Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

– Что вы сказали?

– Голограф покойной княгини. Два года назад его покупал столичный коллекционер, но сделка не состоялась.

Он медленно положил перо. Оно легло косо, поперек ложбинки, и он этого не заметил, а я понял, что попал.

Мастер продаж не губит собственную работу по небрежности. Причина, по которой такой человек своими руками хоронит сделку, может быть лишь одна: вещь связана с кем-то особенным. С женщиной, которая записывала себя в бальных платьях и умерла двенадцать лет назад.

Он холост, ни жены, ни детей, но прожить всю жизнь без единой влюбленности не удавалось еще никому. Это была она.

Вслух я сказал другое:

– Я починю голограф, а взамен вы продадите мне слиток, по честной цене.

Лука Фомич поднял на меня глаза, и я впервые увидел их без прищура. Блеклые, старые, они смотрели на меня с изумлением, на дне которого плескался страх.

– Откуда вы знаете? – спросил он тихо.

– Я ничего не знаю, – ответил я ровно. – Я просто делаю вам предложение.

Он молчал долго. Сидел очень прямо, сложив руки на зеленом сукне. Взгляд этот я выдержал спокойно: я действительно ничего не знал, я догадался, а это вещи разные.

– Если вы соврали, – сказал наконец Лука Фомич, и голос у него был уже другой, без канцелярского железа, старый голос, – если вы беретесь, а сами намерены поковыряться в приборе ее сиятельства и бросить… Я старик, молодой человек, но я служу этому дому пятый десяток лет, и меня здесь слушают. Я испорчу вам жизнь в этом городе всеми способами, какие мне останутся. Их немного, но вам хватит.

– Принимаю. Со своей стороны скажу одно: я не берусь за работу, которую могу не осилить. Но слиток мне нужен вперед, он потребуется для починки инструмента, который, вероятно, понадобится для починки голографа.

Он посмотрел на меня еще, потом перевел взгляд на перо, увидел, что оно лежит косо, и поправил. Рука у него при этом чуть дрожала.

– Сто тысяч.

– Семьдесят, – парировал я.

– Молодой человек. Вы ведь сами говорили, что готовы заплатить за экспонат собрания сто тысяч.

– Потому что я покупал слиток у собрания. Сейчас я покупаю его у человека. Семьдесят, Лука Фомич. Это честно, и вы это знаете.

Он смотрел на меня из-под желтых бровей долгую минуту. Деньги он при этом не взвешивал: деньги были казенные и его не грели.

– Семьдесят, – сказал он. – Деньги внесете в казначейство, второй флигель. Слиток получите и распишетесь, что берете его для работы, а не для перепродажи: за перепродажу вещей собрания я взыскиваю очень строго. Чинить голограф придете… – он прикинул что-то по одному ему видимому календарю, – послезавтра.

– Послезавтра к десяти утра я буду. Мне также понадобится оборудование, кое-что громоздкое: гравер, стойки. Я привезу.

– Привозите. О пропуске распоряжусь. – Он поднялся, придержавшись за край стола, и посмотрел на меня снизу вверх. – Я буду вас ждать.

Казначейство приняло меня со скоростью, которой я от этого дома уже не ждал. Через час служитель вынес ларец, и из ларца на серую замшу лег слиток.

Он был невелик: с мою ладонь, толщиной в два пальца. Литой, без клейма. Цвет его я затруднялся назвать: не серебро и не олово, а будто лунная дорожка на воде, если ту дорожку поймать и запечатать в металле. Я взял его в руку. Он был тяжелее, чем выглядел, и холоден глубоким холодом, который не таял от ладони.

– Распишитесь в получении, – сказали мне.

Домой я ехал, держа ларец на коленях обеими руками.

По приезде я объявил своим: торговля без меня, клиенты без меня, войны и пожары тоже без меня. Сема молча принес в мастерскую большую тарелку.

– Гречневая, – сказал он. – С маслом. Ешьте как следует, вам ведь всю ночь работать.

– Откуда знаешь, что всю ночь?

– Когда вы так серьезны, по-другому обычно не бывает.

Пока каша немного остывала, я приготовил стол. Белая холстина на столешницу. Лампы с отражателями: свет крестом, чтобы без теней. Лупа на кронштейне. Инструмент я выложил с вечера и теперь только прошелся по нему взглядом: пинцеты по размерам и роговой нож, костяная лопатка со шпателями.

Потом я отпер нижний ящик и достал ее. Чернильница пролежала не один месяц завернутой в замшу. На вид она была все та же: невзрачная, приземистая. Рядом легло стеклянное перо, но сегодня оно было просто для комплекта, никаких дефектов в нем не было.

Я надел монокль и перстень и сразу стало видно, насколько все плохо. Первые минуты я просидел над ней без инструмента, просто изучая, осматривая, оглаживая поверхность.

[Сто тридцать восемь поврежденных участков, милый.]

– Пойдем от крупных к мелким, – кивнул я.

Слиток был все таким же холодным. Я установил его в держатель, сел, размял пальцы и положил обе ладони на металл.

Наполнять вещь маной я умел давно, это азы. Но слиток брал не как берут накопители, жадно и разом, а медленно, без отклика. Первые полчаса не происходило ничего, только холод под руками понемногу переставал быть таким колючим.

Потом, на исходе часа, металл подался. Не размяк, а именно подался: под подушечкой большого пальца, там, где я невольно нажимал сильнее, осталась тень вмятины.

[Пошло. Но не спеши, милый. Он должен пропитаться полностью, иначе резать будешь только корку, а под коркой камень.]

– Знаю. Не первый год замужем.

К обеду слиток дошел. Он лежал в держателе с виду прежний, но роговой нож теперь входил в него с усилием не бо́льшим, чем в холодное масло. Я отрезал первую полоску, в палец длиной и в волос толщиной, и она повисла на лопатке, чуть провисая под собственным весом.

И началась работа, которую я потом не смог бы разделить на часы: она была вся из одного куска.

Я выбирал трещину, отрезал от слитка полоску по размеру, лопаткой подносил, укладывал вдоль «раны» и легчайшим касанием прижимал по всей длине. А дальше все работало уже без моего участия.

Полоска истончалась на глазах, втягивалась в трещину, и по мертвой линии от края к краю проходила слабая волна света. Линия смыкалась. В монокль было видно, как на месте разрыва восстанавливается прежняя структура.

Крупные узлы съели остаток дня до вечера, всю ночь, за которую я поспал всего часа три, и все утро. В полдень в дверь мастерской стукнули, и вошла Ася с подносом.

– Не отвлекаю. Поставлю и уйду. – Она поставила, но не ушла, а склонилась над столом, глядя на Чернильницу. – Ого. Она уже другая.

– Другая? – я, признаться, был даже рад, что меня немного отвлекли. Спина уже не разгибалась.

– Теплее, живее. Сложно объяснить.

– Думаю, я понял. Хороший знак.

– Определенно. Все, не буду мешать.

Она выпрямилась, посмотрела на слиток, от которого осталось уже заметно меньше половины, хмыкнула чему-то своему и вышла, притворив дверь.

[Я то же самое чувствую, кстати только у меня это по-другому называется.]

– Как называется?

[Никак. В человеческом языке нет такого слова. Но она действительно восстанавливается.]

Я быстро поел и продолжил.

После часов четырех дня пошла мелочь, и вот тут работа показала свой характер. Трещины менее чем волосяной ширины и каждая требовала полоски тоньше прежних, при этом точностью жертвовать было нельзя: положишь криво и останется «дыра», через которую жидкая мана будет просто вытекать. Я резал полоски уже не ножом, а иглой, брал их пинцетом с волосяными губками и дышал через раз.

На сто десятом лоскутке случилась первая и единственная неприятность. Полоска сорвалась с пинцета: я моргнул не вовремя, дрогнул, и она спланировала со стола куда-то вниз. Я замер, боясь шевельнуть ногой.

[Правее правой ножки стола, три сантиметра от половицы со щелью, прилипла к ворсинке холста. Бери второй пинцет, длинный… ниже… вот она.]

Я поднял беглянку, разглядел в монокль, не помялась ли, и уложил на место, куда она предназначалась. Серебро втянулось как ни в чем не бывало.

Один раз я вышел размяться по-настоящему: прошел торговый зал из конца в конец, послушал, как Ася объясняет покупательнице разницу между грелкой для ног и грелкой для поясницы, и с чистой совестью ушел обратно.

Хоня пришел к вечеру, недовольный тем, что меня нет на месте, обошел мастерскую по периметру и улегся в углу в качестве моральной поддержки. Раз или два, в самые тонкие минуты, я слышал, как он глубоко, с оттяжкой вздыхает во сне, и от этого звука рука делалась спокойнее.

За окном догорел и погас второй день. Завтра мне уже нужно было ехать чинить голограф, у меня оставалось всего полдня, чтобы доделать Чернильницу, а потом поспать хотя бы часов шесть.

Я встал еще раз размяться и сходить на кухню за кофе, три часа сна за полтора дня сказывались, присел почесать Хоню и вернулся к столу: лампы держали над холстиной свой белый крест, и в этом кресте время суток не имело значения.

Последнюю трещину, сто тридцать восьмую, самую тоненькую, у основания горловины, я закрыл, когда за окном давно стояла ночь. Судя по часам, было два сорок. А вставать мне было в восемь. Шести часов сна можно было не ждать.

Полоска втянулась. Волна света прошла. И следом, без паузы, по всей Чернильнице, от донца до горловины, прокатилась другая волна, длинная и медленная.

Я отложил иглу и снял монокль. Пальцы подрагивали.

– Лад. Посмотри начисто.

Она молчала с полминуты, и я не торопил.

[Целая. Вся, милый! Ни разрыва, ни каверны, ни лишнего утолщения… в двух местах толщина по нижнему допуску, но это допустимо, ничего страшного. Ты справился.]

Проверку я все-таки сделал еще одну сам. Перо набрало жидкую ману легко, светясь по капилляру. На обрезке жести вывел простейший грошовый светлячок. Линия ложилась как влитая, и вернулось привычное ощущение, когда рисуешь не по поверхности, а сразу в вещество. Светлячок ожил и засветился чуть тускловатым, но ровным и мерным светом.

Остаток слитка я завернул в замшу и убрал в стол.

* * *

Наутро мы с Семой загрузили подводу необходимым инструментом. Гравер, тяжелый, станинный, поехал лежа, на войлоке. Следом стойки со струбцинами, ящик с накладками и малый инструмент. Чернильница поехала в дорожном футляре. Сема осмотрел воз, подергал веревки и остался недоволен только тем, что его самого я с собой не брал.

– А таскать кто будет? – спросил он.

– Там служители.

– Служители, – сказал Сема с сомнением. – Ну глядите. Уронят еще.

Пропуск и вправду уже был готов: у боковых ворот меня ждали, и двое молодцов в ливрейных тужурках перетаскали оборудование так бережно, что даже Сема не нашел бы, к чему придраться. Лука Фомич встретил меня в дверях зала коллекции, одетый и застегнутый в точности как позавчера, только глаза выдавали бессонницу и волнение.

– Прибор я велел перенести сюда, ближе к окнам, – сказал он вместо приветствия. – Свет тут лучший в доме. Что еще нужно?

– Стол под инструмент и чтобы в зал никто не входил, пока я работаю.

– Никто и не войдет. – Он помолчал и добавил суше, чем требовалось: – Кроме меня. Я буду присутствовать.

– Как угодно.

Зал коллекции занимал угловую половину этажа, и я, войдя, в первую минуту забыл, зачем пришел. Вдоль стен, за стеклом шкафов, стояло собрание, о котором я до сих пор только читал в каталогах, и чтение, как выяснилось, не готовило ни к чему.

Веера из кости с магической подсветкой по пластинам. Шеренга табакерок, от грошовых до государевых. Трость прадеда нынешнего князя: черное дерево, а по дереву вилась работа такой старой школы, что я невольно замедлил шаг. Перстень отзывался на этот зал непрерывным тихим гулом.

Отдельным островом, на собственном столике под стеклянным колпаком, стояла шахматная доска с партией, застывшей на середине: фигуры костяные, доска наборного дерева, и над доской, сантиметрах в пяти от клеток, висели в воздухе слабые призраки фигур: воины над пешками, кавалеристы над конями, требушеты над ладьями и так далее, готовые атаковать противника в любой момент.

Голограф стоял у среднего окна, на постаменте, укрытый чехлом. Лука Фомич снял чехол сам, обеими руками, и отступил на шаг.

Прибор был очень красивый и изящный, куда более тонкой работы, чем тот, что был у Поветского. Тумба орехового дерева мне по пояс, бронзовая арматура, наверху линзовый венец из шести линз на кольцевом ходу. Диск, очерчивающий периметр записи и воспроизведения, не был установлен, его сегменты были убраны в специальные держатели на боку голографа. На передней панели, в бронзовом картуше, были выгравированы инициалы «М. П.» и веточка вереска.

– Он не запускался двенадцать лет, – сказал Лука Фомич ровно. – Последний раз его включали при ее сиятельстве. После… – он не стал договаривать. – Осматривайте.

Я начал, как начинаю всегда, с самого простого. Обошел прибор кругом. Проверил ход линзового венца: в порядке. Открыл ревизионную дверцу тумбы: внутри, в полутьме, тускло отсвечивала контурная начинка, плотная и многослойная, на первый непросвещенный взгляд целая.

Камертон, однако, сказал другое. Я приложил его к бронзовой раме, дал звук и услышал совершенно характерный звук. Дефект был. Камертон не говорил, где.

– Сломан, – сказал я Луке Фомичу. – Действительно. Теперь мне нужно найти место, и это будет долго. Садитесь, если намерены смотреть: стоя вы это ожидание не выстоите.

Он остался стоять у окна, сложив руки за спиной, и стоял так весь первый час и весь второй.

Дома я нашел бы поломку за четверть минуты: Лавка увидела бы ее раньше, чем я открыл дверцу. Но здесь у меня был перстень, что уже делало мою работу куда проще, чем у большинства пытавшихся починить этот прибор мастеров. Тем не менее по сравнению с моноклем это, конечно, было совершенно не то и я вел медленный осмотр по секторам, сверху вниз, слой за слоем.

Первый слой, распределительный, был чист. Второй, венечный, тот, что кормил линзы, чист. На третьем я зацепился было за подозрительное утолщение, но в итоге убедился: родное, заводское, у столичной школы такие ребра жесткости. Четвертый чист. Пятый чист, но тут уже приходилось изголяться, просто чтобы подлезть восприятием к нужному месту.

[Милый, что там?]

Лавка, хотя и могла через часы ощущать ману, когда я пользовался перстнем, уже начинала уступать мне в тонкости восприятия.

«Ищу, – подумал я. – Верхние слои целы. Иду глубже».

[Давай. Я сейчас не особо помощница, но я тут. Просто знай, что я тут.]

Поломку я нашел на исходе третьего часа, на такой глубине, куда даже с перстнем доставал уже на пределе: седьмой слой, сердце прибора. Узел памяти образа, плотный клубок вязи размером с грецкий орех, был частично мертв.

Проблема была в том, что лежал этот мертвый орех не с краю, а в самой гуще: над ним, под ним и вокруг него шла живая, здоровая, плотно спеленутая вязь шести слоев. Замкнутое повреждение. Худшее из возможного.

Я выпрямился и некоторое время просто дышал.

Дорога к узлу через слои исключалась, я только поврежу имеющиеся контуры. Искусственно «убить» прибор и работать по мертвому нельзя было тоже: без питания шесть верхних слоев потеряют настройку, и главная ценность голографа – частичный образ Марии Петровны, запечатленный им, исчезнет, а это было едва ли не хуже всего остального. Оставался третий путь.

– Нашел. – Я подошел к Луке Фомичу, чтобы говорить это в лицо, а не через зал. – Выгорел узел в глубине, в сердце прибора. Чинить можно, я берусь, но путь один: я построю прибору обходные пути питания, переведу его на них, а поврежденный фрагмент на время отключу. Потом верну все как было, разумеется. Если я ошибусь, прибор умрет и уже без шанса на починку. Я не ошибусь. Но сказать вам «без риска» я не вправе.

Лука Фомич смотрел мне в лицо, не мигая, потом тихо сказал:

– Работайте.

До темноты я готовил обвод. Гравер встал у окна на своей станине, и зал наполнился звуком, которого эти стены, полагаю, не слышали никогда. Накладки я привез заготовками, и теперь гравировал по каждой обводной контур под свой слой, сверяясь с обмерами, снятыми перстнем – он и такое умел.

Работа была не тонкая, но безжалостная к ошибкам: обводной контур должен принять питание слоя один в один.

Лука Фомич давно уже не стоял, сидел в кресле, которое велел себе принести. К вечеру шесть пластин лежали готовые, и я, честно посмотрев на свои руки, объявил, что на сегодня все: мне нужно отдохнуть. Снаружи, за окнами, начинался дождь и я уже предвкушал, как сладко и крепко засну под этот звук.

Перед уходом я накрыл прибор чехлом и проверил, как стоят у постамента ящики с накладками.

– Завтра к восьми вернусь, – сказал я. – Тогда все и решится.

– Я распоряжусь о пропуске. – Лука Фомич проводил меня до дверей зала.

Больше он в тот день не сказал ничего.

Дома я съел, что дали, выслушал от Аси, что выгляжу на шестьдесят, и лег, и последнее, что я слышал, был звук дождя за окном.

Глава 22

Назавтра к восьми зал стоял такой же, каким я его оставил, только за окнами еще синело, и голограф в рассветной полутьме казался выше. Лука Фомич был на месте. У кресла его стоял поднос с чайником и двумя стаканами в подстаканниках.

– Чай, – сказал он, перехватив мой взгляд. – Работа долгая. Наливайте себе сами, когда сочтете нужным, прислугу я в зал звать не буду.

– Благодарю.

Я развесил инструмент, разложил накладки по порядку слоев и начал.

Обвод встал за три часа. Пластина к пластине, контакт к контакту. Первую, нижнюю, я ставил дольше всех: примерка, подгонка по месту небольшим напильником, снова примерка, и только с четвертого захода контакт лег на жилу без зазора.

Дальше дело пошло быстрее, но слово «быстрее» здесь было обманчиво и значило два часа вместо трех. После каждой пластины я перстнем проверял все стыки и переводил питание слоя на обвод, и каждый раз внутри у меня на секунду все останавливалось.

Слой вздрагивал, свечение вязи чуть проседало, потом обводной контур подхватывал, и свечение выравнивалось. Шесть раз подряд. К шести вечера сердце прибора висело в обесточенном окне.

– Теперь главное, – сказал я Луке Фомичу. – Меня не существует. Что бы вам ни показалось, не подходите и не заговаривайте.

– А если мне покажется, что вам стало дурно? – неожиданно участливо переспросил он.

– Тем более не подходите. Если мне будет дурно, я скажу сам. Пока я молчу, у меня все в порядке.

Он молча наклонил голову.

Я закатал рукава, вымыл руки и вытер их насухо, до скрипа. Потом постоял с полминуты, опустив их вдоль тела. Разметку и чертеж я перепроверил в последний раз. А потом достал Чернильницу.

[Удачи.]

Через ревизионную дверцу, в тесноте, при свете зеркальца на шарнире. На самых кончиках пальцев.

Старую, мертвую вязь узла я не трогал: она свое отлежала и пусть лежит. Новые линии я вел рядом, поверх, параллельным рисунком. Каждая линия ложилась навсегда. Ни стереть, ни поправить: рука дрогнет – и прибор получит лишнюю жилу до конца своих дней.

Тридцать девять линий. Семь замыканий. На двенадцатой линии заныло плечо, я закончил линию, вынул руку, размял плечо и вернулся. На двадцатой запотело зеркальце, я закончил линию, протер и вернулся.

Правило было одно, и я его не нарушил ни разу: любая помеха ждет, пока линия не доведена до точки. На двадцать шестой в далеком зале что-то уронили, коротко и звонко, и я довел линию до конца, прежде чем поднять голову.

Где-то там, снаружи, шло время. Но для меня сейчас времени не существовало.

Последнее замыкание я поставил в десятом часу, и рука, вынутая из дверцы, не сразу вспомнила, что можно разжаться. А дальше пошла дорога назад, и она была не легче дороги туда, хотя и быстрее.

Питание сердца, шесть переводов со снятием обвода, в обратном порядке, и каждый раз снова рубеж: подхватит ли родная жила? На четвертом слое, среднем, пауза между чужой жилой и родной вышла длиннее других, на полтора удара сердца, и эти полтора удара я простоял, не дыша.

– Что-то не так? – спросил от окна Лука Фомич.

– Уже так. Сидите.

Дальше пошло чище. Слой за слоем прибор возвращался в собственное тело, накладки снимались, струбцины отщелкивались, и с каждой снятой пластиной зуд у меня за глазницами становился тише.

В начале первого я снял последнюю струбцину, закрыл ревизионную дверцу и вытер руки. Чай, предназначавшийся мне, давно остыл и стоял нетронутый, ровно как его поставили утром. Пальцы правой разгибались с усилием, и я разминал их, глядя на прибор и еще не веря, что закончил столь удачно.

– Лука Фомич. Прибор готов.

Старик поднялся из кресла. Подошел к голографу, встал перед ним.

– Запускайте, – сказал он.

Прежде чем запускать, я в последний раз прошел перстнем пусковую ветку, от накопителя до венца: чисто. Я достал из крепежей части кольца, разложил его на полу, положил ладонь на пусковую пластину и включил прибор.

Тумба отозвалась глубоким нутряным гулом. Линзовый венец дрогнул, шесть линз тронулись, расходясь в рабочую розетку. И вот, она встала посреди зала.

Женщина лет пятидесяти, в полный рост, в бальном платье цвета старого золота. Она стояла вполоборота, с веером у локтя, чуть подняв подбородок, и смотрела поверх наших голов куда-то в пространство. Записала она, в отличие от Поветского, не длинное «видео», а совсем коротенький отрывочек того, как она обмахивается веером, крайне удачно зацикленный так, что стык был почти незаметен.

Она была не красавица по журнальной мерке, лицо крупновато, нос с горбинкой, и при этом от нее трудно было отвести глаза. Свет ложился на голое плечо, на вересковую веточку, вышитую по лифу, и это была живая красота и живая память.

В зале было очень тихо, только за окнами, далеко, простучали по мостовой колеса и стихли.

Я стоял и смотрел на работу мастеров, которых, скорее всего, уже нет на свете, и на свою работу, спрятанную в глубине их труда, невидимую и безымянную, и думал, что так оно и правильно: хорошая починка незаметна. Она просто позволяет вещи снова делать то, ради чего она была создана.

Я посмотрел на Луку Фомича и сразу отвел глаза. Старик стоял перед образом навытяжку, руки по швам, и по лицу его, по сухим складкам, бежала слеза.

Он ее не вытирал. Он смотрел на княгиню Марию Петровну, и было понятно без всяких слов, что смотрел он так не один десяток лет. Потом он повернулся ко мне:

– Спасибо.

Я просто кивнул и молча принялся собирать инструмент. Чернильницу в футляр. В такие минуты мастеру полагается быть мебелью, и я ей и был. Уже у дверей, когда вызванные служители взялись за гравер, Лука Фомич догнал меня и удержал за рукав.

– Слиток – это одно, – сказал он. – Но я ваш должник, Петр Алексеевич.

– Я постараюсь не злоупотреблять этим и действовать честно, – улыбнулся я, пожимая его руку.

[Ох, поехали домой, милый. Знаешь что? Я весь день просто смотрела. И не жалею ни об одной минуте.]

На прибор Покровителя у меня оставалось еще достаточно времени, но перед тем, как браться за него, мне уже просто необходимо было выспаться и отдохнуть, причем желательно даже не один день. Так что приступил я где-то в обед за, получается, два с половиной дня до срока сдачи.

И снова пошла монотонная и муторная работа. Триста с лишним контуров, мелких, плотных, лист за листом: Лавка через монокль держала светящуюся проекцию, я вел перо. Это было куда быстрее и удобнее, чем гравером, но все равно это был марафон, а не прогулка. Спал я эти два дня урывками, когда линии начинали двоиться, ел, не отходя, то, что Ася молча ставила у локтя.

– Ты хоть скажи, ради чего гонка, – не выдержала она на второй день. – Он же не окосеет, если ты сдашь на день позже. Тем более за грубость ему полагается немного подождать.

– Нет, я так не могу. – Я замкнул очередной контур. – Я взял заказ и он нужен в срок. Дальше уже неважно, князь заказчик, Покровитель или случайный прохожий: взял, значит, выполни.

[Не спорь с ним, Асенька, это не лечится.]

К вечеру четырнадцатого дня я замкнул последний контур, триста сорок первый по общему счету, прогнал прибор по всем восьми листам проверки и закрыл верхнюю панель. Механика, получив свою магию, ожила: за круглыми окошками лицевой стенки затеплились шкалы, оси взяли ход, и короб мореного дерева загудел ровно и глубоко.

Упаковывали также аккуратно: гнездо из холстины, стружка, крышка, веревочная обвязка. Сверху, под крышку, я положил письмо: работа выполнена, счет прилагаю, оплату, как вы предлагали, прошу сведениями, бумагами из архива С. М. А.

Деньги у меня были. Артефакты тоже. А бумаг первого хозяина Лавки, кроме как у этого человека, не было больше нигде на свете. Сема унес ящик на почтовую контору сам, на плече, отказавшись от извозчика: адрес до востребования, тот же номер, что и всегда.

Я стоял у окна и смотрел, как он удаляется по темнеющей набережной.

– Слушай, – сказал я. – А ведь мы с тобой даже не знаем, для чего ему эти приборы.

[Не знаем, милый. И, думается мне, когда-нибудь за все это придет счет, его же словами говоря. Правда, я не берусь сказать, кому: нам или ему.]

– Когда-нибудь, – согласился я. – Но не сегодня.

Я поднялся к себе, лег, не раздеваясь, и последним, что я услышал, был голос Лавки, тихий, домашний, уже сквозь сон:

[Спи, милый. Ты молодец.]

* * *

Утро выдалось серое и торговля шла вяло. Я разбирал за прилавком коробку артефактов от Тимофея, когда колокольчик над дверью ударил резко, будто его дернули.

Вошла женщина лет пятидесяти с лишним, в тяжелом пальто с воротником глубокого коричневого меха, с прямой спиной и подбородком, поднятым ровно настолько, чтобы смотреть на все чуть сверху. За ней шел молодой человек лет тридцати, гладко выбритый, в темном пальто без единой пылинки: он нес ее шаль, ее сумку и держал перед собой папку с документами.

Женщина остановилась в трех шагах от двери и оглядела зал медленно, от полок до потолка, чуть морщась, словно проверяла, не пахнет ли здесь чем-то неподобающим.

[Мне она уже не нравится.]

Хоня, лежавший на дальнем краю прилавка, поднял голову и уставился на гостью с тем же надменным спокойствием, с каким она осматривала зал. Некоторое время они мерились взглядами, и я бы не взялся судить, кто кого пересмотрел.

– Кто здесь хозяин? – спросила женщина, обращаясь куда-то в пространство между мной и полками.

– Я. Петр Воронов, артефактор. – Я отложил лоток. – Чем могу служить?

– Мне сказали, что вы решаете сложные дела. – Она подошла к прилавку. Вблизи стало видно то, чего не видно было от двери: под пудрой лежала серая усталость, веки набрякли, а пальцы, когда она стягивала перчатку, чуть подрагивали. – Дела, за которые не берутся другие. Вы возьметесь за мое.

Прозвучало это как констатация факта, а не как просьба.

– Сначала я его выслушаю, – сказал я. – Присядьте, пожалуйста.

Она посмотрела на стул для клиентов, перевела взгляд на своего спутника. Тот шагнул вперед, провел ладонью по чистому сиденью и отступил, кивнув. Женщина села, не касаясь спинки.

– Баронесса Анна Ясенева, – сказала она. – Это Артем, мой помощник.

Артем встал за ее плечом и замер.

– Рассказывайте, – сказал я.

– Мне снятся сны. – Она произнесла это с отвращением, как признаются в дурной привычке. – Пятую неделю. Каждую ночь в них ко мне является один и тот же человек. Я никогда его не видела наяву, но теперь знаю его лицо лучше, чем лица собственных управляющих.

– Опишите его.

– Молодой. Лет двадцати пяти, едва ли больше. Очень высокий и худой. Рыжий, как ржавчина, и волосы отросшие, свалявшиеся. Зарос до самых глаз. Одет в тряпье: рубаха без ворота, серая, в пятнах, штаны в дырах. Руки грязные, на костяшках ссадины, ногти обломаны до мяса. И он всегда так пристально смотрит своими зелеными глазами… Что бы ни происходило во сне, он всегда где-то есть и всегда смотрит на меня.

– Что происходит во сне?

– Каждый раз разное начало, но финал у всех снов один. – Баронесса сложила руки на коленях. – Например был медведь. Бурый, огромный. Он гнал меня через лес, я бежала, пока хватало дыхания, а когда упала и обернулась, никакого леса уже не было: была камера. Каменный пол, решетка, за решеткой темнота. И он стоял в этой темноте и смотрел.

– Дальше.

– Был эшафот. Площадь, толпа, помост из свежих досок. Меня вели под руки, и я знала, что казнить будут меня, хотя никто не называл вины. Палач стоял у плахи в колпаке. Когда меня поставили на колени, он стянул колпак. Это был он. А потом доски подо мной разошлись, и я упала, но не под помост, а в камеру.

– Еще?

– Еще была комната. Моя собственная спальня, все на своих местах, только дверей нет. И начинает прибывать вода. Снизу, из-под пола. Я стучу в стены, вода поднимается до груди, до горла, я пытаюсь всплывать и держаться, а в окне, снаружи, стоит рыжий человек и смотрит, как я тону. Когда вода накрывает с головой, я не захлебываюсь. Я просто оказываюсь на каменном полу, мокрая, а передо мной решетка. И каждый раз новый сон, но один и тот же финал.

Она замолчала. Артем за ее плечом переступил с ноги на ногу.

– Уточню. Все сны кончаются тюрьмой? – спросил я.

– Все до единого. С чего бы ни начиналось. – Баронесса подняла на меня глаза, и сквозь надменность в них впервые проступило то, что она столько времени держала под пудрой и осанкой: страх. – Я помню каждый сон утром до последней мелочи. Так не бывает, я знаю, как забываются сны. Я почти перестала спать: третьи сутки не ложусь вовсе, потому что стоит закрыть глаза, и он уже ждет. Я не могу нормально есть. Вчера за обедом мне померещилось, что в супе черви. Дела стоят. У меня три фабрики, господин Воронов, и я уже вторую или даже третью неделю подписываю бумаги не глядя, потому что не в состоянии прочесть страницу до конца. Еще месяц такой жизни, и я сойду с ума.

– К кому вы обращались?

– Ко всем. – Она выговорила это слово с ненавистью. – Ходила к колдунье, но она сказала, что ни порчи, ни наговора, ничего такого нет. Маг из конторы Гильдии два часа ходил по дому, меня всю обследовал, домочадцев моих на предмет скрытых магических навыков. Ничего. Я подала заявление в МОЛОТ. Приходили двое, с приборами, все проверили, забрали на проверку мою наволочку, представьте себе. Через неделю прислали заключение: никаких артефактных воздействий не обнаружено.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Мне вас назвали трое, – сказала она. – Независимо друг от друга. Так что я почти не сомневаюсь в вашей компетенции. Но вы должны приложить все усилия, господин Воронов. Все, какие есть.

– Приложу, – сказал я. – Но давайте сразу договоримся о двух вещах. Первая: мои усилия недешевы, особенно когда вы так категоричны. Вторая: работать мы будем так, как скажу я, а не так, как привычно вам.

– Деньги меня не интересуют. – Она повела рукой, будто отодвигая со стола пустяк. – Если вы избавите меня от этого. Что до второго, посмотрим.

– Не посмотрим, баронесса. Это условие, а не тема для обсуждения.

Несколько секунд она смотрела на меня в упор. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз. Наконец уголок ее рта дрогнул, не в улыбку, скорее в признание.