Текст книги "Дикие Чащи (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Барон Пётр Алексеевич Чернов стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с таким отвратительным прищуром, будто я действительно в чём-то виноват перед ним. Хотя мы оба знаем, что все эти обвинения – клевета.

Рядом с ним был Георгий Николаевич Озёров. Граф покручивал на пальце тяжёлый перстень. Завидев меня, оба тут же двинулись навстречу. Будто только и ждали моего появления.

– Барон Дубровский, – протянул Озёров. – Какая встреча. А я уж думал, вы не доедете. Дороги нынче опасные, сами знаете. Всякое случается с теми, кто едет один по нашим-то местам. То мост подгниёт, то лихие люди попадутся.

– Несомненно опасные. Особенно благодаря моим «добрым» соседям, – сухо усмехнулся я. – Благодарю за беспокойство о моём здоровье, граф. Не ждал от вас такой заботы. Прямо-таки растрогали.

Чернов усмехнулся, но усмешка вышла кривая.

– Не обольщайтесь, – добавил Чернов. – Полагаю, граф просто изъявил любопытство. Нам обоим интересно, с чем вы сюда явились. С пустыми руками или всё же надумали признать вину. Дело против вас тяжёлое, иной бы на вашем месте уже в ногах валялся.

– Дело тяжёлое, – закивал я. – Спору нет. Только тяжёлое оно для того, кто его затеял.

– Дерзко, – заметил Озёров. Резко перестал крутить свой перстень. – Очень дерзко для мальчишки, который и года на своей родовой земле не прожил. Иные за такую дерзость головой платили.

– А вы насчёт моей земли не беспокойтесь, – ответил я. – Вы всё гадаете, достанется ли она вам… Но я бы на вашем месте не стал надеяться, что суд закончится для вас добром, Георгий Николаевич. Ну… Не будем гадать! День длинный, всё ещё впереди.

Озёров открыл рот, лицо его дёрнулось, но сказать он ничего не успел.

– Господа, – раздался со стороны знакомый голос. – Я бы попросил отложить любезности до начала заседания. Барон, я вас уже обыскался!

Астахов поднимался по ступеням, прижимая к боку потёртую кожаную папку. Выглядел он так, будто не спал с тех пор, как мы с ним в последний раз разминулись. Но при этом старался выглядеть бодрым и нервно подёргивался, словно выпил чуть ли не смертельную дозу кофе.

Чернов и Озёров переглянулись и молча отступили. Отошли к колоннам, но взглядов с меня не сводили.

– Аркадий Аристархович, – я приветственно кивнул юристу и с облегчением выдохнул. – Я уж было решил, что вы передумали и оставили меня одного среди волков.

– Такое в мои привычки не входит! Если и опаздываю, Всеволод Сергеевич, то исключительно по делу, – мы обменялись рукопожатиями. – У меня для вас есть хорошая весть и дурная. С чего начать прикажете?

– С хорошей, разумеется. Дурноты нам сегодня и на суде хватит.

– Резонно. В общем, я просчитал дело со всех сторон, всю ночь над ним просидел. Бумаги ваши в порядке, я их трижды перебрал. Показания свидетелей уточнил. Всё, что мы с вами планировали, готово! Я бы сказал, что вероятность нашей с вами победы – шестьдесят пять из ста, – он понизил голос. – Поверьте, по нашему ремеслу это много, барон. С такими картами садятся играть смело и встают с прибылью.

– Рад слышать. Хоть и не скажу, что такой процент меня устраивает, – заключил я. – А что за дурная весть, которую вы упомянули?

Астахов помолчал, поправил папку под мышкой, оглянулся на колонны, где маячили Чернов с Озёровым.

– Предчувствие у меня скверное, барон. Тяжко я себя ощущаю с самого утра. С тех пор как из дому вышел, дурнота подкатывает. Будто мы чего-то не знаем, а враги про нас знают всё. Словно… Знаете, в карточных играх бывает двойной козырь…

– Да что ж вы сегодня всё про азартные игры да про вероятности твердите! – я с трудом сдержал улыбку. – Господин Астахов, вы меня удивляете. Сначала вы собираете факты, изучаете законы, а затем заявляете, что у вас дурное предчувствие. С каких это пор юрист верит приметам?

– А вы не смейтесь, – сказал он серьёзно. – Бумаги говорят, что я должен знать. А предчувствие говорит о том, чего я знать не могу. Нутро меня ещё ни разу не подвело, понимаете? Бумаги подводили, а нутро нет! Так что будьте внимательны, барон. Особенно если почуете, что мы побеждаем. Враги тоже хорошо подготовились.

– Учту, не беспокойтесь, – кивнул я.

– Идёмте. Сейчас уже начнётся заседание.

Я подставил Северскому локоть, и мы вошли в зал.

Вдоль стен помещения тянулись несколько ярусов со скамьями. Почти все уже были заняты дворянами.

Вроде ничего необычного. Но всё же я ощущал лёгкий дискомфорт. В лесу находиться гораздо приятнее. Атмосфера здесь давящая. Вокруг меня собралась знать, привыкшая решать чужие судьбы.

Я провёл взглядом по рядам и нашёл своего сюзерена. Граф Бойков сидел во втором ряду слева. Он смотрел на меня, и во взгляде не было ни тепла, ни поддержки, на какую я всё же рассчитывал. Он отвёл глаза первым, раньше меня.

– Видали? – шепнул я Астахову, наклонившись. – Граф Бойков не больно-то горит желанием нас поддерживать.

– Видал, – отозвался поверенный, не поворачивая головы. – Это, барон, как раз и стоит отнести к моему дурному предчувствию. Возможно, Бойкову что-то напели на ухо. И, судя по его лицу, он тому поверил. А если сюзерен в ответчика не верит, дело уже наполовину играет против нас. Помните об этом.

«Чудесные» новости – иначе и не скажешь.

Мы расположились на свободной скамье. Северский опустился рядом. Чувствовал он себя неплохо. Оберег отлично держал его на плаву.

Наконец, в глубине зала отворилась боковая дверь, и говор дворян стих сам собой.

В зал вошёл человек в чёрной мантии с серебряным шитьём по вороту. Высокий, костлявый, с длинным бледным лицом. За ним слуга нёс тяжёлый посох с навершием в виде раскрытой ладони, на которой лежали маленькие серебряные весы. Мужчина неспешно поднялся на возвышение.

И в этот момент его слуга ударил посохом о пол и прокричал:

– Блюститель Уложения, его милость Владимир Максимович Стужев.

Скамьи зашуршали, заскрипели. Все, кто находился в зале, сразу же встали, приветствуя блюстителя – судью для дворянского сословия. Даже графы поднялись, и Озёров в том числе.

Я наклонился к Астахову.

– Блюститель Уложения? – шепнул я. – Что ещё за чин такой? Это вы про него мне в прошлый раз рассказывали?

– Высший третейский судья по тяжбам знати, – прошептал он. – Над дворянами в таких делах один он и есть. Что Владимир Максимович скажет, то и является словом закона. И обжаловать некому. Его не назначают сверху, его выбирают сами рода. Всем собранием. И то лишь раз в семь лет. Подкупить его нельзя – сразу вас предупрежу. Бесполезное и опасное занятие. Равно как и запугивать его. За всё то время, что я себя помню, не могу сказать, чтобы Стужев хоть раз осудил кого-то неправомерно. Но… Он всегда на стороне бумаг. Если доказательства наши окажутся слабее, чем у Озёрова… Сами понимаете. На предчувствие он полагаться не станет.

Владимир Максимович опустился в кресло.

– Садитесь, – произнёс он. Голос у блюстителя был сухой, предельно спокойный, но в то же время достаточно громкий, чтобы заполнять собой весь зал. – Открываю слушание по тяжбе родов. Истцы – граф Озёров, барон Чернов. Ответчик – барон Дубровский. Огласим обвинения.

Слуга развернул свиток, откашлялся.

– Барону Дубровскому вменяется. Первое. Незаконное проведение магических экспериментов, что привели к разрушению барьера Поволжской аномалии. Второе. Незаконное проникновение на территорию барона Чернова с последующей кражей его личного имущества. А также третья тема – необходимость проведения комиссии с целью закрытия санатория Дубровского.

По залу прошёл ропот. Да уж, проблем у меня немало! И кажется, отвертеться от всех разом точно не выйдет. Но…

Они ещё не догадываются, с какой информацией сюда пришёл я.

– Что ответчик скажет на обвинения? – Владимир Максимович повернул ко мне бледное лицо. – Признаете вину? Будете отрицать? Или же попросите снисхождения?

Я поднялся. Астахов набрал воздуха в лёгкие и задержал дыхание.

Пора сделать первый ход.

– Ваша милость, – заговорил я. – Ни признавать, ни просить снисхождения я не стану. На каждое из обвинений у меня и моего юриста готов ответ, и ответ полный. Но прежде я прошу занести кое-что иное в Уложение.

Владимир Максимович чуть склонил голову набок.

– Говорите, – попросил он.

– Мы с Аркадием Аристарховичем явились сюда не оправдываться. Вместо этого мы будем обвинять! – заявил я. – И прежде чем это собрание разойдётся по домам, по меньшей мере один из тех, кто сидит сегодня в креслах истцов, покинет этот зал под стражей.

Вот и всё. Первая фаза моего плана началась.

Глава 8

В зале повисла тишина. Слышно было только скрип пера – секретарь в другом конце зала уже вовсю записывал весь ход начавшейся тяжбы.

Каждый в этом помещении пытался понять, не послышались ли людям то, что я сказал. Очевидно, меня сейчас считают скорее наглым глупцом, нежели храбрецом. Но ничего, их мнение ещё изменится.

Я не спешил. Молча ожидал, когда дворяне осознают сказанное мной.

Озёров опомнился первым.

– Это неслыханно, – вскрикнул он и упёрся костяшками в стол. – Обвиняемый смеет угрожать почтенному собранию. Вы слышали? Он намерен обвинять нас! Нас!

– Барон Дубровский забывается, – поддакнул рядом Чернов. Голос у него дрогнул на середине фразы, и я это отметил. Человек, уверенный в своей правоте, так не говорит.

Стужев поднял ладонь, и оба замолчали.

– Граф Озёров, барон Чернов, – произнёс Стужев негромко, но зал расслышал каждое слово. – Здесь говорю я, и я здесь решаю порядок, в котором говорят остальные. Ещё одна реплика без моего дозволения, и я внесу её в протокол как неуважение к разбирательству.

Чернов сел. Озёров задержался на лишнюю секунду, давая понять, что подчиняется не из страха, а из вежливости, и тоже опустился на место. Старый приём. Я таких видел сотни на переговорах, где проигрывающая сторона цепляется за позу, когда аргументы уже кончились.

– Барон Дубровский, – Стужев перевёл взгляд на меня. – Ваше заявление я отмечу. Но разбирать мы будем по порядку, обвинение за обвинением. Если всплывут факты против истцов, они будут рассмотрены. Если это окажется пустой угрозой, она будет рассмотрена тоже.

– Понял, Владимир Максимович, – ответил я. – Я готов отвечать по порядку.

«По порядку» меня вполне устраивало. Каждое обвинение мы с Астаховым уже разложили по полочкам. У нас всё готово. Три претензии, три ответа, и в каждом ответе своя мина для тех, кто эти претензии подал.

Астахов пока не спешил вступать в дискуссию. Он молчал – и это хорошо. Хороший юрист всегда молчит, пока не наступит нужное мгновение, когда одно его слово может превратится в удар.

– Первое обвинение, – Стужев заглянул в лист. – Барон Дубровский своими магическими опытами разрушил защитный барьер, сдерживавший Поволжскую аномалию, чем поставил под угрозу Саратовскую губернию, а возможно, и сопредельные земли. Истец – граф Озёров. Что скажете?

Вот оно. Самое тяжёлое из трёх. Если меня смогут обвинить в этом, то остальные можно и не разбирать. Меня лишат титула, изгонят с моих земель. Возможно, даже отправят на каторгу. А для меня это верная смерть. Я не могу расставаться со своим лесом.

Озёров не зря поставил первым именно это обвинение.

Настало время разыграть свой главный козырь. Я не стану отвечать сам.

Не для того я этот «козырь» так долго готовил.

– С позволения собрания, – заговорил я, – по этому обвинению буду говорить не я, а свидетель. Сергей Викентьевич Северский.

Я повернулся к скамье, где сидел старик.

Он медленно поднялся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы набраться сил для ответа.

И меня начало напрягать его поведение. Он молчал достаточно долго, чтобы мы с Астаховым уже могли почувствовать подвох. В голове крутилась лишь одна мысль.

Северский не тот человек, на которого можно поставить и спать спокойно. Одно его слово против меня – и отболтаться уже не выйдет. В прошлой жизни я называл это «риск контрагента». Подписываешь сделку, а партнёр в последний момент может всё переиграть, и юристы тут уже не помогут.

Но одно я знал точно. Северский дал мне слово. И в тот момент я видел в его глазах искренность и раскаяние. Он не должен меня предать.

– Я скажу правду, – хриплым голосом произнёс Северский. – Барьер разрушил не барон Дубровский. Барьер разрушил я.

Зал выдохнул разом. Кто-то привстал. Озёров дёрнулся, будто его ударили.

Северский говорил недолго. Рассказал, что делал у границы аномалии, почему и каким образом всё пошло не так, и я слушал вполуха, потому что эту историю знал и без него. Меня интересовали лица. Я смотрел, как наклоняется вперёд Бойков, как мрачнеет Стужев.

– Он лжёт! – Озёров всё-таки не выдержал. – Дубровский его подкупил! Этот человек при смерти, ему пообещали лечение, спасение, что угодно! Он скажет что угодно за глоток жизни!

Удар был хорош. Звучит очень логично. Я бы сам поверил словам Озёрова, если бы оказался кем-то из дворян со стороны. Всё так и выглядит. Умирающий, которого приютил обвиняемый, вдруг берёт на себя чужую вину.

– Это серьёзное замечание, – сказал Стужев, повернувшись к Северскому. – Что вы ответите?

Северский выпрямился. Болезнь болезнью, но в этот миг в нём проступило что-то от прежнего человека, того, кто когда-то держал в руках власть и не привык, чтобы её оспаривали.

– Вы считаете, что меня можно подкупить, граф? – бросил Северский Озёрову. – Смеете порочить моё имя? Что ж, обойдётесь без такого удовольствия. Мои слова – правда. И я готов принести магическую клятву.

В зале снова стало тихо.

Магическая клятва. Здесь это не фигура речи.

Человек связывает силой своё слово, и если слово ложно, сила забирает жизнь на месте. До чего любопытно устроен этот мир!

Казалось бы, дай такую клятву приносить каждому свидетелю, и ни одно дело не затянется. Но так уж вышло, что магической клятвой пользуются нечасто. Когда-то, по слухам, пробовали ввести её как обязательное правило, и правило не прижилось.

Дворяне рассудили так, что клятва – это не повинность, а право. Возможность, которой человек распоряжается сам. Заставить аристократа поклясться жизнью никто не может. А предложить её самому, чтобы разом перерубить все сомнения, дозволено.

Северский воспользовался этим правом. Он поднял руку, и на пальцах его заиграло тусклое свечение. Он произнёс слова ритуала:

– Клянусь, что барьер разрушен моей рукой и моим умыслом, а барон Дубровский к этому непричастен. Как раз наоборот, он сделал всё, чтобы предотвратить катастрофу, – закончил Северский. – Если лгу, пусть сила заберёт меня здесь же.

Но сила его не тронула. И этим всё было сказано.

Озёров медленно опустился на место. Я видел, как побелели у него костяшки на сжатом кулаке, кожа над желваками того и гляди была готова лопнуть. Он понял, что первый ход проигран, и теперь лихорадочно думает, как бы контратаковать.

Но Озёров не стал долго думать. Уже через полминуты Георгий Николаевич выдал:

– Допустим! Допустим, барьер разрушил Северский. Но кто привёл его к границе аномалии? Друид хорошо чувствует свою территорию? Если так, то Дубровский не мог не знать, что на его границе творится опасное колдовство. Знал и молчал. А молчание при таком знании – это соучастие.

Вот это было умно. Он не стал спорить с клятвой, её не оспоришь. Он развернул её против меня, перекинул вину с действия на бездействие. Я почувствовал, как по залу прошла волна, как закивали несколько голов на скамьях.

Я открыл было рот, но меня опередил Северский.

– Барон Дубровский не знал, – сказал он. – Потому что я скрывал. Я ставил завесы именно для того, чтобы ни один друид не учуял мою работу. В том числе и от него. Если угодно, я и это покрою клятвой.

Я догадывался об этом. Подозревал, что именно с помощью магии земли Северскому удалось скрыть от меня своё присутствие. Хорошо, что он среагировал быстро. Дал ответ до того, как это сделал я.

Из моих уст это прозвучало бы менее убедительно, ведь сейчас идёт разговор со свидетелем, а не с обвиняемым.

– Не нужно больше клятв, – резко бросил Стужев. – Двух клятв по одному вопросу Уложение не требует. Достаточно. Первое обвинение я нахожу необоснованным. Граф Озёров истолковал события превратно. Разрушение барьера лежит на бароне Северском, и его вина будет рассмотрена отдельно. С барона Дубровского по первому пункту обвинение снимается.

Я позволил себе выдохнуть. Не зря я так долго возился с Северским. Мой план сработал. С одним пунктом разобрались. Осталось ещё два!

Чернов не стал дожидаться, пока ему дадут слово. Он поднялся сам, и Стужев на этот раз не оборвал его, только кивнул.

– Тогда я перейду к своему обвинению, – Чернов говорил быстро, будто боялся растерять решимость. – Этот человек проник на мою землю. Ночью, тайно, как вор. Он похитил мою лодку и скрылся по реке. Я подал жалобу в установленном порядке. И я своё обвинение подкрепил. Я принёс магическую клятву, что факт проникновения и факт похищения имели место. Барона Дубровского на своих землях я видел сам. Лично. И это занесено в протокол ещё неделю назад.

– Да, занесено, – подтвердил Стужев, заглянув в листы. – Факт проникновения и факт изъятия лодки задокументированы и сомнению не подлежат. Обвинение серьёзное, барон Дубровский. Что вы ответите?

А ответить было сложно. Потому что Чернов не врал.

Я и в самом деле пробрался на его землю. Я и в самом деле увёл его лодку. Всё, что он сказал, было правдой, и клятва его держалась крепко, потому что лгать было не о чем.

Взгляды собравшихся дворян снова обратились ко мне, и теперь в них было меньше сочувствия и больше любопытства. Все ждали, как я выкручусь из того, в чём, очевидно, виноват.

Расклад я понял быстро. Да, я был на его земле. Да, я взял лодку. Но я делал это не ради воровства! Чернов держал у себя Павла Демьяновича. Держал силой, в плену, и собирался убить рано или поздно и его, и студентов, которых прихватил заодно как заложников. Я пришёл туда вытащить его, а лодка была всего лишь средством. Угнал бы я телегу, если бы она там стояла, и суть бы не изменилась.

Вот только студентов я в это втягивать не собирался. У нас был уговор. Они исследуют мои земли тихо, не болтают обо мне, а я не показываю, что вообще с ними знаком. Хуже того, я был почти уверен, что Озёров и Чернов уже подобрались к кому-то из университетского начальства. Стоило мне назвать студентов, и из академии пришла бы бумага, что эта троица всю ту неделю прилежно сидела на занятиях. Меня бы выставили лжецом, а это уже будет для меня отягчающим фактором.

Значит, отбиваться надо иначе. И способ у меня уже есть. Мы с Астаховым придумали его заранее и заранее же подготовили.

– Барон Чернов сказал правду, – произнёс я, и по залу прошёл удивлённый шепоток. – Я был на его земле. Я взял его лодку. Всё так. Не стану этого отрицать.

Чернов растерянно моргнул. Он ждал отпирательства, а получил признание и теперь не знал, что с ним делать.

– Однако барон Чернов в своей клятве сказал не всю правду. Он не солгал. Он умолчал. А это, как известно собранию, разные вещи.

Я повернулся к Астахову и кивнул. Тот выступил вперёд, раскрыл папку и протянул Стужеву несколько листов.

– Позвольте приобщить к делу, Владимир Максимович, – сказал он. – Это показания Павла Демьяновича Тишкова, отца целительницы из санатория барона Дубровского. Заверены нотариальной магической печатью. Документ подлинный, печать проверяема.

Стужев взял листы. Начал читать. Я следил за его лицом и видел, как сходятся у него брови, как он перечитывает каждую строку дважды.

Мы с Астаховым и Павлом Демьяновичем сделали ровно то же, что Чернов, только на ход вперёд. Скрепили магией показания человека, который и сидел у барона в плену. Того самого, ради кого я и лез на чужую землю. Павел Демьянович подробно, под печатью, изложил, как долго его держали и как, и как однажды ночью пришёл человек и вывез его по реке. На той самой лодке Чернова. Выходило, что я похитил у барона не имущество, а пленника.

– Барон Чернов поклялся, что я проник на его землю и взял его лодку, – сказал я, пока Стужев читал. – И это чистая правда, я подтверждаю каждое слово. Барон только забыл упомянуть, зачем у него на землях оказался измученный человек и почему мне пришлось его оттуда вывозить. Вот это упущение я и восполняю.

Стужев поднял голову от листов, и я впервые увидел на этом неподвижном лице эмоцию. Холодный гнев. Он понял, что его едва не использовали втёмную. Что задокументированная чужая клятва вела его к ложному выводу.

– Барон Чернов, – голос Стужева сделался тише. – В этом документе сказано, что на вашей земле силой удерживали человека. Что вы на это скажете?

Пётр Алексеевич Чернов был растерян. На лбу у него выступила испарина, он провёл по ней ладонью, его пальцы дрожали.

– Это… это подлог, – выдавил он. – Печать можно подделать…

– Печать проверяема, – спокойно вставил Астахов. – Прошу собрание её освидетельствовать. Если она поддельная, готов отвечать за подлог сам. Если подлинная, отвечать придётся барону Чернову.

Никто не двинулся проверять. По лицам было видно, что в подлинности печати не сомневается уже никто, кроме самого Чернова.

– Я приобщаю показания к делу, – сказал Стужев, отложив листы. – И отмечаю, что они в корне меняют картину. Но я хочу выслушать дело до конца, прежде чем выносить решение.

И тут Озёров сделал то, чего я не ждал.

– А кто подтвердит, – медленно проговорил он, – что этот Тишков вообще был на землях барона Чернова, а не отлёживался всё это время в санатории самого Дубровского? Целитель из его же лечебницы, отец его же работницы. Они все – одна шайка. Печать заверяет, что человек так сказал. Печать не заверяет, что человек сказал правду.

Зацепка была тонкой, но он за неё ухватился, и кое-кто на скамьях снова закивал. Я почувствовал, как мнения опять разделились, и приготовился отвечать. Но ответить мне не дали.

– Я подтвержу.

Со скамьи поднялся граф Бойков. Мой сюзерен. Тот самый, который всё заседание просидел с каменным лицом и не глядел в мою сторону, потому что ему, как я понимал, нашептали обо мне достаточно, чтобы он засомневался. Сейчас он смотрел на Озёрова.

– Я слышал о Павле Демьяновиче Тишкове. И не раз. Причём слышал я о нём от вас, господин Озёров. Ведь он работал на вас. И дело Тишковых уже разбиралось ранее, на прошлом собрании. Неужто вы запамятовали? Тогда речь шла о его дочери – Елизавете, – произнёс Бойков. – В то время вы никак не отрицали, что Тишковы проживали на ваших землях. Более того, я много раз слышал от вас и от ваших людей, что Павел Демьянович – целитель честный, в дурных делах не замечен. И я не позволю выставить честного человека лжецом в угоду тому, кто едва не втянул меня в чужую интригу. Я ручаюсь за Всеволода Сергеевича Дубровского. И буду защищать его интересы.

Бойков перевёл взгляд на меня. И я сразу же заметил, как граф изменился в лице. Он понял, что его водили за нос. Что его пытались переманить на сторону Озёрова, нашептав про опасного вассала, который позорит род. То есть – про меня.

И теперь, разобравшись, он встал туда, где ему и следовало стоять с самого начала. Я едва заметно кивнул графу, выражая благодарность. Он сделал то же самое. Только Бойков, скорее всего, этим жестом пытался извиниться передо мной.

Что ж, предчувствие Астахова не подвело – нас действительно ждал неприятный сюрприз в виде запутавшегося Бойкова. Но всё же граф вовремя «переобулся». Дошло всё-таки до человека, что он рискует совершить чудовищную ошибку.

Озёров молчал.

– Я вас услышал, господин Бойков. Что до третьего обвинения, – Стужев перешёл дальше, не давая паузе затянуться. – Требование комиссии для проверки санатория барона Дубровского. Барон, что скажете?

– Скажу, что рад любой проверке, – ответил я и снова кивнул Астахову.

Тот выложил вторую стопку. Вся документация по санаторию. Лицензии, журналы пациентов, заключения, отчёты о расходе кристаллов. Я готовил эти бумаги не для суда. Я вёл их потому, что привык вести дела так, чтобы в любой момент открыть любую папку и не вздрогнуть. Каждый вечер выделял хотя бы по одному часу на эту монотонную работу. Такова привычка! И привычка полезная. В прошлой жизни это спасало меня от налоговых проверок чаще, чем все юристы вместе взятые.

Стужев пролистал. Но взгляд его на этих бумагах надолго не задержался.

– Документы в порядке, – заключил он. – Оснований для немедленного закрытия я не вижу. Плановая проверка состоится в течение ближайшей недели, но в этом нет ничего чрезвычайного и работе санатория она не препятствует.

Ну это уже для меня – ерунда! Отделались малой кровью. С проверкой разберусь, когда приедет. Бумаги чистые. Главное было сделано. Я всё-таки смог отстоять свою правоту.

Весь план сработал идеально. Каждая фигура, которую я поставил на доске этого дела, сыграла безупречно.

Дальше всё покатилось так, как я и рассчитывал, и даже быстрее.

Когда стало ясно, что все три обвинения рассыпались, а нити одна за другой тянутся к Озёрову, по залу пополз другой шёпот. Теперь дворяне косились уже не на меня. Они косились на него.

Я видел, как те, кто полчаса назад готов был меня осудить, теперь отодвигаются от Озёрова, будто от человека с заразной хворью. И Озёров это почувствовал. Загнанный зверь всегда чувствует, когда его сжимают в тисках.

И Озёров сделал единственное, что ему оставалось. Он отдал на растерзание своего же человека.

– Я вижу, к чему всё идёт, – проговорил он, поднимаясь, и голос его снова стал гладким. – И я не намерен отвечать за чужие художества. Если барон Чернов держал на своих землях людей, если подал жалобу, скрыв половину правды, то это его вина. Я лишь доверился своему вассалу. Он уверял меня, что пострадал от барона Дубровского. Я поверил на слово. Если меня ввели в заблуждение, то это вина барона Чернова.

Чернов вскинулся.

– Что⁈ Да вы же сами мне говорили…

Он осёкся. Я видел, как Озёров повернул к нему голову и чуть приподнял бровь. Да… В этом движении определённо скрывалось некое обещание. Чернов сразу же осёкся на полуслове. Я не знал, что Озёров сказал ему взглядом. Но прочитать было нетрудно.

«Возьмёшь всё на себя, и я о тебе позабочусь. Откроешь рот, и я тебя закопаю».

Старая, как мир, сделка. Я навидался таких ещё в советах директоров, где младший партнёр подписывал чужие убытки в обмен на обещание, которое потом никто не выполнял.

Чернов сглотнул. Опустил глаза.

– Я… я действовал по собственному разумению, – выговорил он глухо. – Граф Озёров ни при чём.

Я мог бы вмешаться. Мог бы потянуть за эту нить, надавить, попробовать вытащить Озёрова на свет. Но я промолчал. Расчёт был простой. Чернов сейчас сам подписывал себе приговор, а тащить за собой Озёрова не стал бы даже под пыткой, потому что боялся его больше, чем суда.

Прямых доказательств против Озёрова у меня нет, одни лишь догадки. А лезть в драку без доказательств – верный способ лишиться своего статуса победителя. Я своё уже выиграл. Жадничать не стоит.

Стужев выслушал признание Петра Алексеевича, а затем произнёс:

– Барон Чернов, вы подали жалобу, скрепив её клятвой, и умолчали о том, что на ваших землях силой удерживали человека. Вы обвинили другого дворянина в краже, скрыв, что у вас похитили не имущество, а вашего пленника. Это не заблуждение. Это попытка обмануть разбирательство. По Уложению я обязан взять вас под стражу до выяснения всех обстоятельств содержания людей на вашей земле. Вопрос о вашем титуле будет решён отдельным порядком.

Он сделал знак. Двое в форме подошли к Чернову с двух сторон.

Озёров смотрел в сторону. На лице у него не дрогнул ни один мускул. Он уже списал Чернова со счетов, как списывают неудачную инвестицию, и думал только о том, как выйти из зала, сохранив лицо.

На запястьях Чернова защёлкнулись наручники, тускло блеснувшие рунами. Гасители магии! Хитро-хитро. Чтобы арестованный дворянин не выкинул чего перед выходом. Когда спотыкающегося Чернова вели к дверям, я вспомнил свои же собственные слова и мысленно усмехнулся.

И в самом деле всё вышло так, как я и сказал. Одного из обвинителей самого вывели в наручниках. Доигрался, ублюдок. И для Озёрова это тоже будет хорошим уроком. Репутацию я ему знатно подпортил.

Взгляды дворян на скамьях изменились. Час назад они ожидали увидеть, как прихлопнут выскочку-бастарда. Теперь в них читалось уважение и даже опаска.

Я поднялся в их внутреннем рейтинге сразу на несколько строк, и это стоило дороже любого оправдательного приговора.

Озёров поймал мой взгляд. В его глазах горела такая злость, что, будь он огненным магом, этого пламени хватило бы, чтобы спалить весь зал. Я выдержал этот взгляд и не отвёл глаз. Враг повержен не до конца, я это понимал. Но сегодняшнюю битву он проиграл.

Оставался лишь один нерешённый вопрос.

Северский.

Барьер рухнул из-за него. Под угрозу тогда встала губерния, а может, и часть империи. Очевидно, его следовало бы судить здесь же, рядом с Черновым. И я видел, что Стужев уже был готов перейти к этому вопросу.

Я Северского спасать не обязан. Он сам виноват в том, что случилось. Мы теперь друг другу ничего не должны. Обе стороны выполнили свои обещания.

Но судить его сейчас мне невыгодно. Нужно ещё немного времени. Виктор ещё не решил вопрос о принятии отцовского титула. А это – важное решение, как для него, так и для меня. Поэтому держать Северского под рукой полезнее, чем отдавать его правосудию.

– Прежде чем собрание перейдёт к барону Северскому, – заговорил я, – прошу учесть одно обстоятельство. Сергей Викентьевич тяжело болен. Он держится на ногах только благодаря оберегу и лечению в моём санатории. Без них он не протянет и нескольких дней. Судить умирающего, который не в состоянии как следует защищаться – не суд, а формальность. Я ходатайствую дать ему неделю на то, чтобы прийти в себя под надзором целителей. После этого его можно судить по всей строгости, и он ответит за всё. Я лично ручаюсь, что эту неделю он проведёт под моим надзором, в санатории, и никуда не денется.

Стужев рассмотрел Северского. Видимо, пытался оценить его состояние на глаз. Но там и приглядываться не придётся – всё и так очевидно.

– Разумно, – проговорил он. – Мёртвый обвиняемый не ответит ни на один вопрос, а вопросов к барону Северскому у меня много. Даю неделю. Барон Дубровский, вы берёте его под надзор и личное поручительство. Если он скроется, отвечать будете вы.

– Принимаю, – сказал я.

Но на этом заседание заканчивать рано. У меня есть дело, в котором должны поучаствовать остальные дворяне.

– У этого собрания есть ещё одна причина для разговора, – сказал я. – Куда более важная, чем мои тяжбы с истцами. На землях рода Тумалиных творится то, о чём собранию следует знать немедленно. И у меня есть свидетель. Прошу ввести задержанного.