопнул вдоль реза изнутри, и половинки его разлетелись. Полотна рамы сорвало. Ударная волна дошла до нас толчком в грудь, и из белого облака опилок, взметнулись фигуры в сером.

Дальше время пошло рывками.

Рывок: Жаров сгреб меня за воротник и швырнул за штабель, так, что я пропахал плечом наст. Над эстакадой, там, где я стоял полсекунды назад, воздух хлопнул и потемнел полосой, но я пока не разобрал чем стреляли.

Рывок: я лежу за нижним ярусом, щекой в снегу, и сквозь просвет между стволами вижу кусок площадки. Серых фигур несколько десятков, они уже не у рамы, они бьют во все стороны сразу, длинными жгутами силы, от которых времянка складывается, как карточная, а щитовой артефакт у десятника наливается белым.

Рывок: Жаров уже не рядом. Жаров там, в этом месиве, и шинель на нем горит по левому рукаву, а он не замечает.

[Лежи! Лежи, милый, я тебя прошу. Если ты высунешься посмотреть получше, тебя может просто смести шальным ударом.]

– Я тебе уже говорил, что я не самоубийца, – пробормотал я. – Конечно я никуда отсюда не денусь.

Я жил вторую жизнь, и ни в одной не учился ничему из того, что сейчас могло бы помочь, и единственный мой вклад в этот бой состоялся четверть часа назад, когда я сказал Жарову подогнать охрану. Поэтому я вжался в снег и смотрел в просвет между стволами, запоминая, раз уж больше ничего не мог сделать.

Их было шестеро, причем каждый из них был довольно сильным магом. Оцепление у пилорамы легло за минуту, живое или нет, не разобрать.

Били они не так, как те, ночные, на тракте. Ночные работали залпами, вспышка и пауза. Эти лили силу непрерывно, жгутами, меняя направление на ходу, не жалея маны и от их ударов щитовой артефакт одного из охранников, рассчитанный на заградительный огонь просел за полминуты и лопнул с тонким звоном, который я почувствовал зубами.

Но их было шестеро. А охраны, заранее подтянутой, стянутой Жаровым к раме, оказалось вокруг них полторы сотни.

С вышек ударили прожекторные зеркала. Плотные белесые лучи прошли над площадкой крест-накрест, и там, где луч цеплял серую фигуру, фигура спотыкалась, будто с разбега входила в воду.

Стрелки от времянок били залпами, по очереди, не давая пауз. Двое серых прорвались было к моим штабелям и я увидел, как наперерез им, через открытое место, пошел Жаров с дымящимся рукавом, и с ним еще четверо, но дальше просвет мне заслонило.

Грохот стоял еще минуты три. Потом он стал реже, а потом наступила звенящая тишина.

– Петр! – раздался голос Жарова. – Живой?

– Живой.

– Лежи еще. Зачищаем.

[Как это было страшно, милый!]

– Нашим про это ни слова, поняла? Нечего их волновать почем зря, раз все разрешилось, – я сказал так, чтобы Жаров не услышал.

[Хорошо.]

Я вылез из-за штабеля, когда всё закончилось. На площадку, которую было не узнать. Снег был истоптан и полосами оплавлен до земли; времянки догорали под струями ручных гасителей, а от пилорамы не осталось ровным счетом ничего.

У разлома, оцепленные двойным кольцом, лежали лицом вниз четверо в сером, и на запястьях у них были наручники, каких я не видел даже у Жарова: массивные, с вязью контуров по всему браслету, и от этих наручников по телам лежащих проходила мелкая дрожь. Еще двое лежали в стороне, накрытые брезентом, и по тому, что они были накрыты с головой, вопросов о них не было.

Жаров стоял у разлома, уже без шинели, с рукой, перехваченной свежим бинтом поверх рукава, и смотрел внутрь ствола сосны. Точнее того, что от него осталось. Я подошел и встал рядом.

Ствол был полым. В комлевой трети, на протяжении саженей четырех, сердцевина была выбрана начисто, и внутренняя поверхность полости несла ровные следы инструмента. Вдоль стенок шли крепления, кожаные петли и упоры: шесть лежачих мест, как гамаки в трюме. В головах каждого места сидел в гнезде артефакт: серые невзрачные диски, теперь выгоревшие, с потрескавшейся глазурью.

– Сокрытие, – сказал подошедший офицер охраны, присев над диском. – Полный контур: звук, тепло, дыхание, магический след. Шесть контуров внахлест. Господин полковник, такие изделия… я о таких читал, но вживую никогда не видел.

– А как они дышали? – Инженер-полковник был бледен ровной бледностью человека, который уже подсчитал, чем это могло кончиться ночью. – И как вообще успели все это провернуть?

Дырку нашли быстро: продух, косой канал в палец толщиной, выведенный под кору в борозду, со вставкой из того же серого материала. Снаружи его не отличил бы от трещины и я.

– Кусок вытащили, вырезали внутренность, а потом поставили на место, – сказал я, проведя ладонью по кромке разлома. Кромка была гладкая, со ступенькой: линия, по которой выпиленную крышку сажали обратно, была почти незаметной. – Вот тут, по шву. Работа ювелирная. Ствол вскрыли, выбрали сердцевину, уложили людей и закрыли так, что четыре проверки прошли мимо.

– А что было бы, не обнаружь вы эту полость? – тихо спросил инженер-полковник, ни к кому не обращаясь. – Ночью, когда они бы вышли, вокруг не было бы такой мощной охраны, и на то, чтобы поднять тревогу, понадобилось бы несколько минут. К тому времени они вполне могли бы развалить если не всю стройку, то по крайней мере весомую ее часть.

Ответом ему была тишина.

Делегация пережила случившееся по-разному. Половина ее провела бой за санями, лежа, и теперь покидала укрытие, отряхиваясь с достоинством, на какое была способна; один из экспертов, тот, что громче всех говорил про график и про то, что я паранойю, подошел ко мне и вместо начатой было фразы про извинения просто поклонился в пояс. Я поклонился в ответ. Разговор у нас получился короткий и весь без слов.

Дальше был час, о котором рассказывать почти нечего: протоколы и увоз пленных в глухом фургоне под конвоем. Мещерский пожал мне руку молча. Инженер-полковник поблагодарил официально, перед строем комиссии, и неофициально, отдельно, вполголоса, и во втором варианте искренности было куда больше. Я отвечал одно и то же, и это была правда: меня пригласили проверять, я проверял. Ни больше, ни меньше.

– Награды будут в Грозове, – сказал Жаров, когда мы уже ехали назад, в сумерках, и завод с его прожекторами уходил за перелесок. – Официальные, с формулировками. Готовься терпеть.

– Потерплю. Рука как?

– Царапина. Больше за шинель обидно, была новая. – Он помолчал. – Шестеро. Шестрой ранг. Такие люди на дороге не валяются. Кто-то вложил в эту диверсию целое состояние.

– И ты хочешь знать, часть чего это бревно.

– И я хочу знать, часть чего это бревно, – согласился Жаров. – Но скорее всего не узнаю. Это дело британцев, их внутрянка. Но что-то мне подсказывает, что про этих сепаратистов мы еще услышим.

До самого города он смотрел в окно.

В гостинице меня ждали все четверо. На этот раз меня не было куда дольше из-за всех разбирательств, так что ребята явно заволновались. Но я никак не пострадал и с Жаровым заранее тоже договорился, чтобы он ни о чем не рассказывал, так что я сумел просто отговориться общими фразами про бюрократию.

Дальнейшее в Новограде происходило уже без нас. Жаров задерживался, сдавать дела, так что возвращаться нам предстояло впятером, и на прощание, в гостиничной зале, был непривычно короток.

– Спасибо, Петр, ты в этой поездке отработал за роту. Езжай домой, открывай свою Лавку. Понадобишься, найду.

– В этом я не сомневаюсь.

– И правильно. – Он пожал мне руку, кивнул остальным, задержал взгляд на Хоне, сидевшем на дорожном сундуке. – Кота береги. Хороший кот.

Перед отъездом мы отправились на прощальный вечер у Петровых. Ася сходила на Базарную еще накануне, одна, без нас, как и было обещано, и вернулась к ночи, тихая, с чуть припухшими глазами, но очень счастливая и с банкой варенья.

Варенье было крыжовенное, «Петру Алексеевичу лично в руки», а о содержании их с Марфой Ильиничной разговора я спрашивать не стал. А прощальный вечер вышел уже без слез, наоборот, все прекрасно проводили время и смеху не было конца. Григорий Петрович выставил окорок из новой коптильни, и тот был так хорош, что Сема потребовал вторые смотрины коптильни, теперь со всеми нами.

Смотрины коптильни состоялись между жарким и чаем, всем мужским составом. Во дворе, у задней стены, стояло кирпичное сооружение в полтора роста, с двумя топками и железной дверцей, и внутри, в коричневом полумраке, висели на крюках окорока. Григорий Петрович показывал хозяйство скупо: открыл дверцу и повел рукой, потом закрыл.

– Холодный ход и горячий, – сказал он. – Ольха и вишня.

За чаем Варя исполнила обещанное. Она достала из папки лист и протянула Марфе Ильиничне через стол, лицом вниз, отчего-то смутившись. Марфа Ильинична перевернула, и стало тихо. На листе был Сема, которого Варя изобразила в момент объятия с матерью.

Вышло очень натурально, хотя Варя по неопытности немного попутала пропорции, но эмоциональность момента была передана невероятно точно, и это было главное.

– Это как же, – сказала Марфа Ильинична, и голос ее впервые за все наше знакомство дрогнул. – Это когда же ты нас успела… Гриша. Гриша, глянь.

Григорий Петрович глянул, и смотрел долго, и на этот раз не сказал даже «добро», а просто вышел и вернулся с рамкой, старой, дубовой, из которой было вынуто чье-то выцветшее фото.

– Под стекло, – распорядился он. – Прямо сейчас.

На прощанье Марфа Ильинична обняла каждого дважды и нагрузила нас так, что дорожная корзина не закрывалась: пироги и копчености, варенье, а отдельный сверток был надписан углем «АЗАЛИИ», которую семины родители не знали лично, но про которую услышали уже достаточно историй, так как с Азалией в целом постоянно что-то происходило забавное и это было отличной темой для рассказов за столом.

– Землячке, – пояснила она мне, увязывая. – Ученой тоже надо подкрепиться. Ты, Петр Алексеевич, ей передай: пусть заходит, как в наших краях будет, я ее уж накормлю по-человечески, а то ученые, они, кроме своих музеев, больше и не видят.

Григорий Петрович вышел провожать до саней. Постоял, посмотрел, как мы грузимся, и на прощание сказал Семе то, ради чего, я подозреваю, выходил:

– Весной приезжай. Пристрой ставить.

– Приеду, батя, – пообещал он.

– С Асей приезжай.

И ушел в дом, не дожидаясь ответа, потому что ответ на такое приглашение в этом доме мог быть только один.

Обратно мы ехали рейсовым дилижансом, и после обоза это было почти неприлично быстро. Большая казенная карета на полозьях, шестёрка коней, со сменами на станциях, верста за верстой, и тот же путь, что мы ползли неделю, дилижанс съедал за три дня, даже при том что мы останавливались на ночь в придорожных гостиницах.

На третий день, под вечер, за окном пошли места, которые узнавались уже не головой, а чем-то в груди: изгиб тракта и водокачка, а за ними первые огороды предместий. Сема прилип к окну. Варя взялась за мольберт. Хоня перебрался с сундука на спинку сиденья и уставился вперед, поверх кучерских спин.

Грозов встретил нас ветром, уже неожиданно теплым, по-настоящему апрельским, да и снег уже начал активно таять, от чего на улицах текли настоящие речки. Мы уезжали из не желавшей сдавать свои позиции зимы, а вернулись в уже вступившую в свои права весну.

Дилижанс дотащился до станции; мы выгрузились и взяли двое карет. Извозчику я назвал адрес и мы двинули.

Улица наша была уже вечерняя, в огнях. И еще с угла, из-за поворота, я увидел Лавку.

Она стояла темная, уже отряхнувшаяся от снега, и на двери белела табличка, которую отсюда было не прочесть, но я знал, что на ней написано: «Временно не работаем». Просто темный дом среди освещенных, и у меня, взрослого человека, перехватило горло от того, какой он темный.

[Ну наконец. Я вижу себя твоими глазами, милый. Заходите. Заходите скорее, мне надо увидеть вас по-настоящему.]

Ключ повернулся в замке со звуком, который я, оказывается, помнил лучше собственного голоса. Дверь отворилась, колокольчик над ней звякнул, и не успел я перешагнуть порог, как по всему дому, от торгового зала до сада на втором этаже, волной начал зажигаться свет. Ася, войдя, положила ладонь на дверной косяк и подержала так, молча, а Сема снял шапку, по-церковному.

[Наконец-то. Наконец-то. Дайте я на вас погляжу. Как долго я вас не видела, родные вы мои!]

Варя ахнула и вцепилась в мой рукав. Для нее это было чудо: дом, который сам встречает хозяина. Но еще большим чудом для нее было то, что теперь она видела уже не просто дом, а Лавку.

В пути я рассказал ей все о том, что она живая и мыслящая, решив, что скрывать что-то от нее уже нет ни смысла, ни желания, и теперь на входила в эту дверь будто впервые. А сама Лавка, хотя я и не слышал, судя по тому, как менялось выражение лица Вари, в этот момент мягко приветствовала ее в своей манере.

Вслух она ничего не говорила, потому что Илья до сих пор ничего не знал про разумность Лавки и я предупредил Варю о том, чтобы она перед ним не прокололась. Но этого и не было нужно. Я знал, что Лавка умеет правильно подбирать слова.

Хоня прошел через зал не задерживаясь, по-хозяйски, и взлетел на свое место на прилавке. Покрутившись, он лег и свесил хвост на счеты. Командировка была окончена официально.

Азалия появилась через четверть часа, раскрасневшаяся от бега: она увидела свет в окнах издали и пробежала остаток дороги. На пороге она попыталась начать с отчета, но была немедленно перехвачена Асей, успокоена и уведена переодеваться.

Отчет она все-таки сдала, между чаем и переданными лично для нее пирогами. Но на самом деле большого смысла в этом не было. Если бы что-то было не так, Лавка сказала бы мне сама. Тем не менее было приятно, что Азалия относилась к этому так ответственно.

Ключи она вернула мне на раскрытой ладони, все три, почти с облегчением, будто право владения ими ее тяготили. Сема, хотя в доме было тепло, затопил печь-бытовку в зале, «для духа», и дух действительно пошел, вкусный, березовый. Ася обошла свои полки с травами, каждую банку тронув пальцем, будто здороваясь.

Илью я отправил домой, Варя тоже уехала, ей нужно было как минимум отметиться у Лары, чтобы та не волновалась лишний раз, да и о том, чтобы звать ее остаться на ночь я пока что не думал. Азалия, уставшая после долгого рабочего дня быстро попрощалась и ушла к себе, Ася и Семой в итоге тоже ушли.

В итоге я остался в кабинете один.

[Расскажи, милый. Нет, я все видела и все слышала, но расскажи сам еще раз, пожалуйста. С самого начала, с порта. Мне хочется услышать эту историю из твоих уст.]

– Не знал, что ты настолько сентиментальна.

[С тобой невозможно не стать сентиментальной, милый.]

– Все настолько плохо?

[Все настолько хорошо.]

Я рассказывал вполголоса, один на один, как старому другу. Она переспрашивала и ахала в нужных местах, хотя знала все сама, и делала это так натурально, что в какой-то момент мне и правда начало казаться, что я оставлял Лавку на эти две недели одну в Грозове, и от этого стало как-то не по себе.

Утром, в восемь, умытый и выспавшийся, я спустился в торговый зал. За недели без хозяина часы в зале дошли каждые до своего предела и встали кто где, от ходиков у окна до высоких напольных в углу. Все молчали, и зал без их хода звучал непривычно пусто.

Я обошел их по кругу: подтягивал гири и заводил пружины, выставляя стрелки по своим карманным, и один за другим маятники пошли, вразнобой сначала, а через минуту-другую зал набрал свой всегдашний многослойный ход, и дом зазвучал полностью.

[Вот теперь все. Вот теперь ты дома.]

Я прошел зал насквозь, мимо прилавка с котом и полок, где каждая вещь стояла на своем месте. Отпер дверь. Убрал бумажку с оповещением о временном нерабочем режиме, перевернул табличку с «Закрыто» на «Открыто».

Колокольчик тренькнул. С улицы потянуло морозом и свежим хлебом из пекарни напротив. Грозов шел по своим утренним делам. Я постоял в дверях, глядя на это все, и вернулся за прилавок, к остывшему чаю и конторской книге.

Минут через десять колокольчик тренькнул снова, и вошел первый посетитель.

* * *

На третий день после Новограда с утра, когда я вышел на улицу, не узнал Грозов. Весна будто отыгрывалась за почти месяц, проигранный зиме, и, хотя загорать пока что было рано, даже в демисезонном костюме и без пальто я чувствовал жар припекающего светила. Если так пойдет и дальше, скоро придется доставать летние костюмы из шкафа, иначе я сварюсь.

Из-за того, что в этом мире не существовало выхлопных газов – главной причины не тающего до мая-июня снега моего прошлого мира, дворники могли куда успешнее выполнять свои обязанности и на улицах снега уже не было заметно вовсе, он остался только на крышах в тени печных труб.

На зелень, правда, пока что не было и намека, но уже то, что город из белого стал пестрым и будто бы начисто отмытым после нескольких дней оттепели, полностью меняло картину. Это будто бы был уже совсем другой город, не лучше и не хуже зимнего, просто иной, и я уже предвкушал, как буду наслаждаться им следующие месяцы.

Вернувшись в зал, я встал за прилавком, решив не будить Асю. Жаров вошел в десятом часу, неся свою шинель просто в руке. Его весенняя жара тоже явно застала врасплох.

– Здравствуй, Петр. – Он поставил на прилавок плоский футляр из темной кожи и рядом положил конверт с сургучной печатью. – Принимай.

[Ого. Дай посмотреть хорошенько, милый. У хозяина таких была куча, но для тебя это дебют, поздравляю!]

Глава 17

Я открыл футляр. Внутри, на темном бархате, лежал серебряный кружок размером с крупную монету, с гербовым узором по краю и лентой, продетой через ушко. Тяжелее, чем казался на вид.

– «За труды на пользу Отечеству», – прочел я вслух надпись по ободку.

– Второй степени, – уточнил Жаров, глядя мимо меня, куда-то в сторону. – Первую степень дают за подвиг с кровью.

– Предпочту второй.

– Поддерживаю, – он улыбнулся. – Читай бумагу. Можно про себя, но ты должен сделать это при мне, такой протокол.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал лист плотной казенной бумаги с печатью, часть текста была написана канцелярским слогом настолько густым, что смысл приходилось выковыривать по крупицам.

«За проявленное усердие и содействие интересам казны при обстоятельствах особой важности» – это была еще одна из самых простых формулировок.

Подпись под текстом стояла размашистая, неразборчивая, и я решил, что разбирать ее мне ни к чему: не в подписи было дело. Второй листок, вложенный следом, оказался банковским чеком, и сумма на нем была такой, что я перечитал цифры дважды, не потому что не поверил им, а чтобы к ним привыкнуть.

[Умела бы свистеть – присвистнула бы. Казна тебя оценила очень щедро, милый, даже удивительно. Хозяину, конечно, тоже платили мягко говоря немало, но он был архимагом с многолетним авторитетом. Получить столько за, считай, дебют… горжусь тобой!]

– Работа на правительство, – сказал я вслух, аккуратно складывая бумаги обратно в конверт, – оказывается, оплачивается очень даже неплохо.

– Не знаю, о каких цифрах идет речь, – хмыкнул Жаров. – Но по секрету скажу, что немалая часть заслуг за такую сумму лежит на плечах британцев.

– Это как?

– Насколько мне известно, после инцидента на стройке они всячески пытались выторговать у наших право перетянуть тебя к себе на острова. Наши уперлись рогом, очевидно, не собираясь отдавать ценные кадры и запретили британцам посылать к тебе вербовщиков, но, очевидно, все понимают, что формального запрета может быть недостаточно, поэтому простимулировать тебя остаться, похоже, решили еще и финансово.

– Не скажу, что у их опасения оправданы, но такое отношение мне определенно по душе, – хмыкнул я.

– Согласен. Да, Мещерский просил кланяться.

– Кланяйся в ответ.

– Обещать не могу. Официальную часть на этом считай законченной. Дальше как обычно: понадоблюсь, сам найдешь. У меня сегодня еще шесть адресов в городе, что надо посетить, так что задерживаться не буду. Но от себя я тоже озвучу искреннюю благодарность. За то, что я нашел тебя и за все, что потом было в этом деле, мне не только прилетела немаленькая премия, но и появился шанс продвинуться на капитанскую должность. Тот завод действительно очень ценен для страны. Пока что все еще вилами по воде писано, но если мне чуть улыбнется удача, я могу даже стать самым молодым капитаном МОЛОТа в Империи за последние пятьдесят лет, что вообще-то нихрена себе достижение. Так что за это тебе заранее спасибо.

– Только не зазнавайся, – хмыкнул я.

– Ни в коем случае, – кивнул он.

Он вышел так же деловито, как вошел. Я еще раз взвесил знак на ладони, спрятал его в футляр вместе с бумагами и пошел наверх, в кабинет, за листом бумаги: заказ Боброву на новую поставку давно пора было отправить, а с таким весомым приростом активов откладывать его дальше было бы просто глупостью.

* * *

Прошла неделя, и к Лавке подъехал от Боброва почти что обоз: три грузовых экипажа с кучей ящиков, которые мы впятером с вызванными по такому поводу специально Варей и Ильей разбирали и каталогизировали часов семь.

Конечно, дама тяжести не таскала. А вот разглядывать и записывать артефакты Варе нравилось.

В результате полки в двух залах оказались забиты под завязку, а часть коробок пришлось унести в сад и поставить к живой изгороди, так как в зале они мешали ходить.

– Последний, – сказал Сема, опуская на пол коробку с несколькими артефактными компасами, и вытер лоб рукавом.

После позднего обеда мы отпустили Илью, и Лавка, наконец, решила озвучить то, что у нее явно накопилось, на этот раз для четверых, включая Варю. Теперь и она могла слышать Ладу, чему была несказанно рада.

[Ну наконец-то. Милый, я готова к новому расширению.]

– Ну? – сказал я.

[На этот раз я точно расширю еще раз второй зал, чтобы появилось новое место для товаров, но это не все. На этот раз помимо физического расширения будет что-то другое.]

– Другое что? – спросила Ася, скрестив руки.

[Функциональное. Не стены, а способность. Маны достаточно на два варианта из трех.]

– Озвучивай.

[Первое: связь мысленная, без голоса вслух. Милому через часы, остальным внутри стен, и никому больше не надо прятаться от чужих ушей. Второе: маячки переносные. Послабее часов, но Ася с Варей и Семой смогут слышать меня и отвечать, выйдя за порог. Третье: телекинез станет дешевле нынешнего, так что я смогу прибираться и поправлять товар сама. Что думаете?]

– Мне убираться не трудно, – сказал Сема сразу, едва она договорила. – Я за первые два варианта.

Ася дернула плечом.

– А я нет. Пусть лучше уборка. От мысленного общения я отказываюсь.

– Почему? – спросил я.

– Потому что мне и так есть о чем подумать без свидетелей, – сказала она коротко.

[Я не могу подслушивать мысли, Асенька. Я слышу только то, что ты сама скажешь мне вслух.]

– Все равно нет.

Я посмотрел на Варю. Та в ответ просто пожала плечами.

– Я тут не работаю. Мне очень приятно, что вы включаете меня в эти обсуждения, но пользоваться ими в первую очередь вам, так что и решайте сами.

Мне понравился её ответ, и я не стал сдерживать улыбки.

Затем взвесил всё услышанное. Мысленная связь сама по себе была удобством не только за стенами: сколько раз я ловил себя на том, что обрываю разговор с Ладой на полуслове, потому что в зал входит клиент, ухожу в другую комнату, чтобы ответить ей вслух, оглядываюсь, не услышал ли кто лишнего.

А маячок означал, что если Ася или Сема попадут в переделку вне дома, как это уже бывало не раз, Лавка сможет мне сообщить и нам уже не придется, к примеру, думать, где искать потерявшегося Сему. А уборка, Сема был прав, была не так важна.

– Беру связь и маячки, – сказал я. – Уборку отложим.

Ася посмотрела на меня, явно готовая спорить из принципа, но, вздохнув, махнула рукой.

[Значит решено. Милые мои. Дайте мне немного времени, и я вас удивлю по-настоящему.]

Лавка уснула тем же вечером. Было немного неправильно с точки зрения торговли закрывать магазин еще раз через всего неделю с небольшим после долгого перерыва, но это было необходимо как минимум потому что полок действительно не хватало на все товары.

Так что мы снова перехали в гостиницу на три дня и уже без особой спешки или желания как-то активно шляться по городу провели время с приятностью и пользой.

Я сходил с Варей на пару выставок и в ресторан и на ночь она в моем номере оставалась почти в каждую из ночей, после чего я сделал себе заметку обязательно при следующем расширении попросить у Лавки кровать побольше, как минимум такую же, как в гостинице.

А на четвертое утро я проснулся раньше будильника от ровного теплого гула, который шел от лежащих на прикроватной тумбе часов. Я протянул руку к ним.

[Доброе утро, милый. Я снова с вами. У меня все готово, и мне не терпится проверить.]

– Доброе утро. – Я сел, спустил ноги на холодный пол. – Готово в смысле расширение?

[В смысле то, ради чего мы все это затевали. Попробуй сказать мне что-нибудь. Не вслух.]

– Как это?

[Просто подумай, как будто говоришь, только без голоса. Нужно немного потренироваться, но по идее это должно быть не сложно. Я тебя услышу, если получится.]

Звучало это как совет из книги для детей, и я честно попробовал: закрыл глаза и, чувствуя себя немного нелепо, подумал в сторону стены со всей возможной вежливостью:

«Доброе утро».

Тишина.

– Как понять, что я делаю правильно? – спросил я вслух.

[Просто не сдавайся, милый.]

Я попробовал еще раз и почувствовал в затылке легкую натугу, знакомую по долгим часам над мелкой резьбой гравером: не боль, а лишнее усилие там, где, как казалось, нечему напрягаться.

Подумал без вежливости, безо всякой формы, просто позволил себе подумать о Ладе так, как думаю о ней обычно, мельком, между делом, только на этот раз не отпуская мысль сразу, а задержав ее, будто протягивая руку.

«Лад».

Пауза стояла столько, чтобы я успел решить, что снова не вышло.

[Получилось! Получилось, милый! Я услышала! Поразительно! Я не слышала чужих мыслей уже много лет, и уже успела забыть, насколько это совершенно не то же самое, что общение вслух!]

Я усмехнулся и, не вставая с кровати, подумал длиннее, стараясь не превращать это в декламацию:

«Привет. Как ты, после трех дней сна?»

[Прекрасно! Немного несобранность мыслей, но это пройдет к обеду. А ты как? Выспался?]

В ее голосе отчетливо слышалась усмешка и я прекрасно понимал, чем она вызвана. Варя лежала рядом со мной, прижимаясь ко мне обнаженной спиной.

«Не скажу, что прямо выспался, но это приятный недосып».

[Не могу сказать, что я тебя понимаю до конца, но не могу не сказать, что Варе я в каком-то смысле даже завидую.]

Я аж закашлялся.

«Это… немного неловко, Лад».

Повисла довольно долгая пауза, а потом в мои мысли буквально ворвался вихрь из сбивчивых ответов Лавки.

[Нет-нет-нет! Я не в том смысле! Я просто к тому, что она явно счастлива с тобой, и я… ну не в смысле, что дело лично в тебе… ты для меня никак не выглядишь как мужчина… ну в смысле! Эх-ты!.. Я не в обидном смысле! Я к тому, что из-за нашей связи я воспринимаю тебя как часть самой себя и наоборот. Хотя я тебя и подкалываю иногда, уверяю, в этом нет никакого подтекста, не подумай! Ох… извини пожалуйста…]

В этом потоке мыслей и извинений было столько искренности и неловкости, что я просто не мог не улыбнуться от умиления.

«Я не сержусь, Лад, что ты. Но, раз мы завели тему, позволишь нескромный вопрос?»

[Валяй, чего уж…]

«Насколько все-таки твое сознание подобно человеческому в контексте влюбленности, любви, страсти и прочего? У людей ведь это все работает на гормонах, чистый разум не может влюбляться или испытывать влечение».

[На самом деле сложно ответить однозначно. И для того, чтобы ответить полноценно, нужно объяснить, как Хозяин в принципе создал мой разум.]

«Я помню, что спрашивал тебя об этом, но ты не захотела рассказывать, а я не стал настаивать».

[Мне и сейчас не особо хочется, это будто человеку рассказывать о процессе своего зачатия. Но, раз уж я первая в это влезла, думаю, надо все-таки прояснить детали.]

«Я слушаю очень внимательно».

[Одним из изобретений Хозяина был артефакт, который не просто считывал память пользователя, а создавал что-то вроде слепка его Я, в которых входило буквально все, от мыслей и памяти до мироощущения и в том числе эмоций вроде страсти или злобы. Такие слепки были довольно нестабильны и быстро рассыпались в том числе из-за того, что скопированное Я пыталось продолжать думать и быть, а внутри артефакта это было совершенно невозможно и оно просто гибло. Однако Хозяину за долгие годы удалось скопить некоторое количество таких слепков, полученных от добровольных участников его экспериментов, тех, что по тем или иным причинам оказались более стабильны и смогли зафиксироваться.]

Она запнулась, словно вспоминая. А я уже понимал, что речь пойдет о чем-то сложном, но невероятно интересном.

[И когда он создавал меня, он «просто» скомпоновал что-то около десяти таких вот слепков. Не знаю тонкостей, так как он их никогда не рассказывал, а меня-МЕНЯ в тот момент, понятно, еще не существовало, но после множества провальных попыток у него в итоге получилось создать личность без памяти составляющих и без расщепления восприятия, при этом достаточно стабильную, чтобы существовать без человеческого тела в стенах здания.]

«Значит, и эмоции у тебя совершенно реальные. Раз ты создана из слепков реальных людей»

[Да, они реальны, милый. Но тем не менее я совершенно точно испытываю их не так ярко, как обычные люди, и чем ярче эмоция, тем больше заметна разница. Ярость, к примеру, я испытывать не могу, в лучшем случае это будет просто как чуть более сильная злость. То же самое и с влюбленностью и страстью: сами чувства не заблокированы, но для меня они будут ощущаться примерно как более явная симпатия. В том числе поэтому, наверное, я с легкостью и совершенно искренне могу говорить, что люблю и тебя, и Асю, и Сему, и Варю, и даже Жарова. Я не лукавлю в эти моменты, это действительно любовь. Но для меня любовь – это немного не то же самое, что для тебя.]

«Я понял, – я помолчал. – Спасибо что рассказала».

[Да не за что. И по поводу тех моих слов…]

«Я тебя понял, не волнуйся, все в порядке. Я тебя тоже люблю».

Ответом мне была тишина, но, кажется, Лавка сейчас ощутила что-то вроде смущения.

Когда все поднялись, оделись, собрались, позавтракали и добрались до Лавки, в первую очередь мы отправились оценить второй торговый зал. Он действительно стал почти втрое больше, так что с учетом первого торговая площадь выросла чуть более чем вдвое.

Но это было просто техническое расширение, ничего прямо необычного, так что довольно скоро всеобщее внимание переключилось на возможность мысленного общения с Лавкой.

Минут через пять, когда все освоили этот процесс, зал полностью погрузился в тишину. В качестве тренировки я предложил расставить по полкам оставшиеся в саду ящики с артефактами, общаясь исключительно через Лавку, то есть если кому-то что-то нужно было от другого, то он говорил о своей потребности Лавке, а та передавала по цепочке. Это было явно дольше, чем сказать просто вслух, но, еще раз, это была тренировка.