Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Мне известно, где лежит один нетронутый слиток, и этими сведениями я готов поделиться. Взамен прошу одного: вашего слова, что отныне инструмент будет служить только своему прямому делу и вы больше не будете использовать его настолько не по назначению, чтобы сломать. Ну и, разумеется, если вы согласитесь получить от меня эти сведения, то и за работу над прибором, что я прислал ранее, возьметесь обязательно. Однако, также разумеется, что за эту работу я в любом случае заплачу по чести.

Жду вашего слова'.

[Он, конечно, тот еще хам. Но слиток… если слиток правда существует, нам бы он очень пригодился. Чернильница, конечно, не универсальный инструмент, но с ее помощью можно действительно творить совершенно невероятные вещи.]

– Согласен, – кивнул я. – А хамство можно и потерпеть.

Ответ ушел в тот же день: слово даю.

Третье письмо принес третий по счету беспризорник, крепкий, деловитый.

'Слиток лунного серебра, чистый, весом около двух фунтов, находится в частной коллекции князя, в его городской резиденции. Внесен в опись собрания более полувека назад, с тех пор не перемещался. Как вы к нему подступитесь, дело ваше: я свожу людей со сведениями, остальное они делают сами.

Сроку на все, слиток, починку инструмента и мой прибор, две недели с сего дня. Дольше ждать я не могу по личным причинам. Очень надеюсь, что вы успеете, иначе я буду считать наше сотрудничество расторгнутым'.

Я дочитал и положил лист поверх двух первых.

В этом мире, в отличие от примерно схожего периода истории моего родного мира, не разделяли государственную власть и дворянскую. Так что князь Грозов был одновременно и мэром города, и губернатором Грозовской губернии.

Я, конечно, уже общался и с баронами, и даже с графами, но князь – это уже был иной уровень. Но мне, благо, и не нужен был князь. Мне нужен человек, у которого находились ключи от его кладовой.

– Сема! – крикнул я наверх. Сема выгянул, держа подальше от тела перепачканные в черноземе руки. – Предупреди Асю. Я в городской архив.

Городской архив занимал бывший пакгауз на Гербовой площади, за зданием суда: длинный каменный корпус с окнами под самой крышей, перестроенный из складского в казенный так давно, что о складском прошлом напоминали только ворота в торце, заложенные кирпичом.

Читальный зал был невелик: шесть длинных столов с наклонными пюпитрами, барьер, за барьером конторка, а за конторкой служитель, сухонький старик в вязаной душегрейке поверх мундирного сюртука.

– По какому ведомству интересуетесь? – спросил он, принимая мой первый бланк.

– По городскому. История города, потом текущее положение дел в управлении.

– История, – он произнес это слово с одобрением. – Историю нынче не спрашивают. Все больше тяжбы да межевые планы. Присаживайтесь к третьему столу.

Я снял перчатки, положил тетрадь. Народу в зале сидело пятеро, все по разным углам, и каждый со своим звуком: один листал, другой скрипел пером, третий, судя по всему, спал над межевым планом, уронив подбородок в воротник. Под потолком, в окнах, стояло белое ровное небо, и свет от него падал вниз ровный, без теней, самый удобный для бумаги свет.

Документальная история города оказалась проще и грубее любых преданий, как и говорила Азалия. Назван город был просто по фамилии одного из основателей. Я думал, что могу найти что-нибудь необычное или интересное, что можно было бы использовать для получения слитка, но нет. И про Смарагдовых, кстати, не было ни слова.

Так что пришлось обращаться к документам об уже современной истории. Нынешний князь, Андрей Семенович Грозов, сорока восьми лет, был наместником уже одиннадцатый год. Но официальная его жизнь тоже была довольно скудна на какие-то яркие или скандальные моменты: лишь указы о вступлении в должность, ежегодные отчеты по губернии, подписи под ходатайствами.

Пришлось взяться за менее официальные источники: за газетную хронику.

И вот газеты князя любили. Он выигрывал городские скачки на собственном жеребце, дважды, с перерывом в шесть лет, и оба раза жертвовал приз в сиротские приюты. Он открывал стрелковые состязания и сам участвовал в них, заканчивая не первым номером, но и далеко не последним. Он ездил вместе с каким-то отчаянным журналистом на охоту на медведя. Он держал прогулочный катер и любил гонять на нем вдоль побережья. В общем человек из этих заметок складывался вполне однозначный: сильный, азартный, скучающий за бумагами и оживающий там, где можно с кем-нибудь честно потягаться.

А вот коллекцию, ту самую, где находился желанный мной слиток, он, похоже, не особо любил.

Об этом газеты не писали прямо, но арифметика лежала на поверхности. За одиннадцать лет его наместничества княжеское собрание, гордость его деда и отца, четырежды упоминалось в объявлениях об аукционах: продавались картины, продавался фарфор, в позапрошлом году ушел с торгов малый охотничий гарнитур, о котором обозреватель писал со вздохом, как о невесте, выданной за нелюбимого.

Деньги от двух распродаж, судя по отчетам, пошли на перестройку городской больницы. Хозяином он был, похоже, добрым и ответственным, а вот наследником откровенно равнодушным: вещи предков были у него не сокровищем, а капиталом.

[Милый, а ведь это нам на руку. Человеку, который продает дедовский фарфор, простой слиток продать должно быть не жалко вовсе.]

«Значит надо найти того, кто заведует этой коллекцией и просто узнать цену на слиток», – кивнул я.

Вот только оказалось, что дело далеко не так просто.

Лука Фомич, барон, семидесяти четырех лет, управляющий той самой коллекции. Баронство местечковое, захудалое, из тех, что раздавали за службу два поколения назад. Служил он при коллекции сорок один год: принят был еще прошлым князем, отцом нынешнего.

Прошлый князь собрание любил, пополнял его азартно и Луке Фомичу поручал разыскивать вещи по всей губернии. При нынешнем князе должность его, однако, вывернулась наизнанку: сорок лет он собирал, а теперь распродавал и что-то мне подсказывало, что ему это не слишком нравилось. В таком возрасте очень сложно было развернуть свои мировоззрение и принципы на сто восемьдесят.

Впрочем, распродавал коллекцию он, надо отдать должное, образцово. Все четыре аукциона прошли чисто, цены он выторговывал верхние, покупателей отбирал придирчиво, и ни одна вещь, судя по отчетам и статьям, не ушла за дешево.

Однако была одна неожиданная огреха. Я нашел ее в переписке канцелярии за позапрошлый год. Продажа голографа покойной княгини Марии Петровны.

В статье писалось, что прибор значился в описи как «голограф салонный, работы столичной, в неисправности». Покупатель имелся, и покупатель серьезный: коллекционер иллюзионных приборов из столицы, письменно подтвердивший и интерес, и цену.

Переписка шла три месяца, дошла до согласования дня сделки, было очевидно, что коллекционер не просто приценивался, а реально хотел купить прибор. Однако в итоге сделка не состоялась. Почему – статья не уточняла, очевидно.

– Странно… – пробормотал я.

[Может, князь передумал?]

– Князю плевать на коллекцию. Если бы ему было дело до этого конкретного голографа, он бы в принципе не начал эти переговоры. – Я откинулся на стуле и посмотрел в окно под потолком, где догорал день. – Нет. Это не князь.

Про княгиню Марии Петровну архив знал немного. Сестра прошлого князя, тетка нынешнего. Замужем не была. Держала в городе салон, любила балы и сама их часто давала; в юбилейном альманахе ей досталось полстраницы и оборот речи, за которым угадывалась живая женщина: «душа всякого собрания, кое-почтит своим присутствием». Умерла двенадцать лет назад. Голограф, судя по описи, был ее личной вещью и поступил в собрание из ее покоев. М-да. Тут явно что-то было.

Я закрыл папку, сложил выписки и понес обратно служителю.

– Целый день сидели, – сказал он. – Нашли, что искали?

– Нашел больше, чем искал, – честно ответил я. – У вас хороший архив. Порядок редкий.

Он довольно улыбнулся и кивнул.

На улице уже зажигали фонари. Я шел домой, засунув руки в карманы, и складывал в голове то, что теперь знал. Слиток купить в теории можно: князь коллекцию не бережет и деньгам будет рад.

Вопрос упирался не в князя. Вопрос упирался в старика с сорокалетней выслугой, который стоит между собранием и всем остальным миром… но сначала мне нужно было, чтобы этот старик вообще согласился меня принять. Просто с улицы к таким не ходят.

Дома, за ужином, я достал тетрадь и составил список: восемь фамилий, все, кто по роду занятий мог хоть краем касаться резиденции князя. Против трех я сразу поставил крест: не тот вес. Еще против двух знак вопроса.

Оставались Вяземский, который после истории с Дмитрием должен был помочь мне с большой охотой, один из моих постоянных клиентов, работавший к канцелярии мэрии. И Котов, чья верфь, насколько я знал, обслуживала в том числе и дворян, так что в теории он мог быть связан с кем-то из окружения князя.

За ужином Сема выслушал про архив, дожевал и спросил в своей манере:

– А если этот Лука не продаст? Силой ведь не возьмешь.

– Силой я и сарай брать не стал бы, – сказал я. – Не продаст, будем думать дальше. Но сначала пусть откажет мне в лицо.

– А я бы поговорила с князем, – сказала Ася, подперев щеку. – Он же хозяин.

– Ты его попробуй достань сначала, – вздохнул я. – Тем более по настолько личному вопросу.

– Ну ты же получил недавно медаль. Неужели тебя не примут хотя бы для проформы?

– Не уверен, – покачал я головой. – Очень сильно не уверен. Хотя попробовать, кстати, можно, спасибо за идею.

– Не за что, – буднично произнесла Ася.

Тем не менее связаться с людьми из своего списка я все-таки связался. Вяземский, однако, мне не ответил, а его помощник сообщил, что он уехал из города по делам и вернется только в мае, а клиент из мэрии с сожалением сообщил, что у него нет нужных мне связей.

Однако от Котова ответ уже был куда более обнадеживающим, хотя и пришел только через день.

«Есть такой человек. Завтра в семь, трактир „Три фонаря“ на Протоке. Котов».

Глава 20

До Протоки я добирался на извозчике.

«Три фонаря» стояли на самом берегу. Внутри оказалось тепло, шумно и до того по-морскому, несмотря на довольно дорогое убранство, что я почти что носом ощутил этот речной запах, которого тут почти что не было.

Внутри я на минуту задержался у порога, оглядывая зал. Над стойкой бара заметил полку с моделями судов, штук шесть, от парусника до буксира, все самодельные и все сделанные явно с любовью, не для того, чтобы просто поставить на полку, а для себя.

                                 

Котова я нашел за угловым столом у окна. Он сидел лицом к залу и, поймав мой взгляд, издали поднял ладонь. Рядом с ним, спиной к окну, расположился человек лет пятидесяти пяти, плотный, седоусый, в темном кителе. Лицо у него было обветренное до кирпичного тона, но при этом очень приятное, располагающее, даже я бы сказал не «мужчина», а «дядька» в самом хорошем смысле слова.

– Петр Алексеевич, – Котов привстал, пожал мне руку и повернулся к соседу. – Вот, рекомендую. Павел Сергеевич Мельгунов, капитан княжеского катера и лучший движительный механик на этом берегу, что бы он сам про себя ни говорил.

– Про себя я говорю, что я старый котельный жук, – сказал Павел Сергеевич и подал руку. Рукопожатие у него было аккуратное, но скорее потому, что он побаивался раздавить мне ладонь. – А вы, стало быть, тот самый Воронов, который Дмитрию Романовичу верфь перебрал. Наслышан.

Официант возник у стола сам, без зова. Котов заказал по-хозяйски, не заглядывая в меню: корюшки на всех, расстегаев, соленых груздей и графин рябиновой. Я попросил к этому чаю; Павел Сергеевич хмыкнул в усы, но промолчал.

Официант принес чайник мне отдельно, толстобокий, с рисунком корабля и, ставя, наклонился доверительно:

– К чаю пряники есть. Не смотрите, что трактир: пряники у нас купцы с собой увозят.

– Неси пряники, – сказал Котов раньше меня. – И не слушайте его про купцов, Петр Алексеевич. Купцы у него все увозят, по его словам, вплоть до колокола над стойкой.

Первые полчаса о деле не говорили вовсе, и я не торопил. Полчаса погоды бы не сделали, а Павлу, судя по его взглядам на меня, нужно было понять, стоило ли мне доверять или нет.

Говорили про весну, про то, что протока в этом году вскрылась хоть поздно, но быстро, и теперь лодочники спешили наверстать зимний простой. Упомянули княжеский катер. Тут Павел Сергеевич оживился. Рассказывал он так, как рассказывают про живое существо: катер зимовал в казенном эллинге, движитель был разобран для переборки, и всю зиму Павел Сергеевич воевал с поставщиком за подшипники.

– А движитель у вас какой? – спросил я. – Паровой или магический?

– Смешанный, и в этом вся беда, – Павел Сергеевич отставил кружку и сдвинул посуду, освобождая место для рук: разговор пошел серьезный. – Пар дает ход, магия дает разгон и маневр. Красиво, спору нет: его сиятельство любит от мола так рвануть, чтобы у публики шапки послетали. Только женить пар с магией это, я вам скажу, как женить кузнеца с балериной. Жить можно, но кто-то все время наступает кому-то на ноги.

– Контур разгона на валу?

– На валу, а куда ж его. – Он глянул на меня уже иначе, примериваясь. – А вы, гляжу, в движителях понимаете.

– Понимаю в контурах, – поправил его я. – Вал мне что у катера, что у мельницы: железо и железо.

Павел Сергеевич захохотал, коротко и гулко, и с соседних столов на нас оглянулись, хотя и без неудовольствия. Отсмеявшись, он повернулся к Котову.

– Дим, хорошего парня ты нашел!

– Согласен, – улыбнулся Котов.

Когда графин опустел на треть, а от корюшки остались хвосты, Котов вытер пальцы, отодвинул тарелку и сказал просто:

– Ну, Петр Алексеевич. Излагайте.

Павел доверительно кивнул, мол, давай, говори, я готов выслушать.

Я изложил как есть:

– Мне нужно купить одну вещь из княжеской коллекции. Не драгоценность, не реликвию: слиток металла, который лежит в описи полвека и никому не нужен. Деньги у меня есть, но не хватает одного: меня никто не знает в резиденции, а с улицы туда кого попало не пускают. Мне нужно знакомство с Лукой Фомичом Брагиным, управляющим коллекции.

Павел Сергеевич выслушал не перебивая, потом неторопливо огладил усы.

– Лука Фомич, – кивнул он. – Знаю такого. Шапочно, врать не буду, пересекаемся раза три в год, на Крещение да на смотрах. Но здороваемся по имени-отчеству, а это там уже кое-что.

– Что он за человек?

– Старый гриб, – сказал Павел Сергеевич без злобы. – Сухой, колючий. Молодые его боятся, лакеи обходят третьим коридором. При прошлом князе, говорят, был важный человек, но с нынешним они почти что разругались, если так можно сказать. Продавать вещи из коллекции по приказу князя он продает, дело свое ведет честно, но каждую продажу, я так понимаю, у него будто из ребра выламывают.

– Мне не нужно из ребра. Мне нужен слиток, который никому не дорог.

– Это вы ему расскажете, – Павел Сергеевич усмехнулся в усы. – Он вам расскажет в ответ, что в собрании его сиятельства недорогих вещей не держат. Ладно. Вы подали прошение о встрече?

– Да, но мне сказали, что ближайшая дата через полтора месяца, я не могу так долго ждать.

– Уже хорошо. Я смогу занести словечко в канцелярию, тамошнему письмоводителю: человек, мол, знакомый, солидный, пусть бумага не залеживается. Вперед всей очереди не протолкну, врать не стану, там свои порядки. Но полутора месяцев ждать точно не будете. Годится?

– Годится, – сказал я. – Больше, чем годится. Павел Сергеевич, я ваш должник. Скажите чем, и сочтемся.

Он отмахнулся широкой ладонью, чуть не задев графин.

– Пока не знаю, чем вы можете мне помочь, но обязательно обращусь, если будет дело. Идет?

– Конечно, – я протянул руку и он снова ее пожал.

– А слиток-то, если не секрет, какой?

– Лунное серебро, – сказал я. Врать не имело смысла, это была не запрещенка.

Павел Сергеевич поднял брови, отчего лоб его собрался в гармошку.

– Ишь ты. Слыхать слыхал, видать не видал. Ну, тем интереснее, чем дело кончится.

Домой я возвращался уже пешком.

[Хороший человек, милый. И Котов хороший. У тебя вообще подозрительно хорошие знакомые.]

– Ну, видимо дело в том, что я сам хороший человек.

[Подозрительно хороший. А тем временем четвертый день кончается. Осталось десять.]

* * *

Дни ожидания я пережил за работой. Часы Лыкова, те самые, запечатывавшие воспоминания, наконец дождались: я разобрал их, прочистил, вырезал на станках новый корпус, выправил погнутую ось анкера и трое суток пересобирал, находя в этой возне старое, доброе успокоение.

Торговля шла своим чередом. Хоня поймал где-то на улице крысу, принес ее к прилавку и был со скандалом выдворен вместе с добычей.

А я работал и считал дни. Пятый. Шестой. Седьмой.

Посыльный явился на восьмой день под вечер. Малый в форменной шинели с бляхой протянул пакет под расписку, козырнул и ушел, не дожидаясь ни вопросов, ни чаевых: казенная выучка.

В пакете лежал один лист. «На ваше прошение от такого-то числа: прием назначен на завтрашний день, к одиннадцати часам утра, спросить управляющего. При себе иметь удостоверение личности. Опоздание считается отказом от приема».

– Завтра в одиннадцать, – сказал я вслух.

* * *

Утро девятого дня выдалось ясное и ветреное: за ночь подсушило, и колеса по мостовой шли звонко, как по доске. Я выехал с запасом и всю дорогу просидел, глядя, как город по мере приближения к резиденции подбирается и покрывается лоском.

К резиденции я подъехал за четверть часа до срока. У боковых ворот дежурил караульный в шинели с княжеским вензелем на пуговицах. Он сверил мое имя со списком на планшете, крикнул кого-то по имени, и из будки вышел провожатый, молодой лакей в ливрее, накинутой поверх теплой поддевки: утренний холод с реки уравнивал парадное с практичным.

Вели меня не через флигель, как я ожидал, а через сам дворец: флигель собрания, как пояснил лакей, соединен с главным корпусом галереей, и в холода ходят по теплу.

По теплу так по теплу. Я шел и смотрел.

Дворец был выстроен просторно и светло: анфилада высоких залов перетекала одна в другую, двери стояли раскрытыми по одной оси, и в дальнем конце этой перспективы, комнат через шесть, горело окно, до которого, казалось, идти предстоит до вечера.

Наборный паркет лежал звездами и кругами, и по нему вдоль стен тянулась ковровая дорожка: паркет берегли. Пахло воском, печами и тем особым дворцовым холодком, который не про температуру, а про высоту потолков. Зеркала в простенках были с легкой зеленцой, но в тяжелых позолоченных рамах.

В одной из зал двое служителей на стремянках как раз снимали с люстры чехол. Хрусталь вспыхивал по мере освобождения. Лакей мой у каждой двери чуть замедлялся, пропуская меня вперед, и снова обгонял: церемония была отработана до полной бездумности.

[Красиво живут, милый. Красиво, но безжизненно. Нам с тобой такого ни за какие деньги не надо, правда?]

«Чистая правда, Лад».

Галерея вывела нас во флигель, и дворец кончился сразу, как обрезали: потолки сели, паркет сменился крашеной доской, а вместо анфилады пошел коридор с рядом одинаковых дверей. У предпоследней лакей остановился, постучал, дождался короткого «да» и открыл передо мной.

– Господин Воронов, к одиннадцати, – доложил он в комнату и отступил.

Кабинет управляющего собранием был размером с мою кухню и обставлен так, что любой канцелярист почувствовал бы себя дома: конторка, два шкафа с папками, стол под зеленым сукном, вытертым до белизны на местах локтей. Единственное, что выдавало некоторую элитарность, стояло на полке за столом: бронзовые каминные часы тонкой старой работы, безупречно вычищенные и, как отметило мое ухо, идущие с точностью, которой позавидовал бы хронометр.

Провожатый мой остался ждать в коридоре, у двери: порядок, стало быть, предусматривал и то, что посетители от Луки Фомича выходят быстро.

За столом сидел старик. Лет ему было хорошо за семьдесят: сухой, костистый, с лицом из одних вертикальных складок, в старомодном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Седина у него была не благородно-серебряная, а желтоватая, табачная, и подстрижена коротко, по-солдатски.

Он дописал строку, положил перо на подставку параллельно краю стола, и только после этого поднял на меня глаза. Глаза были блеклые, но смотрели цепко.

– Садитесь, – сказал он вместо приветствия и указал на стул по ту сторону стола. – Воронов. Лавка на Тихом канале. Прошение о купле-продаже.

– Все верно. Доброго утра, Лука Фомич.

– Утро как утро. – Он сложил руки на сукне. – Прежде чем вы начнете. Мне передали за вас словечко. Механик похлопотал, чтобы ваша бумага не залежалась.

– Павел Сергеевич оказал мне любезность, да.

– Любезность. – Лука Фомич произнес это слово, как выплюнул косточку. – Я сорок лет наблюдаю, как в этот дом пробираются через любезности. Через кухню, через конюшню, теперь вот через пирс. Запомните на будущее, молодой человек: ко мне ходят через канцелярию. Бумага дошла бы и сама, неделей позже, может двумя, зато без одолжений, честно.

– Приму к сведению. Неделей позже мне было бы поздно, потому я и согрешил.

– Поздно. – Он глянул на меня из-под желтоватых бровей. – У торговых людей всегда все поздно. Ладно. Вы здесь, время идет. Излагайте, коротко.

– В собрании его сиятельства более полувека числится слиток лунного серебра. Около двух фунтов. Я артефактор, слиток мне нужен для работы, для починки редкого инструмента. Я предлагаю его купить: официально, с уплатой в казну собрания. Цену готов дать достойную.

Лука Фомич выслушал не шевелясь. Потом разомкнул руки и постучал сухим пальцем по сукну.

– Вы читали опись?

– Я читал каталоги публичных распродаж и архивную переписку. Опись собрания я не читал, к ней нет доступа. О слитке знаю от третьих лиц и готов к тому, что сведения потребуют проверки.

– Сведения верные, – сказал он неохотно. – Слиток есть. Зачем он вам?

– Поврежден артефакт из лунного серебра, рабочий инструмент, восстановить его можно только тем же металлом. Единственное место, где такой металл есть, что я сумел найти – это собрание княжеского дома.

– Чей инструмент?

– Мой.

Он посмотрел на меня чуть дольше прежнего, будто перепроверял пробу.

– И что же вы за него намерены дать?

– Я справлялся у мастеров и у оценщиков. Лунное серебро вещь редчайшая, но рынка у нее почти нет, поэтому и цена за нее в среднем не так высока, как можно было бы ожидать. По весу честная цена такому слитку тысяч семьдесят. Учитывая, что продавец – княжеское собрание, готов заплатить сто. Вас такая цена устраивает?

– Миллион, – сказал Лука Фомич.

[Чего⁈]

Я помолчал. Внутри усмехнулся: за шестьдесят лет за прилавком я слышал много заградительных цен, но с таким спокойным лицом их не называл никто. Он не издевался. Он поставил непробиваемую стену. Если бы я согласился на миллион, он бы потребовал десять.

– Миллион рублей, – уточнил я на всякий случай.

– Миллион рублей, – подтвердил он. – Серебром, ассигнациями или чеком, на выбор.

Он смотрел на меня без насмешки и без интереса, ровно.

– Лука Фомич. При всем уважении: это не цена. Это отказ, просто в иной форме.

– Это цена, – сказал он. – Для вас. Вещи из собрания его сиятельства не продаются по справочнику, как гвозди. Ступайте на рынок и ищите там свое лунное серебро. Не нашли? То-то. Значит, вещь стоит столько, сколько скажет тот, у кого она есть.

– Логика понятная, – сказал я. – Но у нее один изъян: вещь стоит не только сколько, сколько скажет владелец, но и столько, сколько за нее готовы заплатить. За миллион ее не купит никто и никогда. Его сиятельство, насколько я понимаю, предпочитает, чтобы собрание служило, в том числе и благому делу.

Складки на лице Луки Фомича сложились в новую фигуру, и я понял, что задел его за живое. Но понял и то, что задел зря: этому человеку нельзя было напоминать о распродажах. Каждая из них, судя по тому, как сузились блеклые глаза, была для него личной трагедией.

– Его сиятельство, – сказал он тихо и раздельно, – распоряжается своим собранием, как ему угодно. А вот что угодно всякому заезжему лавочнику, его сиятельства не касается. Ходят тут. Начитаются газет, посидят два дня в архиве и являются: подайте им из княжеской коллекции, и непременно по честной цене, и непременно на этой неделе! За сорок лет, молодой человек, я не продал ни одной вещи человеку, которого не знал бы, кто он и откуда. Вас я не знаю.

– Это поправимо. Я Петр Воронов, артефактор, лавка и мастерская на Тихом канале. Обо мне можно справиться у людей, которым вы поверите скорее, чем мне. Работы мои…

– У меня, – перебил он, – связи с лучшими артефакторами этого города последние сорок лет. С лучшими, понимаете? Когда собранию нужна экспертиза, я знаю, к кому послать, и посылаю не на Тихий канал. Где это вообще? Ваши работы мне без надобности, ваши поручители тоже.

– Хорошо. – Я поднял ладонь на вершок от стола. – Тогда зайду с другого конца. Деньги, я понял, вопроса не решают, имена тоже. Но я мастер, Лука Фомич, а у всякого собрания есть нужды, которые не закрываются ни деньгами, ни именами: вещи, требующие рук. Осмотр, поверка, починка. Скажите, чем я могу быть полезен собранию, чтобы вы вошли в мое положение, и я сделаю эту работу прежде, чем мы вернемся к разговору о слитке. Даром сделаю.

Несколько мгновений мне казалось, что он всерьез обдумывает сказанное: складки у рта дрогнули. Потом он откинулся на спинку стула, и я понял, что обдумывал он не предложение, а формулировку.

– Вы никто, – сказал он. – Я вас не знаю. Я служу его сиятельству и его собранию сорок один год, и за эти сорок один год я усвоил простую вещь: когда чужой человек рвется услужить даром, собранию это обходится дороже всего. Деньги есть? Нет? Тогда разговор окончен, и не отнимайте у меня утро.

Он взял перо с подставки, придвинул к себе недописанный лист и опустил глаза, показывая, что меня в комнате больше нет.

– Лука Фомич…

– Разговор окончен, я сказал. – Перо в его руке не дрогнуло.

[Милый, он даже не торгуется. Он тебя выставляет. Причем, заметь, слиток он не защищает, слиток ему безразличен.]

Я не встал. Я сидел и смотрел на старика, на его руку в старческой гречке, на идеально ровный пробор в желтоватой седине, на бронзовые часы за его спиной, вычищенные с любовью, которой в этом кабинете больше не досталось ничему.

– Голограф княгини Марии Петровны, – сказал я.

Перо остановилось.