Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

На третий день прошли большое село, и половина его высыпала к тракту смотреть на обоз. Мальчишки бежали вдоль платформ верста за верстой, самый отчаянный подобрался к тягачам, но был довольно жестко отогнан солдатами, из-за чего разревелся прямо на обочине. Сема, чтобы успокоить, выдал ему пирожок, подогретый на каретной печке.

Вечерами у наших карет собиралась пестрая компания. Кареты составляли почти борт к борту, в сидячих зонах открывали двери с обеих сторон, в результате чего получалось как бы длинное пространство и можно было переговариваться, даже продолжая сидеть. Приходили конюхи, с которыми подружился Сема, Гурьев, товарищи Жарова.

Разговоры шли дорожные, ленивые, ни к чему не обязывающие и от того вдвойне приятные. Варя общалась меньше обычного, рисуя в блокнотах портреты и профили всех подряд, которые потом активно раздаривала «моделям».

В один из вечеров она взялась уже полноценно, на холсте, рисовать Жарова. Тот отнекивался ровно до того момента, как его стали освистывать все, кто получил от Вари наброски, после чего сел и просидел смирно аж три часа, а, забрав лист, долго смотрел на него и сказал:

– Подарю матери.

Хоня жил своей жизнью. Днем он ехал на крыше кареты или уходил в поля: пару раз я видел с тракта, как далеко на белом движется темная точка, деловито, по своим делам.

К ночи он возвращался без единого объяснения и укладывался в ноги, сначала холодный, но быстро отогревающийся от внутреннего жара генератора. На четвертый день у него случилась дипломатическая история: псы из очередной деревни решили выяснить, что за зверь ходит мимо их вотчины и бросились на него всей стаей.

Эту картину мне довелось наблюдать из окна своей кареты, и была она крайне уморительной.

Хоня не стал ни убегать, ни гнуть спину, а просто сел и обернул лапы хвостом. И стал ждать. Псы сбавили с рыси на шаг, с шага на переступание, и в трех метрах от кота передний вдруг обнаружил на снегу что-то безумно интересное, второй вспомнил о подружке, третий просто сел, где стоял…

[Умница. Весь в меня: ни одного выпущенного когтя, а вопрос решен.]

Пятый день выдался самым холодным. На улице даже днем было не больше минус десяти, тягачи шли медленнее обычного и Дежнев дважды проезжал вдоль колонны, проверяя, все ли в порядке. Вечером этого дня, укладываясь, Варя не просто забралась мне под бок, а буквально пролезла спереди в мою спальную рубаху, высунув нос в ворот и, свернувшись калачиком, схватила мою руку и положила себе на живот, чтобы я прижал ее покрепче.

Я, довольный и тоже быстро разомлевший от ее тепла и мягкости, заснул за несколько минут.

Проснулся от того, что карету ощутимо качнуло. Звук пришел на долю секунды позже, тяжелый сдвоенный грохот откуда-то спереди.

Глава 13

Похоже, Жаров оказался прав и те британские сепаратисты решили не ограничиваться одним диверсантом.

– Что это? – спросила Варя, которая тоже уже не спала.

– Пока не знаю. Не выходи.

Я уже одевался, быстро натягивая на плечи пальто и вдевая ноги в предоставленные нам всем мягкие валенки. Часы из-под подушки ушли в карман.

Снаружи нарастал шум: поверх всего крики команд, под ними конский храп, гул тягачей и топот бегущих.

– Петя, что там? – повторила Варя, судя по голосу, явно начав немного паниковать.

– Слушай меня. – Я нашел в темноте ее руку и вложил в ладонь фонарик-артефакт с полки. – Ты остаешься в карете. Что бы ни было слышно, дверцу не открывать никому, кроме меня, Аси, Семы или Жарова. Поняла?

– Поняла. – Голос у нее сел, но не дрожал. – А ты?

– А я посмотрю издали и вернусь.

Снаружи ударило в третий раз, теперь дальше и глуше, и по этому звуку я, ничего не понимая в военном деле, понял главное: бьют не по нам, бьют у головы колонны, версты за полторы.

Я выбрался из кареты в мороз.

Ночь стояла безлунная, и от этого зарево на юге, над головой обоза, было видно во всю силу: там горело что-то большое, рыжим неровным светом, и на фоне этого света вспыхивало другое, короткое и белое, раз в две-три секунды, как далекая гроза.

Вдоль колонны, мимо меня, уже бежали солдаты второй смены, на бегу срывая чехлы с чего-то длинного.

Дверца соседней кареты хлопнула. Жаров был уже одет, и не как я, тяп-ляп, а полноценно, причем явно успел и все артефакты свои приладить на места, а под шинелью тускло отсвечивал поддоспешник.

– Сидите здесь, – бросил он мне на ходу. – Не лезьте.

И побежал к голове колонны, судя по энергии, используя какой-то артефакт, чтобы не вязнуть в снегу.

Из третьей кареты уже выглядывали Ася и Сема.

– Петр Алексеевич, нам надо?..

– Там военные, Сема, и это их работа. Нам не надо лезть, мы только хуже сделаем, если начнем под ногами путаться.

Сема осел обратно на подножку.

– Ася. Давай сюда, побудь с Варей. Сема, встань у карет и никого чужого не подпускай, но сам ни шагу отсюда. Илья где?

– Тут я. – Илья вывалился из жаровской кареты, натягивая куртку, глаза в пол-лица. – Петр Алексеевич, это что, нападение? Настоящее?

– Судя по всему. Стой при Семе.

Сам я отошел от карет шагов на тридцать и встал там, засунув руки в карманы. Лезть я, разумеется, не собирался и без предупреждения Жарова, а вот видеть я должен был: если этой ночью решалась судьба груза, за который я расписался своим камертоном, то узнавать ее из третьих уст мне не хотелось.

[Милый, не подходи ближе. Пожалуйста.]

– Я, конечно, человек храбрый, но я не самоубийца. Не переживай.

Горели, как я потом узнал, не платформы: горел подожженный первым ударом обоз охранения. На фоне пожара двигались фигуры, мелкие с моей дистанции, между ними ходили светлые нити.

От темной кромки леса протянулась к колонне тройка зеленоватых росчерков, и там, куда они пришли, встала стена снежной пыли. Из этой стены в ответ ударило белым залпом в десяток стволов, и по звуку, дошедшему через секунды, я узнал манаоружие, вроде пистолета из которого когда-то стрелял сам. Над лесом поднялось и лопнуло что-то вроде багрового бутона, выглядевшего красиво и страшно, и по колонне тут же прокатился голос Дежнева, но из-за эха и дистанции я не смог разобрать смысл.

Вспышки со стороны леса шли с интервалом в две-три секунды, из шести-семи точек, и точки эти не двигались. Ответный огонь колонны шел гуще втрое, из точек, которых я насчитывал до тридцати, и точки эти перемещались, охватывая лес с флангов.

Через пять минут вспышек от леса стало четыре. Еще через две их стало две, и обе сместились вглубь, видимо, отступая. Потом над лесом повисла ослепительная белая звезда на невидимой нити, осветив голые верхушки как днем, и стрельба, потрепыхавшись, увяла.

Всего, от первого удара до тишины, прошло минут двенадцать.

Дальше была долгая пауза. Нападение, судя по всему, было отражено. Но колонна не заснула. Вдоль платформ туда-сюда прошли еще солдаты, теперь шагом, цепью, просвечивая фонарями промежутки между вязанками и заглядывая под настилы.

К нашим каретам подошел офицер, посветил в лица, заглянул внутрь карет и, сверившись с бумажкой, ушел, козырнув. Со стороны головы только теперь потянуло гарью и еще чем-то химическим.

Сема стоял у карет, как было велено, ни шагу отсюда, и держал в руках запасную оглоблю. Илья топтался рядом.

– Петр Алексеевич, а вот эти белые залпы, это же армейская модель, да? Накопитель на шесть зарядов, у нас в лаборатории такой разряжали на стенде…

– Илья, – осадил я парня.

– Молчу.

Он помолчал секунд двадцать.

– Просто на стенде он совсем не так звучит.

Хоня объявился из темноты и вспрыгнул мне на плечи. Сел, уставился туда же, куда смотрел я, весь нахохлившись, явно чуя остаточную ману.

Жаров вернулся только через час с лишним. Шел он спокойно, уже без бега, и по одному этому спокойствию мы все у карет выдохнули раньше всяких слов. Пахло от него гарью и морозом. Под глазом, на скуле, засыхала ссадина.

– Отбились без проблем, – сказал он. – Потерь у нас нет, двое раненых. Груз цел, огонь до платформ не дошел. Стоять будем до света, саперы смотрят тракт. Все, идите спать.

– Идите, – подтвердил я команду для всех, кроме себя. – А мне ты расскажешь, что это было.

Жаров перевел взгляд с меня на нашу четверку у карет и обратно, потом кивнул в сторону. Мы отошли.

– Их было около десятка, – сказал он вполголоса. – Ударили по обозу с двух сторон, грамотно: расчет был поджечь, посеять панику в конском составе и под шум сработать по платформам. Но не вышло, потому что их ждали. Прикрытие с самого Грозова идет усиленным составом, вдвое против ведомости, и половина его всю дорогу едет скрытно, внутри карет снабжения. Дежнева идея, и она сработала.

– Он знал, что нападут?

– Он допускал. Мы все допускали, с того самого дня, как ты отсеял порченые стволы. – Жаров потер скулу, поморщился, обнаружив ссадину, и оставил ее в покое. – Смотри сам. Диверсия с порчей у них не удалась, груз идет, сроки сбиты, но не критично. Значит, следующий ход простой: не можешь испортить тайно – испорть открыто.

– Кто они? Те же?

– Те же. Двоих взяли живыми, но и на мертвых телах те же символы. Часть ушла лесом, отход у них был подготовлен. – Он помолчал. – Но скажу тебе то, что скажу утром в рапорте. Мне не нравится, как они отступили.

– Мне тоже, – сказал я. – Слишком слабо это все было.

Жаров повернулся ко мне всем корпусом.

– Ну-ка? Поделись идеями?

– Даже если допустить, что они не знали о дополнительных солдатах. Десять человек, пускай и магов, на обоз, в котором две сотни только грузовых повозок? Это смехотворно. Что они собирались повреждать? Да уничтожь они хоть двадцать повозок, полностью разбомбить сами бревна, которые прочнее стали, едва ли возможно, и даже это едва ли десять процентов груза. На мой взгляд, они просто отработали свои минуты, потеряли, сколько потеряли, и отступили.

– И какой вывод?

– Вывод такой, что это – отвлекающий маневр. Попытка показать, что они напали и провалились, чтобы у вас снизилась бдительность.

Марк кивнул.

– Дежнев считает так же, слово в слово, хотя пиджаки ему не верят и уже праздную победу. Тем более что до Новограда осталась пара дней.

– Что-то от меня требуется?

– То же, что было: камертон и глаза. Не в смысле смотреть по кустам, для этого есть люди. В смысле: если на любой из проверок тебе хоть что-то покажется не так, любая мелочь – ты говоришь мне. – Он застегнул пальто до горла. – И последнее. Своим про это все нельзя, ты помнишь. Версия для тех, кто не знает подоплеки, будет такая: напали мародеры, польстились на редкую древесину, получили отпор. Можешь так и сказать.

Я пожал плечами.

– Мародеры так мародеры.

В карете было тепло и темно. Варя не спала, конечно. Когда я забрался под овчину, сразу нашла мою руку.

– Все кончилось? – спросила она.

– Кончилось. Лихие люди позарились на казенный лес, охрана их прогнала. Больше не сунутся.

– Хорошо. – Голос у нее был ровный, слишком ровный.

Вместо ответа я просто обнял ее, притянул спиной к себе, и мы лежали так, пока снаружи ходили часовые и колонна тихо гудела бессонницей.

– Петя, – сказала Варя в темноту спустя больше чем час, уже сонно. – А в Новограде обещали оперу. Итальянскую.

– Везде сходим. И оперу, и выставку. Все будет.

– Все будет, – согласилась она и уснула первой.

Я лежал и слушал, как под моей ладонью ходят ее ребра, ровно и глубоко.

* * *

Новоград объявился сначала дымом. За два дня так ничего и не произошло. Над белым горизонтом встала серая гребенка печных столбов, шире грозовской раза в полтора, потом прорезались колокольни и водонапорные башни, а за ними блеснуло на солнце что-то стеклянное, длинной полосой.

Обоз к городу не пошел. За последней верстовой отметкой колонна свернула в сторону и платформы, скрипя, потянулись вправо, на широкую расчищенную дорогу, уходившую в обход. Наши три кареты вместе с еще примерно двумя десятками отцепились от этого движения, как щепки от плота, и покатили прямо, к заставе.

Жаров попрощался с нами.

– Значит, так. Я с грузом поеду и останусь, пока идет приемка. Вас отвезут в город, гостиница «Гончарная», номера заказаны на пять дней, в случае чего продлят. Дня два, может, три ты не понадобишься: гуляйте, отдыхайте. Потом проверка на складе, это полдня. Потом еще через пару дней финальная, на самом заводе, и все, свободны. Деньги на расходы у вас казенные, на всех выделено двадцать тысяч.

– Используем с пользой, – пообещал я.

– И это. – Он глянул на меня поверх воротника. – Город приграничный, народу всякого много. Ничего такого не жду, но кучей ходить веселее.

На развилке он пересел к военным, и дальше мы ехали одни, впятером в одной карете, потому что последние версты хотелось проехать вместе.

Город начался вывесками. Они пошли по обеим сторонам еще в предместье, и среди русских то и дело попадались иностранные: латиница вперемешку с ятями, явно вставленными самими иностранцами вроде «Магазинъ Beresford и Ко».

Варя читала их вслух, как названия станций, Илья переводил, где мог, и врал, где не мог, и был немедленно пойман Асей, которая английский и французский, как выяснилось, знала довольно неплохо.

– Откуда? – не выдержал Илья.

– Оттуда. Я в этом городе жила, между прочим. – Ася сказала это легко, глядя в окно, но я услышал, как под легкостью прошел тот самый тонкий лед. – Вон за той каланчой, если по прямой, Базарная улица. А на Базарной трактир. А над трактиром комната есть.

Сема накрыл ее руку своей лапищей. Говорить тут было нечего: над чьим трактиром была та комната, знали все.

Гостиница «Гончарная» оказалась в точности такой, как я представлял: хорошая, хотя и не роскошная. Трехэтажная, каменная, с медными ручками, надраенными до сияния, и швейцаром, который помог Семе перетаскать все чемоданы и сумки.

Номеров было зарезервировано два, один побольше, второй поменьше, и тут пришлось уже распределять по принципу «мальчики-девочки» без всяких обсуждений. Варе с Асей достался угловой, с двумя кроватями и видом во двор, нам с Ильей и Семой тройной напротив.

Номер был уже натопленный, с изразцовой печью и тремя кроватями, из которых Сема выбрал ближнюю к двери. Илья первым делом раскрутил гостиничный звонок для прислуги и, посмотрев, что внутри, собрал обратно: номер был принят.

Я разложил вещи и подошел к окну. Внизу лежала площадь, просторная, с конками, которых в Грозове не было, и с рекламной тумбой, обклеенной афишами в три слоя. На самой свежей, поверх всех, крупными буквами обещали итальянскую оперу: «Севильский цирюльник».

– Илья, – позвал я.

– А?

– Сходишь вниз, узнаешь у швейцара, где касса оперного театра и как берут билеты. Только не сегодня: сегодня мы заняты.

– А что сегодня? – спросил Илья.

Ответил не я. Ответил Сема, который стоял посреди номера уже в чистой рубахе, с мокрыми прилизанными волосами, и крутил в руках картуз.

– Сегодня к нашим, – сказал он с такой простотой, что вопрос кончился сам. – Я маме перед отбытием письмо отправил, если мы сегодня не придем, она сама нас выследит и сюда придет.

Через час мы впятером уже шли по Базарной улице.

Собирались недолго, но одну заминку я заметил и запомнил. Уже в дверях, когда все были одеты, Ася вдруг сказала «минуту», ушла к себе, держа в руках брошь с речным жемчугом, ту самую, подаренную Марфой Ильиничной еще в Грозове, и приколола к платью, посмотревшись в зеркало.

– Что? – спросила она, поймав в зеркале мой взгляд.

– Ничего. Красивая вещь, – отозвался я.

– Вещь как вещь. – Ася поправила брошь на волос левее. – Просто раньше было не по чину. А теперь по чину.

[Молчи и не вздумай острить.]

Я и не думал. Сема на брошь посмотрел, побагровел ушами, после чего поднял Асю на руки и с силой поцеловал.

Базарная улица оправдывала имя: рынок начинался прямо от перекрестка, ряды с навесами уходили вглубь квартала, и над всем этим стоял слитный гул торговли, из которого ухо выхватывало то русскую божбу, то что-то отрывистое немецкое.

Трактир стоял на углу, в два этажа, бревенчатый низ и дощатый верх, с вывеской, писанной по зеленому полю: «Трактир У Петровых». Из трубы валило так, что было ясно: печи работают все разом.

Сема у крыльца замешкался. Взялся за скобу и отпустил, оглянулся на нас, и я впервые за все знакомство увидел, как этот человек, гнущий подковы, не решается открыть дверь.

– Сема, – сказала Ася. – Это твой дом.

– То-то и оно, – сказал Сема, вздохнув, и открыл.

В зале стоял обеденный час. Пахло щами, печеным тестом и чуть-чуть воском от начисто мытых полов, посыпанных у входа свежей стружкой. За длинными столами сидел рыночный люд, возчики и мясники, и половые ходили между ними скорым шагом, держа по три миски вдоль руки. Порядок в зале чувствовался сразу и гул стоял ровный и трезвый.

Не прошло и минуты, как из-за стойки, через весь зал, с грохотом отодвинутого стула пошла на нас Марфа Ильинична, и половые с подносами прыснули с ее дороги, как брызги из-под колеса.

– Сема! – Голос у нее был такой, что посуда на ближних столах отозвалась. – Приехал! Гриша! ГРИША! Сын приехал!

Из кухонной двери, пригнувшись под притолокой, вышел Григорий Петрович, в фартуке поверх рубахи, с руками, до локтя обсыпанными мукой. Он пошел ровно, вытирая ладони о фартук, и по мере его приближения Сема сам собой выпрямлялся, несмотря на то что Марфа Ильинишна притягивала его к себе изо всех сил.

Когда они приезжали к нам, то были на моей территории и Сема чувствовал себя куда более спокойно. Но тут, наоборот, он вернулся домой спустя год отсутствия и это был совершенно другой настрой.

– Привет, бать, – немного неловко усмехнулся он, потирая затылок.

– Привет, Семен. – Григорий Петрович оглядел его сверху донизу и уголок рта у него дернулся. – Добро.

Потом настала очередь остальных. Мне от Марфы Ильиничны достались двойные объятия и укор:

– А шарф-то, Петр Алексеевич, не мой!

Я чуть виновато развел руками и, чтобы перевести тему, представил семиной маме Варю. Она тут же была заключена в объятья и приветливо расцелована.

Илье выпал цепкий взгляд и приговор, вынесенный в безапелляционной манере:

– Худой! Хуже чем в прошлый раз! В этом вашем институте вас что, не кормят вовсе?

– Так у нас столовая… – начал Илья, но тут же был развернут в сторону стола.

Асю Марфа Ильинична оставила напоследок. Открыла было рот, но тут заметила брошь и осеклась на полуслове.

– Надела, – сказала Марфа Ильинична совсем другим голосом, тихим. – Асенька. Надела.

– Надела, – сказала Ася, задрав подбородок, и покраснела ровно, от ключиц до ушей. – Здравствуйте… мама. Вы ведь не против?

Глава 14

– Ой, да что ты! – охнула Марфа Ильинична, не сумев больше ничего сказать.

Обошлось без слез, но с таким долгим объятием, что не только Асе, но и даже мне стало немного неловко.

Стол собрали в задней комнате, за кухней. Комната была жилая, обжитая до последнего гвоздя: какие-то травки под потолком, ходики с гирей в виде еловой шишки, широкая лавка вдоль стены.

На дверном косяке я заметил лесенку старых зарубок с подписанными карандашом годами. Зарубка с пометкой «15 лет», приходилась примерно на уровне моей головы.

На скатерти встали миски и глиняные кружки под сбитень. Пироги пошли чередой, и я сбился считать: первым лег с вязигой, за ним капустный, а дальше Марфа Ильинична объявляла сама, ставя каждый противень с пристуком.

Буженина легла посреди стола цельным куском, розовым на срезе, в шубе из чеснока. Григорий Петрович внес чугунок с томленым мясом, держа его голыми ладонями, и от мяса шел такой дух, что разговор за столом умер на корню и воскрес только минут через десять, когда первый приступ голода был утолен.

Ели по-семейному, то есть под непрерывным огнем. Марфа Ильинична сидела мало, больше стояла за спинами и накладывала, и отказ в этом доме работал как приглашение положить двойную порцию. Илья пал первым: его тарелка не пустела вовсе, как заколдованная, и на третьем пироге он посмотрел на меня взглядом утопающего.

– Ешь, – сказал я безжалостно. – В институте так не кормят.

– Вот! – Марфа Ильинична вознесла половник. – Умный человек сразу видно. Ты кушай, кушай, наука ваша вся из головы, а голова без горячего не варит.

Хоня вошел в комнату лишь после того, как исследовал весь трактир, степенно обошел стол по кругу и сел у печи, на самое теплое место. Марфа Ильинична всплеснула руками.

– Батюшки, это же тот самый! Котик ваш! Гриша, глянь, котик! А я Семкиному письму не верила, думала, врет. – Она присела перед Хоней на корточки. – Славный какой! Морда важная, прям купеческая! А кушать ему чего дать? Сметанки?

– Мам, он не кушает, – сказал Сема. – Он механический, не живой.

– Не живой. – Марфа Ильинична посмотрела на сына с сожалением, как на человека, сказавшего бестактность. – Не живой, а сидит где тепло. Все он понимает.

И Хоня, который все действительно понимал, встал и потерся боком о ее колено, а потом боднул лбом подставленную ладонь и заурчал своим нутряным механическим урчанием. Марфа Ильинична просияла так, будто ей поднесли к празднику ключи от рынка. С этой минуты у кота в Новограде явно появилось пожизненное место у печи.

Когда Марфа Ильинишна все-таки успокоилась с добавками и тарелки начали пустеть, за столом пошли неспешные разговоры. Григорий Петрович, оказавшийся рядом со мной, был единственным, кто имел привилегию молчать.

Я рассказал про дорогу, кроме части, про которую давал клятву, про то, как Сема на спор завалил на снег одного из коней. Григорий Петрович кивал. На истории про коня он отложил вилку и пристально посмотрел на сына через стол, потом произнес просто:

– В деда, – и вернулся к еде.

Варя, как всегда незаметно, добралась до своего блокнота. Рисовала она Григория Петровича, который как раз стоял у печи, приоткрыв заслонку и глядя в огонь. Минут через пять лист пошел по рукам. Марфа Ильинична ахнула на весь стол:

– Гриша! Гриша, это же ты! Как есть ты! Глянь!

Григорий Петрович вытер руки, взял лист двумя пальцами за угол и смотрел на него долго и внимательно. Потом поднял глаза на Варю.

– Похож, – сказал он. И, помолчав: – Добро.

В другой момент Григорий Петрович поднялся, тронул сына за плечо и сказал:

– Пойдем. Покажу что.

Они ушли через кухню во двор, оба пригнувшись в дверях одинаковым движением, и вернулись через четверть часа, внеся с собой запах дыма и мороза. Сема сиял.

– Батя коптильню новую сложил, – объявил он. – Окорока висят, во! – Он показал руками размер, в который я не поверил.

– К весне пристрой будет, – сказал Григорий Петрович, садясь. – Под чистые нумера.

И по тому, как он это выговорил, стало ясно, что разговор во дворе был не только про коптильню, но переспрашивать в этом доме было не принято.

Зашла речь и про оперу. Марфа Ильинична поджала губы.

– Опера. Были мы раз с Гришей, лет десять назад, свояченица затащила. Три часа поют не по-нашему, и помирает она потом еще полчаса, и все стоя. Я чуть сама там не померла.

– Так это же искусство, Марфа Ильинична, – вступилась Варя. – Слова можно и не понимать, там по голосу все слышно: где любовь, где беда.

– Ну не знаю. – Марфа Ильинична задумалась, половник в ее руке замер. – У нас на рынке Фекла как заголосит на мясном ряду, так тоже без слов понятно, где у нее беда. Но что-то искусством это никто не называет. Гриша, а тебе тогда как, в опере?

Григорий Петрович дожевал, вытер усы и вынес суждение:

– Громко.

Чай пили из самовара, ведерного, с медалями по боку, к чаю пошло варенье в вазочках, четырех сортов сразу. Мне большего понравилось крыжовенное, которое Марфа Ильинична подвинула ко мне со словами «ты человек серьезный, тебе кислое», на что я потом еще час слушал шуточки Лавки.

Ближе к концу застолья Ася поднялась из-за стола тихо, тронула Марфу Ильиничну за плечо и что-то спросила вполголоса. Та закивала и Ася вышла в сени.

Вернулась она минут через десять, села на свое место и потянулась за сбитнем так, словно никуда не выходила. Только Сема, наклонившись, спросил ее о чем-то одним движением бровей, и она ответила тоже без слов, коротким кивком: все хорошо.

– Комнатку ее на чердаке после того, как она уехала, а Сема по ней начал горевать, я никому больше не сдавала, – сказала мне Марфа Ильинична вполголоса, перехватив мой взгляд, и в первый раз за вечер ее голос был отдельным, не для всего стола. – Понимаете меня, Петр?

– Понимаю, Марфа Ильинична.

– Ну вот. И теперь видно, что не зря. – Она подперла щеку кулаком и посмотрела через стол туда, где Ася вполголоса переругивалась с Семой из-за последнего пирога с вязигой. – Хорошая девочка.

– Согласен, – кивнул я.

Прощались мы долго, в два приема: сначала в дверях жилой зоны, потом на крыльце трактира. Сема нес огромную корзину с гостинцами, а мы с Ильей по крупному свертку, причем Илье его сверток был вручен лично, с напутствием:

– До института ведь не дотянешь, худоба! И чтоб съел сам, не раздал!

Марфа Ильинична взяла с Аси слово прийти еще до отъезда, «без всех, по-бабьи посидим», а с Вари слово нарисовать ей и Семена тоже. Мне было велено беречь Семена, и я подозреваю, что, простояв на крыльце еще минуту, слово о чем-нибудь дал бы и кот.

Григорий Петрович пожал руки мне и Илье, потом сгреб сына, коротко и крепко, и отпустил.

– Добро, – сказал он всем нам сразу и ушел в дом.

Мы шли по вечерней Базарной, объевшиеся по самые уши и притихшие. Рынок уже сворачивался: ряды пустели, торговки увязывали нераспроданное в санки, и фонарщик с лесенкой на плече шел от столба к столбу, оставляя за собой теплые желтые точки.

Хоня трусил впереди, шагах в десяти, и в свете каждого фонаря его бок вспыхивал и гас. Город зажигал вокруг нас окна, и был он чужой, но уже не совсем.

* * *

Два свободных дня мы истратили, исходив весь Новоград вдоль и поперек, насколько это было возможно.

Город был больше Грозова вполовину и устроен иначе, и разница эта была не в размере. Грозов стоял лицом к морю и спиной ко всему остальному, а Новоград стоял на перекрестке, десятком лиц во все стороны.

По главной улице, которая называлась Гостиной, шли общественные вагончики на рельсах, до боли похожие на земные трамвайчики старых образцов, с империалом наверху. Объявления в витринах магазинов дублировались на двух языках. Тут и там мне встречались надписи, которых я в принципе не мог прочесть, хотя после работы в том числе и с импортными часами и с иностранными клиентами знал английский на более чем достойном уровне, а также что-то понимал по-французски, по-немецки, по-итальянски и к собственному удивлению, на хинди.

Утро в гостинице начиналось с газет: их подавали к кофе, и тексты в них дублировались минимум на трех языках, а некоторые на пяти или даже шести. С лотков на Гостиной торговали не пирогами, а горячими германскими колбасками. У кофейни на углу мальчик в фартуке выносил прохожим кофе прямо на улицу, в толстых чашках, и его разбирали на ходу и пили прямо так, не присаживаясь. В Грозове за такое питье стоя человека сочли бы больным.

Ася по этим улицам шла, в отличие от меня и Вари, спокойно. Один раз она остановилась у книжной лавки в полуподвале, посмотрела на вывеску и сказала, ни к кому не обращаясь:

– Надо же. Жив старик.

И пошла дальше. Сема оглянулся на лавку, запоминая, и я готов был поспорить, что до отъезда он туда еще вернется.

Интересную Варе и чуть меньше мне выставку мы нашли на второй день, по афише. В доме Дворянского собрания мастера из Италии с фамилией в три этажа показывали скульптуру, мрамор и бронзу. Варя, прочтя афишу, посмотрела на меня так, что спрашивать «идем?» было уже незачем.

Ася с Семой тут же отвалились.

– Каменных людей я и на кладбище насмотрюсь, – заявила Ася с обычной бескомпромиссностью и увела Сему прочь.

Илья, получив у меня разрешение погулять в одиночестве и пятьсот рублей на карманные расходы, тоже испарился, пообещав вернуться в гостиницу к обеду.

Хоня эти два с половиной дня гулял с нами, но по-своему. Он держался при мне и Варе, шагах в десяти, и город изучал деловито, как ревизор: заглядывал в подворотни и читал носом углы, а один раз, когда мы остановились, чтобы обсудить дальнейшие планы, залез на тумбу напротив полицейской части, наблюдая развод караула.

Прохожие на него оборачивались: механический кот и в Новограде был диковиной. Один господин в бобровой шапке даже увязался следом и предлагал мне за него деньги, начав с суммы, за которую можно купить материалов где-то на трех таких Хонь. Я отказал трижды, с нарастающим удовольствием.

Когда мы пошли на выставку, Хоня счел дневную программу выполненной и ушел по своим делам. Но к вечеру объявился в гостинице, как ни в чем не бывало начав скрестись в дверь номера.

На второй день мы нашли каток. Его устроили на пруду в городском саду, с фонарями по кругу и, неожиданно, с камерным духовым оркестром в дощатой раковине.

Коньки давали напрокат тут же, у будки, и стоило это очень и очень немало, раза в три больше, чем я мог бы ожидать. С другой стороны, оркестр, подсветка и артефактное охлаждение льда, который, несмотря на холодное начало весны, без этого все-таки не был бы безопасен, явно оправдывали высокий ценник.

Затащила нас туда, разумеется, Ася, и на льду немедленно выяснилось, кто чего стоит. Ася каталась, как летала, спиной вперед и с поворотами. Сема стоял на коньках прочно, но исключительно по прямой, и на поворотах разворачивался всем корпусом, широкой дугой, распугивая публику.

Илья, который ни разу в жизни не катался, методично падал, вставал, бормоча что-то про точку опоры, и падал снова, уже с учетом поправок. Варя каталась легко, хотя и далеко не так профессионально, как Ася и все норовила взять меня в пару, но хотя я держался на льду получше Ильи, грация моих движений была примерно как у бревна.

– Ты когда-нибудь вообще катался? – спросила Варя, вывозя меня из очередного виража, который я не планировал.

– Катался. Очень давно.

– Насколько давно?

– Ты даже не представляешь…

Оркестр играл вальс, фонари плыли мимо, и в какой-то момент у меня получилось. Молодое тело вспомнило опыт прошлого меня. Три полных круга мы проехали в паре без единого происшествия, и Варя официально объявила, что из меня еще выйдет толк.

После такой траты калорий нужно было обязательно подкрепиться. Французский ресторан предложил Илья, вычитавший в местной газете слово «деликатесы». И мы, уставшие и разгоряченные после катка, вошли впятером в заведение с зеркалами, где пахло не кухней, а духами, и официант говорил с акцентом, которого, я подозреваю, дома у него не было. Меню принесли на двух языках, и русская половина помогала мало.

– Консоме, – прочел Сема с выражением, с каким читают приговор. – А по-простому это что?

– Бульон, – сказала Варя.

– Бульон! – Сема посмотрел на цену и охнул. – За бульон! Да у мамы он в обед даром идет!