Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

После того как все дела были закончены, Лавка позвала нас в кабинет. На столе там теперь лежали три маленьких кругляша размером с крупную пуговицу, каждый на тонкой булавке с обратной стороны.

[Три штуки. Носить близко к телу, приколоть с изнанки или в карман, лишь бы касались кожи хоть немного. Через них я буду слышать вас и говорить с вами, как говорю с Петром через часы.]

– А чем это хуже часов? – спросила Ася, беря один кругляш двумя пальцами и рассматривая узор.

[Через часы я ощущаю все, что ощущает он, включая прикосновения, запахи и ману. Через маячки идут только зрение и слух.]

– Проверим, – сказал я.

Я снял часы, отдал их на стол и приколол маячок с изнанки жилета, у самого ворота. Потом вышел за дверь, на крыльцо.

«Слышишь?»

[Слышу и вижу. Но это далеко не так удобно, конечно.]

Ее голос и правда был глуше, будто говорили из соседней комнаты.

Я вернулся, отцепил маячок и снова взял в руки часы.

– Часы оставлю себе, – сказал я. – А эти три разбирайте.

Ася приколола свой кругляш к вороту платья, Варя туда же, а Сема, повозившись, пристроил его на рукав, и все трое одновременно замерли, прислушиваясь к чему-то внутри.

– Пойдемте проверим, – сказала Варя первой.

Мы вышли на набережную. Сема с девочками походили туда-сюда, прислушиваясь к комментариям Лавки. Сами они, очевидно, не могли никак подтвердить, что маячки работают на «отправку сигнала», так что оставалось лишь полагаться на мнение Лады, но её мнение было достаточно авторитетным. Как и возможность общаться с Лавкой даже за ее пределами, причем теперь и мысленно, была встречена тихим шоком и даже восторгом.

Мы постояли еще немного, а потом гурьбой пошли обратно.

[Уборку я вам как-нибудь тоже устрою. Не сегодня. Но устрою.]

«Не гони лошадей, Лад, – подумал я. – Дай нам сперва привыкнуть к тому, что есть»

[Привыкайте. А я пока просто порадуюсь, что теперь смогу быть с вами всеми.]

* * *

Утром Азалия увела меня из дома, не дав допить кофе. Всю дорогу она держала меня под локоть, точно боялась, что я передумаю. О деле она молчала, и по этому молчанию я понял, что дело ее беспокоит всерьез.

Грозовский исторический музей занимал бывший дворянский особняк на гранитной набережной: высокие залы с лепниной, под ногами навощенный паркет. Вдоль стен тянулись витрины темного дерева. Пахло воском и старым камнем.

В первом же зале нам попались двое сторожей. Завидев Азалию, они закивали, но к нам не подошли, а отступили к стене и зашептались, поглядывая в сторону дальних залов.

– Вот, – сказала Азалия, когда мы дошли. – Полюбуйтесь.

Доспехи стояли посреди дальнего зала на низком постаменте. Не заметить их было нельзя: они поднимались над витринами на добрую голову, глухие, из темной стали с маслянистым отливом.

Похожую работу я уже видел. Гордость коллекции маркиза Боброва была той же породы: сталь, укрепленная маной, которая сама подгоняется под носителя и держит удар, после которого человека в обычном железе выносили бы по частям. Эти были попроще и послабее, зато выше: их ковали под человека действительно огромного роста.

– У нас их зовут доспехами генерала-великана, – Азалия сдвинула очки на лоб и тут же придержала их рукой. – Поступили две недели назад, с конфискованным контрабандным грузом. И я бы радовалась, если бы не одно обстоятельство. Они ходят.

                               

Глава 18

– Доспехи ходят? Сами? – решил уточнить я.

– По ночам. Сторожа слышат лязг, как будто кто-то тяжелый сходит с постамента и идет по залу. Бегут сюда, и каждый раз одно и то же: доспехи на месте, зал пуст. Это повторяется почти каждую ночь. Сторожа уверились, что в железе сидит дух убитого генерала, сочинили целую легенду и теперь отказываются от смен. Мы с коллегами дежурим сами, по очереди. Я эти доспехи осматривала раз тридцать, хранители еще столько же. Ничего!

Один из сторожей, пожилой, с сивыми усами, все-таки подобрался ближе и встал у дверей, не переступая порога зала.

– Дух это, барин, – сказал он мне, понизив голос. – Генерала в них убили, вот он и ходит, места ищет. Нешто железо само пойдет? Вы люди ученые, вам виднее, а только я в этот зал ночью больше ни ногой.

– Спасибо, я учту, – сказал я, и сторож, посчитав долг исполненным, ретировался к напарнику.

Я обошел доспехи кругом. Постамент был низкий, каменный, сами доспехи были собраны намертво, шлем глухой, с узкой прорезью. Я положил ладонь на наплечник и прислушался.

Мана в стали лежала ровно, плотным спокойным слоем: ни всплесков, ни чужих нитей. Контуры под пальцами читались чисто, по всей длине, на первый взгляд без единого лишнего узла.

[Я тоже ничего не вижу. Железо как железо. Очень дорогое железо.]

«Твоя правда».

Артефакт был цел, спокоен и в нём не было ровным счетом ничего подозрительного.

– Ну что? – Азалия смотрела на меня, прищурившись.

– Я согласен, что с ними все в порядке, – сказал я. – Значит, смотреть надо ночью. Сегодня я останусь и подежурю с вами.

Дежурили мы в служебной комнате у входа, откуда просматривалась вся анфилада. Горели дежурные лампы, по одной на зал, и в их жидком свете витрины тускло отблескивали стеклом. Азалия принесла чайник и две кружки, мы устроились у стола и, чтобы не задремать, разговорились.

– Расскажите мне про Грозов, – попросил я в какой-то момент. – Кто его основал?

Азалия оживилась так, что едва не смахнула кружку.

– О, это красивая история. Легенда говорит, что город заложил суровый воевода. В устье реки, на землях, отбитых у топей, в ночь страшной грозы. Заложил как крепость, заслон на северном рубеже. И назвали город то ли за ту самую грозу, то ли за грозный нрав основателя, тут предание расходится. А потом рубеж отодвинулся, крепость осталась, обросла пристанями и складами и разрослась в торговый город на гранитных набережных. Красиво?

– Красиво, – признал я.

– А теперь правда. – Азалия подалась вперед, блеснув глазами. – Никакого воеводы не было. Точнее, их было несколько, и за сто лет молва слепила из них одного. Имя города, вероятнее всего, идет от старого названия реки Навки. А документированная история суше: острог, таможенный пост, торговый устав. Ни грозы, ни великого основателя.

– Вы только что сами у себя отняли сказку.

– Ничего подобного. – Она даже обиделась. – Правда лучше сказки. В сказке один воевода, а в правде сотни людей, которые двести лет били сваи в болото. Сказку сочинить может кто угодно. А вот город из топи поднять… Это и есть самое интересное.

[Мне нравится, как она рассказывает. Не перебивай.]

– Ну, тогда извините.

– Да ничего. Кстати, хотите реальную теорию заговора насчет Грозова?

– Конечно.

– Есть свидетельства, что пригород не был бы заложен, если бы строительство не профинансировал некий могущественный род. Странно то, что обычно в таких ситуациях дворяне, поучаствовавшие в основании целого города, обязательно оставляют свои имена в истории, это как минимум невероятно престижно. Но этот род, если он вообще существовал, не оставил о себе никаких записей.

– Звучит и правда почти как сказка.

– Вот! Правда сама иногда как сказка, тем и интересна. Но есть косвенные данные, что к тем самым воеводам в один день просто пришел человек и привел за собой обоз с золотом и серебром, сказав, что они могут использовать эти деньги для финансирования дальнейших работ. Если он и существовал, то вряд ли, конечно, мог бы просто отдать столько денег, скорее всего имело место некое соглашение, но о его деталях уже нет ни малейших данных.

– Интересно, – хмыкнул я, чувствуя некое знакомое чувство. – А фамилия того рода не засветилась в исторических летописях?

– Не знаю, можно ли это считать фамилией, – пожала плечами Азалия. – Есть упоминание их как «Зеленых». Но мне кажется, что это скорее некое прозвище, а не реальная фамилия.

Вот оно как. Получается, Смарагдовы когда-то были достаточно влиятельны, чтобы проспонсировать основание Грозова, а потом, воспользовавшись своим правом, спрятали в тайнике под старым мостом устройство для пробуждения кольца, возможно, чтобы скрыть это от императорской семьи, а возможно и от самой Ложи? Так, что ли?

Ну, как будто какая-то слабенькая компенсация за несколько карет с драгоценными металлами. Но, может быть, дело было не в одном только тайнике и я просто еще не нашел других их тайников? Вполне возможно.

Лязг раздался глубокой ночью, часу в третьем.

Гулкий, тяжелый, он прокатился по анфиладе из дальнего конца, и природа его читалась сразу: именно так гремит сочлененная сталь, когда в ней двигаются.

Шаг. Еще шаг.

Азалия вскочила первой и мы побежали через залы.

Но в дальнем зале было тихо. Доспехи стояли на постаменте ровно так, как стояли днем, до волоса в том же развороте. Я поднял лампу. Снова положил ладонь на сталь.

Ничего. Мана лежала ровно. Если эта гора железа и ходила минуту назад, от этого не осталось и следа. И до утра больше не было ни звука.

Следующую ночь я дежурил один, и уже не у входа, а прямо в зале с доспехами, на принесенном стуле, шагах в пяти от постамента. Доспехи молчали. Час, потом другой. Ни лязга, ни шороха, как будто железо знало, что этой ночью за ним смотрят в упор.

– Давай подумаем.

[Давай. Вслух?]

– А кого тут стесняться? Первое. Теоретически двигаться сами они могут. Это боевая вещь ничуть не хуже Хони, с приводами и полным артефактным наполнением. Тут чуда нет.

[Все так.]

– Второе. В них нет ничего, что двигало бы их само. Я прошел все контуры дважды. Это усилитель для носителя: они слушаются человека внутри, и только его. Своей воли у них не больше, чем у молотка.

[И чего-то вроде спонтанного артефакта тут нет даже близко, это просто доспех.]

– Третье. В них нет ничего, что чуяло бы людей. В отличие от Хони, у них нет сенсоров. А ведь смотри, как складно выходит: сторожа бегут на лязг, и к их приходу доспехи всякий раз уже стоят на месте. Чтобы вовремя замереть, надо знать, что к тебе идут.

[Значит, знает кто-то другой.]

– Значит, ими управляют. – Я откинулся на стуле и посмотрел на глухой шлем. – И управляют не отсюда. Ночью в музее посторонних нет, это проверено. Прошлой ночью здесь были только мы с Азалией. Остается одно: кто-то дотягивается до них снаружи. Издалека.

Лавка помолчала. В прорези шлема стояла та же темнота, что и час назад.

[Тогда не сиди над железом. Железо ни в чем не виновато. Ищи, чем до него дотягиваются.]

– Утром и поищу, – сказал я, кивнув.

Утром, когда пришла Азалия, мы первым делом пошли за бумагой, разрешавшей осмотр экспонатов зала с разборкой, а через час на полу уже стоял мой раскрытый саквояж с инструментом.

До этого я прошел вдоль витрин и прикинул, что из соседей доспехов вообще ничто не годится в канал управления. Наградные клинки за стеклом, очевидно, отпадали. Полковой стяг с вышитыми охранными знаками отпадал тем более. Еще несколько предметов, которые в принципе не были артефактами – туда же.

Оставался один хороший кандидат: военный передатчик энергии, тумба в половину моего роста, латунные ребра, армейская маркировка на кожухе. Полевая машина для подзарядки боевых артефактов на расстоянии. До доспехов от него было метров двадцать и в теории это был идеальный кандидат.

Снаружи передатчик был чист, но так как это была военная технология, пусть и уже довольно старая, на нем в обязательном порядке стояли экранирующие контуры.

Я взялся за винты кожуха. Шли они туго, на старой смазке, кроме двух нижних: те провернулись неожиданно легко.

Снял кожух. Внутри передатчик был вполне обычным: толстые шины, гнезда накопителей, армейская сборка на совесть. Но я пошел по узлам пальцами, один за другим, и на двадцать третьем узле нашел то, чему там было взяться неоткуда.

К распределительному контуру, на свежей точечной пайке, сидело устройство размером со спичечный коробок. Я отцепил его и поднес к лампе.

Я знал, что это, хотя конкретно таких вещей не видел. Передатчик дальней связи по мане: слабенький, но дальнобойный, такие могли слать каплю силы через полгорода.

В паре с армейской тумбой картина складывалась сама: тумба дает мощь для контроля доспехов, коробок приносит команду издалека. Дергай доспехи хоть с другого берега.

Передатчик, однако, был вещью далеко не музейной. Обычный покупной товар, свежий, и на боку его стояло вытравленное клеймо. Это клеймо я узнал сразу: точно такое же стояло на товарах, что я не раз брал у Зои Громовой. Она метила все, что продавала: и как гарант качества, и как метку. Нашел, стало быть, куплена у нее.

[Шутник закупается в приличных местах.]

– И особым умом явно не отличается, раз не понимает, что Зоя ведет записи, – сказал я, убрав коробок в карман.

* * *

В «Грозовой силе» пахло латунью и канифолью. Зоя стояла за прилавком над разобранным накопителем и подняла голову на колокольчик.

– Петр Алексеевич. Что на этот раз?

– На этот раз просто вопрос. – Я выложил коробок на прилавок. – Ваш товар?

Она взяла его двумя пальцами, повернула к свету, глянула на клеймо.

– Мой. Передатчик дальней связи, малая серия. – Она прищурилась на меня. – Что произошло?

Я вкратце рассказал про доспехи.

– Мне бы знать, кому вы его продали.

– Это можно. – Зоя ушла в подсобку и вернулась с толстой конторской книгой. Листала она быстро, ведя пальцем по строкам. – Вот. Продан четырнадцатого, две с небольшим недели назад. Платили не наличными, чеком Грозовского коммерческого. На чеке имя… – палец остановился, – Полонский, Аристарх.

Я поблагодарил, попросил выписать дату и имя и вышел. Это была не та услуга, за которую Зоя могла бы попросить что-то в ответ, она и сама не раз приходила ко мне с подобного рода вопросами, все-таки клиентура и тематика наших лавок была смежной и мы уже давно перестали считать такие вот небольшие одолжения.

В музее Азалия сидела в запаснике над ящиком черепков, держа очки в зубах.

– Азалия, вам знакомо имя Полонский? Аристарх Венедиктович, – спросил я.

Очки выпали из зубов ей в ладонь. Она уставилась на меня поверх ящика.

– Петр Алексеевич, вы шутите? Это же наш директор. Аристарх Венедиктович этим музеем тридцать лет управляет. Мы ведь к нему ходили, да и вы сами вроде как были раньше пару раз.

У меня в голове щелкнуло.

– Точно. Я просто не знал фамилию, только имя-отчество, и не сопоставил. Дело в том, что устройство, которым пугают его музей, куплено на его деньги.

Азалия открыла рот и закрыла. А у меня картинка перестала складываться вовсе.

– Идемте, – сказал я. – Разговор у нас будет интересный.

Кабинет директора находился в торце второго этажа, за двойной дверью. Сам Аристарх Венедиктович Полонский, грузный старик под семьдесят, с тяжелыми веками и крупным усталым лицом, встретил нас с явным раздражением на лице. Я был у него буквально два часа назад и он, похоже, не был в восторге столь частым визитам.

Я поставил на стол коробок с клеймом, рядом положил выписку Зои. Полонский слушал не перебивая. Потом взял коробок, повертел, положил обратно. Снял очки и долго тер переносицу.

– Ох, за что же мне это… – сказал он наконец. – Чековая книжка в моем доме у троих: меня, у жены и у сына. Я устройств не покупал. Жена в лавку Громовой не пошла бы и под конвоем. – Он тяжело выдохнул. – Стало быть, Жорж.

– Ваш сын?

– Да. – Полонский откинулся в кресле, кресло скрипнуло под ним. – Я даже удивлен, что я не догадался раньше. Это просто наказание, Петр Алексеевич, а не парень. Ему девятнадцать, от второго брака, я уже и не ждал, что у меня будут дети. И я его, каюсь, разбаловал так, как не всякий дед балует внуков. Мальчик способный, артефакторикой бредит с детства, руки золотые. И при этих руках, при этой голове он такой раздолбай, что у меня опускаются руки. Из пяти училищ его выгнали за хулиганства, неуспеваемость и хамство. Из пяти! Я каждый раз платил, улаживал и говорил себе, что мальчик перерастет, но все больше убеждаюсь, что само это не решится.

Он положил ладонь на коробок и посмотрел на него с откровенной неприязнью.

– Доспехи привозили при нем, он тут целый день крутился. Дальше понятно. – Голос у директора отвердел. – Сторожа седеют от страха и бросают службу. Ученые люди вторую неделю ночуют на стульях вместо работы, и каждую такую ночь я оплачиваю из музейного бюджета. И все это устроил мой собственный сын моими собственными деньгами. Все, хватит. Отдам его в военное училище. Там дисциплину вобьют, раз я, к своему стыду, не справился с отцовской ролью.

– Можно и в училище, – сказал я. – Только уедет он туда не с пониманием того, что его поступки имеют последствия, а с обидой на вас.

Полонский поднял на меня тяжелые веки.

– А что предлагаете вы?

Мне уже доводилось однажды возвращать шутку шутнику, который перепугал человека до полусмерти. И я не считал, что один раз пошученная шутка должна уйти в историю. Просто ее нужно было пошутить чуть более искусно.

– Напугать его хорошенько. Вернуть ему его собственную шутку, – сказал я. – Чтобы он сам на своей шкуре узнал, каково это. Это запоминается лучше любой вбитой дисциплины.

Несколько секунд директор смотрел на меня молча. Потом в тяжелом лице его что-то дрогнуло, поползло вверх, и я впервые за весь разговор увидел, как он улыбается.

– Петр Алексеевич, – сказал он, – месяц назад я бы сказал, что это перебор. Но мальчишка на этот раз допек не только меня, но и весь мой музей. Так что сегодня любой ваш план я выслушаю с удовольствием. А если в нем найдется место для меня, то и поучаствую. Излагайте.

И я изложил.

* * *

Кран подали к дому Полонских в первом часу ночи. Оператор, нанятый вместе с краном, выслушал задачу, оглядел нас всех по очереди и сказал только, что за двадцать лет возил всякое, но такое – впервые.

Доспехи висели на тросах под стрелой, а внутри доспехов висел Сема. Влезли они на него на удивление сносно, хотя бывший владелец и был куда больше даже Семы.

Сталь, помнившая великана, сошлась на нашем силаче с большим запасом, и когда он шевелил руками, внутри глухо погромыхивало. Но это на самом деле даже не было плохо и добавляло аутентичности.

– Слышно меня? – спросил через модификатор Сема, пока что висящий прямо перед кабиной, и от голоса, который вышел из-под шлема, вздрогнули все, включая машиниста. Низкий могильный бас, в котором не осталось ничего человеческого, прокатился по пустой улице.

– Слова помнишь? – спросил я, когда Ася рядом со мной отсмеялась.

– Честно говоря от покоя до проклятия помню, – прогудел шлем. – А дальше можно своими?

– Дальше там ничего нет, дальше ты молчишь и страшно скрипишь.

Окно Жоржа на третьем этаже директор показал нам еще днем. Илья и музейный маг, сухонький молчаливый человек, отправленный Полонским нам в помощь, встали внизу у ящика с наградными клинками, одолженными из того же зала.

Стрела пошла вверх плавно, без рывка. Доспехи поплыли вдоль темного фасада, выше, выше, и остановились перед самым окном, покачиваясь.

– Давай, – сказал я.

Ася повела рукой, и за спиной доспехов развернулся огненный шлейф: длинные сине-зеленые после поглощения силы Василисы языки пламени, текущие по воздуху без дыма, от которых по всему фасаду заплясали тени.

Клинки мы подняли втроем: Илья с магом снизу, я из кабины. Телекинез у меня был навыком свежим, едва освоенным, и в одиночку я справился бы в лучшем случае с парочкой, но на троих мы отлично справились сразу с десятком. Ася мазнула пальцем, и по лезвиям побежало пламя.

Картина вышла такая, что я и сам бы, пожалуй, поверил.

Маг внизу тронул звуковой артефакт, и над улицей грянул военный марш. Тяжелый, с медью и барабанами, он ударил по спящему кварталу, как полковой оркестр в спальне.

За два дня, что мы готовились, Аристарх Венедиктович прошелся буквально по всем соседям, объяснив ситуацию и предложив компенсацию за нарушение покоя, так что мы не боялись, что наш перформанс прервут крики соседней.

А затем сквозь марш, перекрывая его, из доспехов пошел голос:

– Зря ты потревожил мой покой, смертный!

                                                                                

Глава 19

Штора за окном дернулась и откинулась сама по себе благодаря Илье.

– Тысячу лет я спал в этом железе! Ты посмел дергать меня за нити, как балаганную куклу, и тешиться чужим страхом! Теперь я пришел за тобой! – продолжал голос.

Доспехи качнулись к самому стеклу, подняли латную руку и проскрежетали ею по подоконнику. Изнутри раздался сдавленный всхлип.

– Выходи, шутник! Я покажу тебе, как ходят мертвые! – продолжал Сема грозным голосом.

Из-за шторы донесся высокий, полный самого искреннего ужаса крик, за которым последовал грохот опрокинутого стула и звон чего-то стеклянного.

Ася в кабине сползла по стенке. Смотрела она на Сему: тот висел на веревочках в латах посреди ночного неба, в огне и сполохах, и старательно завывал в темноту, и сил у нее не осталось никаких.

– Не могу, – простонала она, вытирая глаза.

[Я вижу все через глаза Семы. И это просто шикарное зрелище, милый, жаль, что ты не видишь.]

Я посмеивался и сам, прикрыв рот ладонью, чтобы не испортить Семе могильную торжественность. В окнах второго этажа один за другим загорались огни: соседи Полонских прильнули к стеклам как раз вовремя, чтобы застать горящего призрака во всей красе.

Доспехи выдержали у окна еще с полминуты, страшно поскрипывая, как было велено. Потом стрела дрогнула и плавно пошла вниз. Марш оборвался, клинки опустились в ящик, огонь стек со шлейфа и погас, и над улицей встала глубокая, звенящая тишина.

Из доспехов прогудело:

– Он это… в обморок упал.

* * *

Назавтра я зашел к Полонскому. Директора было не узнать: тяжелые веки поднялись, в кресле он сидел прямо и встретил меня так, как встречают доброго вестника.

– Петр Алексеевич! Садитесь, садитесь. Должен вам доложить: эффект превзошел все, на что я рассчитывал.

– Рассказывайте, – попросил я.

– Кричал Жорж так, что я слышал его из подворотни. – Директор сцепил руки на животе. – Когда я прибежал домой, он сидел на полу в своей комнате, вжавшись в угол и весь дрожал. Я ему в итоге, разумеется, объяснил, в чем дело, но он был так напуган, что даже не стал меня в чем-либо обвинять. На секунду мне его даже стало жалко, но, думаю, девятнадцатилетний лоб заслужил это за все эти годы. И от училища я не откажусь. Лучше пускай это будет комбинированный эффект.

– Согласен, – кивнул я. – С соседями не было проблем?

– Ну, с учетом того, что Жорж и многим из них попортил кровь, почти половина была даже рада, – хмыкнул Аристарх Венедиктович.

Он помолчал и посмотрел на меня поверх очков.

– Если это его не научило, тогда не научит ничто. Спасибо вам, Петр Алексеевич. И за разгадку, и за… – он поискал слово, – за спектакль. Признаюсь, я давно так не веселился. Стоял в подворотне напротив и хохотал в воротник, как мальчишка. Даже немного стыдно стало, что так радуюсь страданиям сына.

– Это говорит лишь о том, что вы хороший отец. А поймать баланс между строгостью и заботой – это та еще задача, на самом деле, и когда ребенок уже совершеннолетний, это в том числе и его вина, что он не смог осмыслить это и включить эмпатию. Так что не корите себя слишком сильно за то, что избаловали сына, – я вздохнул, очень живо вспомнив Марину, которая в подростковом возрасте тоже была тем еще маленьким дьяволенком. – К сожалению, в нашем возрасте невозможно не думать о том, что все в любой момент может кончиться и строгости всякий раз хочется предпочесть заботу и мягкость.

– В «нашем» возрасте? – поднял бровь Аристарх Венедиктович.

– Оговорился, – хмыкнул я, пожав плечами. – Хорошего дня вам. Берегите сына. Не перекладывайте полностью его воспитание на училище. Как бы там ни было, вы остаетесь его отцом. Сейчас он просто молодой дурак, который может не признавать авторитетов из принципа, но однажды он поймет, насколько вы важны для него. И для вас обоих будет лучше, если в этот момент вы будете с ним рядом.

– Спасибо, Петр Алексеевич, я постараюсь.

* * *

Посылка пришла утром, в самый разгар мелкой торговли.

Я стоял за прилавком и заворачивал даме в шляпке грелку для чайника, когда колокольчик над дверью звякнул дважды подряд, с натугой, будто дверь открывали плечом. Так оно и оказалось: в проем, пятясь, втиснулся мальчишка лет двенадцати, а за ним, красный от усердия, второй, помладше. Между ними висел деревянный ящик размером с хороший дорожный сундук.

– Дяденька, – выдохнул старший, не выпуская ящика, – вы Воронов?

– Я Воронов.

– Тогда принимайте. Велено вам, лично в руки передавать. Тяжелый, зараза.

Сема вышел из-за стеллажа, наклонился и взял ящик у них одной рукой, за веревочную обвязку, как авоську с рынка. Мальчишки проводили ящик глазами, потом посмотрели на Сему снизу вверх, и младший на всякий случай отступил к двери.

– Кто велел? – спросил я, хотя ответ знал заранее.

– Человек один. – Старший шмыгнул носом и вытер его рукавицей. – Нам почем знать, кто. Дал ящик, дал адрес, дал по полтине. Сказал, письмо сверху, под крышкой.

Дама с грелкой покосилась на ящик, на мальчишек, забрала сверток и вышла, придержав дверь, чтобы не задеть младшего. Я достал из кассы еще по пятьдесят рублей и положил на прилавок.

– За доставку.

Старший смел купюры раньше, чем я договорил. Сема тем временем скрылся в кухне и вернулся с бумажным свертком, от которого пахло его утренними пирогами с капустой.

– Держи, – сказал он младшему. – Пополам.

Дверь за ними закрылась, Ася отложила счеты и вышла из-за конторки. Хоня спустился со своего стеллажа в два прыжка, мягко, несмотря на полный вес, подошел к ящику и повел мордой вдоль досок, от угла к углу.

[Внутри одна большая вещь, милый. Тяжелая, холодная и совершенно пустая. Ни одного живого контура. Скорее всего это то же самое, что и в прошлый раз.]

– Да уже по методу доставки понятно, кто это, – сказал я и снял с крышки веревочную обвязку.

Крышка сидела на четырех шурупах. Сема принес отвертку, и через минуту мы смотрели на плотный ряд стружки, поверх которой лежал конверт. Без марки, без обратного адреса, подписан одной строкой: «П. А. Воронову». Почерк я узнал сразу.

Я вскрыл конверт ножом для бумаг и прочитал вслух, потому что Ася уже стояла у самого плеча, а делать вид, что письмо секретное, было поздно и бессмысленно.

'Петр Алексеевич.

Наше знакомство складывается удачно, и я предлагаю перевести его в разряд постоянного сотрудничества. За прежний мой совет вы расплатились сполна: стабилизатор служит безупречно, работу вашу я оценил.

Эту, новую, готов оплатить, как вам будет угодно: деньгами, артефактом или двумя из моего собрания, либо сведениями. У меня остались бумаги из архива С. М. А. Самое насущное для вас я уже передал, остальное терпит, но, если вам интересно, я не против рассчитаться и так.

В ящике аналитический прибор. Механика собрана и выверена, дело за магической частью: схемы приложены, контуры разметьте и нанесите сами. Инструмент у вас имеется. На этот раз оставляю за вами право отказа, но, пожалуйста, в любом случае сообщите мне о своем решении. Ответ, как прежде, почтой'.

– Инструмент у вас есть, – повторила Ася. – Он про твое стеклянное перо?

– Ага, – сказал я и отложил письмо.

Стружку мы выгребли в пустую корзину. Под ней, в гнезде из холстины, лежал прибор: короб мореного дерева с латунной окантовкой, длиной в локоть с лишним, с двумя рядами круглых окошек по лицевой стенке и откидной панелью сверху.

Сема вынул его и поставил на прилавок. Пуда полтора, прикинул я по тому, как Сема ставил: бережно, но с поправкой на вес.

Я откинул верхнюю панель. Внутри все было ровно так, как обещало письмо: механика собрана начисто, латунь протерта до блеска, а поверх внутренних плоскостей, на выбеленных костяных вкладках, тонким карандашом размечены посадочные поля под контуры, хотя это на самом деле было совершенно необязательно.

Отдельным свертком в ящике лежали схемы: восемь листов, чертеж к чертежу, с нумерацией полей и сносками. Я развернул первый лист и повел пальцем по строкам. Второй. Четвертый. На шестом остановился и посчитал заново.

[Мощно.]

– Не то слово, – кивнул я. – За триста контуров. Мелких, плотных. – Я снял монокль и потер переносицу. – Ничем кроме Чернильницы это не сделать.

[М-да. Он ведь наверняка считает, что она у тебя, цела и невредима.]

– Действительно «М-да». Ладно. Сема, убери его пока в мастерскую, на длинный верстак. Стружку в печь.

Сема поднял короб и унес. Хоня пошел следом, не отставая от ящика ни на шаг: новая вещь в доме подлежала досмотру. Ася вернулась за конторку.

А я остался у прилавка с письмом в руке, в глубоких раздумьях. Впрочем, поделать тут было нечего, неприятную новость покровителю нужно было сообщить.

Ответ я писал вечером, в кабинете, когда торговля закончилась и дом затих. Лампа горела одна, за окном над каналом стоял ветер, и редкий дождь шуршал по стеклу.

Я достал лист хорошей бумаги, подержал немного над ним перьевую ручку.

'Милостивый государь.

Ваше предложение о сотрудничестве я бы принял с благодарностью: работа ваша мне по душе. Тем горше то, что я обязан сообщить далее. Инструмент, о котором вы пишете, пришел в негодность: обстоятельства были чрезвычайными, я не мог поступить иначе, но исправить поломку я не могу, лунного серебра для такой починки в продаже нет. Прибор ваш готов вернуть в целости тем же путем, каким получил, либо хранить у себя до вашего решения.

П. Воронов'.

Я перечитал написанное дважды. Выходило сухо, но честнее не скажешь: расписывать, как перегорала Чернильница и что мы в ту ночь вскрывали, я не собирался ни ему, ни кому бы то ни было.

[Он расстроится, милый.]

– Ну а что сделаешь? – вздохнул я.

Утром я сам отнес письмо на почтовую контору и опустил в ящик до востребования, на тот же номер, что и в прошлый раз. Обратно шел не торопясь, набережной: утро стояло ясное, свежее, дворники мели тротуары и над пекарней Матвеевых столбом поднимался пар, пахнущий сдобой на весь квартал.

Ответ пришел скорее, чем я ждал. Назавтра, едва я открыл зал, в дверь боком проскользнул давешний младший мальчишка, теперь один.

– Вам, – сказал он, выудив из-за пазухи конверт, теплый и слегка помятый. – Велено в руки.

– Пирогов сегодня нет, – сказал из-за стеллажа Сема. – Тесто только подходит. Хочешь коржик?

– Давайте!

Конверт был тот же, бумага та же. Я вскрыл его прямо у прилавка.

'Петр Алексеевич.

Ваше известие меня огорчило, но виню я в нем себя: позволяя вам забрать вещь такой редкости, следовало оговорить обращение с нею, раз уж я собирался использовать ее через ваши руки для своих целей'.

Я немного недовольно хмыкнул. Звучало крайне невежливо и в каком-то смысле даже оскорбительно. Но такое я мог пережить.

'Теперь к делу. Вы правы: главная трудность в починке изделий из лунного серебра не в работе, а в материале: нужен металл чистый, не вложенный ни в какой артефакт, а такого на рынке действительно почти не бывает.