Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

Порт встретил нас ветром. Он шел с моря ровно, без порывов и нес запах соли и мокрой пеньки. Снег здесь уже не лежал, его сдувало и растаскивало колесами, и под ногами была бурая каша, схваченная к утру ледяной коркой.

За пакгаузами, которые представляли собой склады для хранения, открылась вода в белых заплатах колотого льда, который расталкивали по рейду низкие широкие буксиры.

Корабли я увидел издалека и сначала принял ближний за ещё один пакгауз, потому что глаз отказывался мерить его как судно. Их стояло семь, бортами вдоль дальнего причала: пять грузовых, широких, осевших в воду по самые марки, и два военных: узкие серые корпуса, орудийные башни под брезентом.

Восьмой, с двумя рядами освещенных окон по корме, держался чуть в стороне и над ним висел чужой флаг, полосатый, с косыми крестами. Над грузовыми кранами вились чайки.

– Это флагман, – сказал Жаров, проследив мой взгляд. – Там делегация: дипломаты, инженеры. Туда нам не надо. Нам вон, на второй грузовой.

У трапа стояли часовые, наши, в серых шинелях, и еще двое чужих, в коротких синих бушлатах и плоских шапочках. Бумаги Жарова и мои смотрели долго, сличали со списком, потом один из синих сходил наверх и вернулся с офицером. Только после этого нас пустили на трап.

Палуба грузового корабля оказалась почти что полем. Она тянулась вперед на добрую сотню шагов, и всю ее, от борта до борта, занимали бревна. Я читал в бумагах слово «лес» и представлял себе примерную картинку с какой-нибудь лесопилки.

Но передо мной лежали великаны. Каждый ствол был толщиной в человеческий рост, ровный, без единого сучка, и уходил в длину метров двадцать. Они лежали ровными рядами-пирамидами, схваченные стальными полосами, и между ними были оставлены проходы, в которых человек терялся, как в улочках между домами.

Над дальним концом палубы висел на кран-балке артефактный подъемник: две исполинские клешни на цепях, каждая с лодку размером, сейчас разведенные и застывшие.

[Ох ты. Милый, посмотри-ка на ближний торец.]

Я подошел к ближней стопке. Торец ствола был запечатан слоем воска, но с краю воск обкололи, и там открывался срез, плотный, почти без колец, светло-кремовый, и отлив у него был шелковистый, как у кости.

[Она самая. Сосна Бейнбриджа. Растут только на островах Британии, и англичане охраняют шишки этих сосен ревностнее, чем честь королевы. Хозяин работал с ней дважды, брал под корпуса, где нужна была легкость при прочности. Говорил, что это металл, который растет из земли. Каждое бревно стоит несколько миллионов. Здесь ее в сто раз больше, чем я видела за всю жизнь. Но знаю про нее немало. Хозяин всегда очень внимательно подходил к тому, с чем работал.]

К нам уже шли. Впереди двигался грузный человек лет шестидесяти в форменной шинели инженерного ведомства, с седой бородой, подстриженной по-казенному, за ним держались еще четверо: двое наших, штатских, с саквояжами, один чужой, если я правильно понял Лавку, британец, длинный, в клетчатом пальто не по погоде, и, чуть отстав от всех, сухая жилистая фигура, которую я узнал раньше, чем разглядел лицо. Аркадий Силыч Вешний собственной персоной.

– Тарасов, Игнатий Богданович, председатель приемной комиссии, – представился грузный, не подавая руки: руки у него были заняты папкой и рукавицами. – Это вы, стало быть, тот мастер, о котором нам говорили.

– Петр Алексеевич Воронов. Артефактор.

– Артефактор. – Тарасов повторил это слово так, будто не был согласен с диагнозом. – Что ж. Нам велено оказывать вам содействие, мы окажем. Только скажу сразу, чтобы потом не было недомолвок: этот лес смотрели лучшие люди ведомства. Брали керны, жгли пробы, проверяли химикатами. Магический фон снимали трижды, артефактные закладки искали неделю. Аркадий Силыч вот, – он повел подбородком в сторону Вешнего, – по колдовской части все проверил.

– Проверил, – подтвердил Вешний ровно, без выражения. – Доброго утра, Петр. Как ваша помощница?

– В порядке, – кивнул я.

– Ага. В общем да, я проверил. И не только на колдовство. Все-таки я и ботаник неплохой. Дерево как дерево. Никаких с ним проблем.

– Так что вы уж не обессудьте, – закончил Тарасов, – но смотрим мы на ваш визит без больших надежд. Отчаянные меры, они на то и отчаянные.

– Понимаю вас, – сказал я. – На вашем месте я бы смотрел так же. Покажите мне, пожалуйста, тот ствол, который смотрел ваш главный эксперт. С него и начнем.

Ствол лежал во втором ряду от правого борта, в средней вязанке, и его было видно издалека: по светлой коре шли две косые полосы синей краски, а вокруг на соседних стволах белели ярлыки с номерами и сургучом. Отсюда явно брали пробы: в двух местах кора была снята квадратами, и из торца, из-под сколотого воска, торчали аккуратные высверленные каналы от кернов.

– Милютин пометил его, – сказал Тарасов, и голос его на фамилии сел. – В журнале записал одно слово: «повторно». Что он тут увидел, не знает никто. Мы этот ствол разве что на зуб не пробовали.

Я снял перчатку и положил ладонь на кору. Кора была холодная, в смерзшихся чешуйках. Под ней, глубоко, чуялось то ровное, слабое, что живет в любом дереве и после смерти: остаточная память материала, гул, различимый лишь магией. Я стоял так с минуту, и комиссия стояла за моей спиной, и я спиной же чувствовал, как они переглядываются.

[Не торопись, милый. Дай я посмотрю твоими глазами на срез. Так. Теперь на пробойные каналы. Ближе. Еще ближе, к самой стенке канала.]

Я наклонился к высверленному отверстию, будто принюхиваясь, и услышал, как сзади кто-то хмыкнул. Стенка канала была гладкая, восковая, и по ней, на самой границе видимого, шла тончайшая седина: волосяные трещинки, не глубже лакового слоя на старой скрипке.

[Вот оно. Милый, слушай меня внимательно, я расскажу тебе то, чего эти господа скорее всего не знают. У этой породы есть изъян. Редчайший. Если по стволу ударить сильным электрическим разрядом, снаружи не останется ничего: ни ожога, ни следа и изнутри дерево будет продолжать выдерживать любые испытания. Но внутри его связки уже будут надломлены, и есть одно сочетание условий, при котором этот надлом скажется: предельная влажность и жар градусов от пятидесяти и выше. Тогда оно трескается и рассыпается за часы. В природе такого сочетания не бывает, поэтому об изъяне не знает почти никто. Но, похоже, этот их эксперт, Милютин, свое дело хорошо знал.]

Я медленно выпрямился. Ветер тянул вдоль палубы, хлопал брезентом на дальней башне военного корабля, и чайка, спланировав, села на верхний ствол соседней вязанки, посмотрела на нас и закричала.

– Игнатий Богданович, – сказал я. – Вопрос. Куда этот лес должен пойти? В каких условиях ему работать?

Тарасов переглянулся с длинным в клетчатом пальто.

– Этого я вам сказать не могу. Назначение груза закрытое.

– Хорошо, спрошу иначе. Возможна ли в месте его работы горячая влажная среда? Пар, кипяток, температура выше пятидесяти градусов?

Пауза вышла длинной. Длинный в клетчатом смотрел на меня, чуть склонив голову. Тарасов открыл папку, закрыл ее, не заглянув, и сказал совсем другим голосом после паузы:

– Возможна. Продолжайте.

– Тогда я предлагаю проверку. Вырежьте из этого ствола два бруска, одинаковых, рядом друг с другом. Один отложите как есть. Второй выдержите час в горячем влажном жару: пар, кипяток, что угодно. Потом сломайте оба и сравните усилие.

Тишина. Комиссия прикидывала, кто первый возьмет на себя труд объяснить дилетанту очевидную глупость. Первым взял этот труд Тарасов.

– Петр Алексеевич. Что это за проверка такая? Варить дерево? Это вам не картошка!

– Не сработает – вы ничего не потеряете и сможете правомерно меня осмеять и выгнать, – пожал я плечами. – Я понимаю, звучит смешно. Но вы меня звали как отчаянную меру. Позвольте мне быть отчаянной мерой до конца: проверка стоит два бруска и час времени.

Длинный в клетчатом что-то негромко сказал Тарасову, я уловил знакомую по прошлой жизни английскую речь. Тарасов пожевал губами.

– Оборудование развернуто на четвертом грузовом, – сказал он. – Автоклав там есть. Хорошо. Мещерский, распорядитесь.

Один из штатских с саквояжем ушел, придерживая шапку от ветра. Двое матросов в синих бушлатах принесли лучковую пилу с блестящим, хитро разведенным полотном, и принялись выпиливать бруски прямо из пробного окна на помеченном стволе.

Было заметно, что дерево пилится очень тяжело: полотно вязло, матросы менялись, матерясь, через каждые минут пять.

Пока резали и носили, я попросил показать мне ведомость: сколько всего стволов, как размещены. Тарасов, поколебавшись, папку раскрыл. Тысяча двести сорок стволов на пяти кораблях, поштучный реестр, у каждого номер, выжженный на торце под воском. Милютин успел пройти два корабля из пяти. Пометок «повторно» в его журнале стояло одиннадцать.

Час ожидания я провел с пользой: ходил вдоль вязанок и проверял торцы, простукивая их камертоном. До полного овладения этим сложнейшим прибором мне было еще далеко, но такие вещи, как отличение плохого от хорошего, причем уже не только в плане артефактов, мне уже были доступны.

Комиссия ходила за мной, сперва вся, потом им наскучило, и при мне остались Жаров и, на удалении, Вешний, который не столько присматривал, сколько присутствовал ради интереса.

Вернулся Мещерский. По его лицу все стало ясно раньше слов: он нес оба бруска, вернее то, что от них осталось, перед собой на вытянутых руках и еще с десяти шагов начал говорить.

– Игнатий Богданович, я такого не видел. Контрольный ломается на приборе при семистах сорока, как и должен. Пареный я отламывал руками. Руками, Игнатий Богданович! Труха-трухой, будто он гнил год…

Остатки бруска пошли по рукам. Дошел кусок и до меня: легкий, еще теплый, с виду совершенно прежний. Я несильно сжал его пальцами и он хрустнул с сухим бумажным звуком, почти без усилия.

Тарасов держал обломки на ладони, смотрел на них, не мигая, и я видел, как за его казенным лбом проворачиваются жернова мыслей.

– Как, – сказал он наконец. – Как вы это увидели? И что вообще с этим стволом произошло?

Я пояснил то, что мне рассказала Лавка про электричество, после чего добавил:

– Игнатий Богданович, в плане того, как я это понял, мне придется просить у вас снисхождения. Метод мой держится на фирменном артефакте, и раскрывать его устройство я не стану, это мой хлеб. Могу показать, как он работает, на деле. Мне нужны любые десять стволов на ваш выбор.

Стволы выбирал длинный в клетчатом, и выбирал с умом: из разных вязанок и с разных концов палубы. Я снова взял в руки камертон, который убрал при появлении Мещерского.

Ключ-резонатор Апостофина на вид был скромен и при других обстоятельствах вполне мог вызывать у зрителей снисходительные усмешки, но после успешного эксперимента уже никому не было смешно. Я прижал ножку к торцу первого ствола, ударил по вилке ногтем.

Звук пошел в дерево и вернулся. Этот был нормальный. Здоровый ствол отвечает долго и ровно, с легким дребезжанием на «Ля» пятой октавы. Первый, второй, третий…

На четвертом стволе отзыв споткнулся. Гул был тот же, но в нем дребезг сместился с «Ля» на «До», и прибавилось легкое эхо.

– Порченый, – сказал я. – Проверяйте.

Из десяти стволов я назвал порчеными три. Все три стояли у Милютина под пометкой «повторно», о чем я узнал уже от Жарова, когда сверили номера. Седьмой ствол, который у Милютина тоже значился, я попросил дать мне послушать трижды и на третий раз сказал: чист, но на грани. На меня посмотрели так, что стало неловко.

Еще час ждали повторных тестов и, когда все подтвердилось, начался конвейер. Меня возили с корабля на корабль и я ходил вдоль вязанок с камертоном, а за мной шли двое с ведром синей краски и реестром.

Ударить и выслушать хвост звука. Шагнуть дальше. Тысяча двести сорок раз. К середине второго корабля ладонь начала неметь. К четвертому кораблю я различал «До» уже на первой секунде. К пятому мне начало казаться, что я всю жизнь только этим и занимался.

Порченых набралось восемьдесят шесть. Они были разбросаны примерно равномерно по всем кораблям, видимо тот, кто этим занимался, намеренно поганил стволы так, чтобы хотя бы несколько в итоге, попав в критические условия, дали бы трещины.

Заканчивал я уже в темноте, при палубных фонарях. Последний ствол отзвенел чисто. Я убрал камертон, чувствуя, как дребезжат руки и гудит голова.

[Тысяча с четвертью стволов. Милый, ты понимаешь, что сегодня сделал работу, которую им всей командой исследователей пришлось бы проводить несколько недель? Я бы тобой, пожалуй, похвасталась. Жаль, некому.]

На причале Тарасов пожал мне руку, теперь уже освободив свои от папки.

– Не знаю, что у вас за вилка, Петр Алексеевич, и знать, честно говоря, боюсь. Ведомство с вами свяжется по вознаграждению, и, полагаю, не только по нему. Спасибо.

Домой я вернулся к ночи, пахнущий смолой и морем. Ася встретила меня в зале, оглядела с головы до ног и вынесла приговор:

– Сема! Грей ужин. А ты садись и рассказывай, что там такое было!

* * *

Жаров вернулся через день, с утра.

– Ты произвел впечатление, – сказал он без предисловий. – Такое, что вчера твою фамилию произносили в кабинетах, куда меня самого пускают хорошо если через раз. И к тебе есть предложение. Лес повезут к месту назначения, дорога дальняя, и в ключевых точках пути его хотят перепроверять на всякий случай. Тебя просят сопровождать груз. Тебя, лично, с твоей вилкой.

– Куда повезут?

– Вот тут мы упираемся в сложный вопрос. – Он положил ладонь на папку. – Дальше этого места разговор пойдет только после одной процедуры. Подписка о неразглашении. Не бумажная, магическая: контракт скрепляется маной и нарушение его карается дважды, сначала магически, потом уголовно. Подписывать или нет, дело твое, отказ ничем тебе не грозит, заставлять тебя не будут. Но пока не подпишешь, я не имею права сказать тебе ни куда идет груз, ни что за обстоятельства в целом вокруг всего этого.

– То есть ты предлагаешь мне купить кота в мешке.

– Предлагаю. И, зная тебя, думаю, что ты уже решил.

Он знал меня, к сожалению, неплохо. Я жил уже вторую жизнь, но любопытство мое от этого не износилось ни на волос.

Контракт Жаров достал из папки: лист плотной бумаги с бледной вязью по полю, на ощупь чуть теплый. Я прочел его дважды, от заголовка до последней оговорки.

Составлено было жестко, но честно: молчать обо всем, что узнаю, и отвечать только перед поименованными лицами, бессрочно. Я приложил ладонь к вязи, как велел Жаров, толкнул в лист каплю маны, и вязь на секунду проступила зеленым. По руке прошел холодок; он поднялся до локтя и осел где-то за ключицей, легкий, но постоянный.

– Все, – сказал Жаров. – Теперь я могу рассказать тебе уже почти все. Лес называется сосной Бейнбриджа, растет только у британцев, и заказан он для завода, который империя строит под Новоградом. Что за завод, тебе знать не нужно, скажу одно: военный, новый, и лес этот в нем пойдет туда, где металл не годится. Дальше главное. Порча, которую ты нашел, не природная. На флагмане среди британцев затесался предатель. Ночами он перебирался с корабля на корабль и, видимо, бил по стволам разрядом. Милютин это почуял, начал перепроверять. Человек понял, что раскрыт, и ударил первым, по самому Милютину. Он жив, но в коме уже третью неделю и неизветсно, когда очнется. Диверсанта положила охрана. На его теле нашли знак: организация, британская, антиправительственная. Им поперек горла наша с британцами дружба, и срыв этой поставки был бы для них подарком.

– И вы полагаете, что на одном человеке они не остановятся.

– Мы полагаем, что не остановились уже. Поэтому груз пойдет под военным прикрытием, а с грузом пойдешь ты: единственный человек, которого мы смогли найти, который различает эту порчу без лаборатории. Формат для тебя щадящий. Проверка на выходе из порта, проверка на складе под Новоградом, финальная на самом заводе. Между ними ты вольная птица. Дорога с обозом около недели, там дней пять.

– Плюс обратно налегке дня три, – кивнул я. – Две недели с хвостом.

– Вроде того.

Я посмотрел в окно. За стеклом падал снег. Зима в этом году отчаянно не желала отступать.

– Два условия, – сказал я. – Первое: я не боец и не сыщик и не намерен изображать ни того, ни другого. Мое дело камертон. Второе: я поеду не один. Я возьму с собой людей. В охране груза они не участвуют, к проверкам не допускаются, гостайны не знают и не узнают. Но я сам в Новограде не был и, раз уж такое дело, и между проверками я буду свободен, хотел бы съездить со своими.

– Первое само собой. Второе… – Жаров позволил себе короткую усмешку. – Я предвидел что-то подобное, так что заранее получил разрешение. Так что дорога, стол и кров за казеный счет будут на пятерых. Выезд через три дня, на рассвете. Я еду тем же обозом, главным представителем от МОЛОТа. Кстати, поручили мне это за то, что тебя нашел, так что спасибо тебе за крупное дело.

– Не за что, – хмыкнул я.

– Ладно, пойду, раз мы все решили, – он протянул мне руку, я ее пожал. – Через три дня будьте готовы. Тебя еще ладно, но твоих спутников ждать не будут.

Когда он ушел, я спустился в зал, где, неожиданно, обнаружились все, кого я собирался взять с собой: Ася за прилавком, Сема с ящиком в руках перед стеллажом, Илья сидел в углу над разложенным учебником, а Варя сидела рядом и о чем-то его расспрашивала. Я вспомнил, что они с Асей хотели сегодня сходить по магазинам. Удобно. Я оперся о перила лестницы второго этажа.

– У меня есть новость, – заявил я. – Через три дня я еду в командировку в Новоград. И каждому из вас предлагается место в этой поездке: дорога, стол и кров оплачены короной. Думайте быстрее!

Глава 12

Тут же стало шумно.

– О, маму с папой повидаем! – радостно воскликнул Сема, будто даже не рассматривая вариант, где он со мной не едет. – Ась!

– Слышу, – сказала Ася, но по тому, как она это сказала, уставившись в кассовую книгу я понял, что «Новоград» для нее слово с двойным дном. Она подняла глаза. – Разумеется, еду. Кто-то же должен следить, чтобы вы там не пропали.

Илья подал голос тихо, не поднимая глаз от учебника:

– Петр Алексеевич, а как же Институт? Середина семестра. У меня лабораторные! И Меркулов пропусков не прощает.

– С Институтом я улажу, зайду к твоему Меркулову лично. Две недели в деловой поездке, в тесном общении с офицером МОЛОТа, дадут тебе для профессии больше, чем месяц его лекций.

Илья просиял и тут же принялся составлять список того, что взять в дорогу, шевеля губами над бумагой.

Варя просто кивнула мне. Я и не сомневался, что она согласится поехать со мной, пусть даже это будет деловая поездка.

Три дня сборов прошли в почти счастливом беспорядке. Сема таскал с рынка провизию в дорогу, будто нас ждала голодная смерть. Ася сушила травы и увязывала их в холщовые мешочки. Илья приносил и уносил инструменты, трижды пересматривая список, хотя работать ему там не предполагалось. Хоня, почуяв сборы, ходил за мной по пятам и на всякий случай ложился на каждую укладываемую вещь.

– Да едешь ты, едешь, – не выдержал я в какой-то момент, после чего он наконец успокоился и вернулся на пост на прилавке.

Азалия приняла ключи двумя руками, со всей строгостью, на какую была способна.

– Клянусь, что не притронусь ни к одной полке, – сказала она и поправила очки, съехавшие от торжественности момента. – Буду жить тихо, как мышь.

Верилось в это наполовину, но я знал, что Лавка присмотрит за всем и не позволит Азалии себя сломать, так что не переживал.

Утром я спустился в зал последним. Вещи уже унесли, мои ждали на улице, у крыльца стояли сани. Я прошел вдоль прилавка и поправил стул. На пороге, уже взявшись за ручку, я приложил ладонь к дверному косяку. Дерево под ладонью было теплым.

[Я ведь с тобой буду. Мы не прощаемся!]

* * *

Обоз ждал нас за городской заставой. За холмом стоял ровный низкий шум, в котором вязли отдельные звуки. Сани вынесли нас на гребень, и внизу, вдоль тракта, открылось то, что я про себя сперва назвал не обозом, а поездом.

Он тянулся по белой равнине версты на полторы. Головы колонны отсюда было не видать, хвост терялся за перелеском. Основу его составляли сани-платформы, каждая размером с добрый амбар: полозья из бруса в мою ногу толщиной, окованные сталью, настил из плах, и на настиле, увязанные цепями, лежали стволы, по шесть на каждом.

В городе, на палубе, среди корабельного железа, они казались просто большими. Здесь, на снегу, против низкого зимнего неба, каждая платформа выглядела как лежачий дом, который зачем-то собрались везти.

Тянули их не лошади, как обычные сани, а специальные грузовые артефакты-тягачи, по виду напоминающие грузовики моего земного прошлого, но со здоровенными, в два человеческих роста, колесами, покрытыми шипами, чтобы цепляться за снег и лед. Они стояли, пуская из труб длинные столбы пара.

Похожие, но меньшие, были «впряжены» и в обычные кареты. По плану обоз не должен был останавливаться даже на ночь, и животным все-таки нужно было отдыхать.

Между платформами стояли обычные сани с грузом для людей: провиантом, медикаментами, вещами и всем необходимым для долгой и далекой дороги. За ним пристроилась водовозная бочка на полозьях.

Вдоль всего этого хозяйства ходили возчики в тулупах до пят и солдаты прикрытия в белых накидках поверх шинелей. Мимо нас, вылезших из обычных саней, прошел кто-то казенный с планшетом, даже не повернув головы. У головной платформы я заметил знакомую фигуру Мещерского.

Наши три кареты стояли ближе к хвосту. Багаж, снятый с тех саней, что привезли нас из города, оперативно перетаскали к ним. Хоня спрыгнул с моего плеча и прошелся вдоль карет хозяйским шагом. Обнюхал полозья, потом вернулся и коротко ткнулся лбом мне в колено: одобряю, мол, ехать можно.

Жаров нашелся неподалеку. Он был не в своем обычном гражданском, а в примерно такой же шинели как у солдат, но явно модифицированной для использования скрытых под ней артефактов, и разговаривал с офицером прикрытия, широким человеком с обмороженной когда-то щекой. Меня он представил коротко:

– Петр Алексеевич, эксперт по грузу. Капитан Дежнев, старший прикрытия.

– Наслышан, – сказал Дежнев, оглядел меня без церемоний и протянул руку. – Сразу главное правило: по колонне ходите сколько хотите, но за цепь охранения ни ногой. Там мои люди и им лишние силуэты в запретной зоне ни к чему.

– Понял вас, – кивнул я.

Тронулись минут через двадцать. Где-то впереди громко щелкнуло, крикнули, и звук пошел по колонне волной, от одного тягача к другому, а за ним той же волной пошло движение.

Платформа рядом с нами тронулась не сразу, но без особых проблем: постромки натянулись со скрипом, полозья с треском оторвали примерзшую корку, и дом из бревен пополз. Медленно, тяжело, как ему предстояло ползти всю неделю.

И довольно скоро стало понятно, что быстрее уже не будет. Обоз шел со скоростью гуляющего по парку зеваки. Выйдя из кареты и направившись вдоль колонны вполне обычным шагом я быстро обгонял платформу за платформой.

Первые часы это раздражало, но потом я перестал мерить дорогу и стало легче. Мы не ехали, мы жили, просто жизнь эта перемещалась по зимней равнине со скоростью три-четыре километра в час.

К полудню первого дня наша пятерка освоилась и растеклась по колонне.

Сема ушел к лошадям. Несколько их все-таки шли вместе с обозом на тот случай, если надо будет срочно донести какую-нибудь весть назад, в Грозов, или вперед, в Новоград. Их вроде как предполагалось менять на постоялых дворах каждый день.

Ушел после обеда и пропал, а когда я отправился его искать, то нашёл в компании двух конюхов, заботливо укрывавшего одного из коней второй попоной от холодной погоды.

Илья, как и ожидалось, прилип к Жарову. У того пока не было дел, так что он с охотой рассказывал парню про устройство разных необычных артефактов, что двигались вместе с нами в обозе. На одних из грузовых саней ехал разобранный артефактный кран, те самые клешни, которыми стволы брали с кораблей.

При нем находился механик, мрачный человек по фамилии Гурьев. Жаров, в какой-то момент все-таки устав говорить, представил ему Илью и первые полдня Гурьев на Илюшины вопросы отвечал мягко говоря нехотя. Но к вечеру я застал их обоих на коленях в снегу перед снятым узлом: Гурьев тыкал пальцем в маслопровод, Илья чертил веточкой на снегу схему, и оба говорили одновременно, убеждая друг друга в чем-то.

Ася устроилась в нашей пассажирской карете и просто читала, не собираясь особо участвовать в жизни обоза. Ну, это тоже было ожидаемо.

Варя рисовала. К тому, чтобы заняться хоть каким-то искусством, ее сподвиг я, пока у меня зрел план по более серьезному сюрпризу для нее, и она очень быстро втянулась.

Вот и сейчас взяла с собой альбом и мольберт, и получалось у нее очень и очень неплохо для новичка: тягачи в ее набросках выглядели прямо-таки пышущими мощью магии, а Сема, с разрешения конюхов проехавший пару раз на одном из самых крупных рысаков туда-сюда вдоль колонны, вышел на рисунке так, что дед-конюх, заметивший результат, когда она показывала его смущенному Семену, тут же потребовал лист себе на стену.

Я по большей части просто ходил вдоль колонны, от хвоста к голове и назад, общался, слушал и запоминал. Во-первых, потому что мне самому было необычно быть частью чего-то настолько масштабного и хотелось увидеть происходящее с как можно большего количества точек зрения. Во-вторых, потому что мне хотелось сделать приятное Лавке.

И к концу не остался за это без благодарности.

[Прямо город на полозьях. Спасибо, что показываешь мне его со всех сторон. Мне и правда с тобой очень повезло, милый, ты такой хороший.]

– Мне с тобой тоже, Лад.

[Смотри как бы Варя ревновать не начала.]

– О чем ты? Я ведь для тебя еще мальчик?

[Вот как знала, что ты мне это однажды припомнишь. Не мальчик ты, не мальчик, доволен? Мужчина в самом расцвете сил. Я, конечно, постарше, но в нашем возрасте грех обращать внимание на такую разницу.]

– Как ты быстро переобулась.

[А я тебя хорошо знаю. В следующий раз ты меня бабушкой еще назовешь, а мне это не надо.]

– Так низко я не опустился бы, что ты.

[Да?]

– Конечно. Максимум «Тетенька».

[Жопа ты, Петя.]

– Был же «хороший»?

[Хорошая жопа.]

– Я тебя тоже люблю.

Часы в кармане нагрелись, кажется, от смущения.

Кареты, что нам достались, были, скажем так, с секретом: четыре сидячих места днем, а на ночь в одно из сидений откидывалось, открывая дверь в небольшую комнатку, почти целиком занятую лежанкой с войлочным тюфяком.

Хорошие кареты, продуманные специально для безостановочного путешествия. С одной оговоркой: лежанка в каждой была одна, общая, и делить нас по каретам предстояло попарно, без оглядки на приличия, потому что казенная ведомость приличиями не занималась.

Под вечер я собрал всех у средней кареты: на три кареты и шесть спальных мест приходилось шесть человек (Жаров, как ответственный за нашу компанию, ехал-жил вместе с нами).

– Предлагаю так, – сказал я. – Ася и Варя в одной карете. Мы с Ильей во второй. Сема с Жаровым в третьей.

– Нет, – сказала Ася.

Сказано это было ее фирменным тоном, и следом пошло перечисление.

– Значит, смотри. Я, раз нам не надо работать, планирую спать до обеда, а Варя встает чуть свет, к тому же я против спать без Семы. – Ася загибала пальцы, глядя мне в переносицу. – Дальше. Сема храпит.

– Не сильно ведь… – чуть смущенно вздохнул Сема.

– Сильно, – вздохнули мы с Асей почти синхронно.

– Я единственная, кто умеет тебя перевернуть так, чтобы ты замолчал и не проснулся. А Марку еще работать завтра, он не отдыхает в пути, в отличие от нас.

Жаров посмотрел на нее с глубоким уважением и благодарностью.

– Поэтому, – заключила Ася, – я сплю с Семой, и это не обсуждается. А значит Илья пусть едет с Жаровым. А вы уж как-нибудь разберитесь сами.

И, не собираясь слушать возражения, она развернулась и пошла к своей карете. Я смотрел ей вслед и думал, что храп Семы тут был явно не критичен, как и ранний подъем Вари.

Ася провела эту партию в три хода, не оставив мне ни одной приличной клетки для маневра кроме как по направлению к Варе. И лицо у нее при этом было максимально невозмутимое: одна сплошная забота о распорядке сна.

[А девочка выросла. Милый, ты заметь: ни одного лишнего слова, ни единой эмоции. Я бы не сыграла чище.]

Марк кивнул мне и ушел, Илья, помявшись, тоже убежал, Сема, чуть виновато пожав плечами, пошел за Асей. Я повернулся к Варе.

– Асину комбинацию ты видела не хуже меня. Но решаешь ты. Если тебе будет неловко, я сейчас пойду и надавлю, и девочки будут спать вместе, а я с Семой, Ася переживет.

– А тебе как удобнее? Только честно, – спросила она.

В темноте лица было почти не разобрать, только пар дыхания и блеск глаз.

– Честно: я совсем не против ночевать вместе. Но я ориентируюсь на тебя.

– Тогда не ходи никуда и ни на кого не дави. – Она сказала это спокойно, только пар от дыхания пошел чаще. – Мы взрослые люди.

Я, немного помолчав, кивнул. Мы забрались в карету, разобрали лежанку, и тут же выяснилось, что переодеваться в спальное в карете можно только по очереди. Я переоделся первым, пока она ждала в сидячей половине, потом мы поменялись и минут через пять Варя приоткрыла дверцу, сказав «готово».

Легли мы порознь, каждый на своем краю, вжавшись в стенки, на расстоянии, которое в масштабах лежанки было почти официальным: между нами свободно улегся бы третий. Погасили фонарь. Печка, которая подавала тепло в пространство под лежанкой, изредка щелкала жаром, снаружи ходил часовой, скрипя снегом, где-то далеко храпели кони.

Через полчаса я понял, что Варя не спит: дыхание было не сонное. Еще через четверть часа стало понятно почему. Мороз к ночи набрал силу, и печь перестала спасать, тем более что она, как и я, прижималась к холодному борту, и Варя на своем краю тихонько, старательно, чтобы не было слышно, стучала зубами.

– Варя.

– Сплю, – сказала она сквозь стук.

– Слышу, как ты спишь. Иди сюда.

Пауза была короткой, секунды на три, а потом она просто перекатилась через ничейную полосу, спиной ко мне, и устроилась у меня под боком так решительно, будто всю жизнь только там и спала. Я обнял ее. Она была почти ледяная, и первые минуты ее ощутипо потряхивало, но потом дрожь ушла, дыхание выровнялось и потяжелело.

– Не вздумай что-нибудь сделать, – пробормотала она уже наполовину сонным голосом.

– Я бы не посмел.

– Зна-а-аю… – зевнула она. – Может быть… зря…

Я лежал в темноте, слушая ее дыхание и чувство было такое, будто мне не восемьдесят, а снова двадцать.

* * *

Дни пошли похожие один на другой, и в этом сходстве была своя прелесть, которую я, городской человек двух жизней, распробовал не сразу. Подъем в темноте, под перекличку рабочих. Каша из кухонного возка, такая горячая, что ложку приходилось студить. Долгий белый день, размеченный не часами, а верстовыми столбами, которые проплывали мимо так неторопливо, что каждый успевал надоесть. Обед на ходу. Сумерки и огни. Ужин, а после него ночь под овчиной.