Текст книги "Дикие Чащи (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

О нём, кстати, я сейчас и думал. А потому нашёл Лизу в санатории и попросил пойти со мной. Вдвоём мы поднялись к Гордею Лукичу. Кожа у него потемнела ещё сильнее, борозды на руках сделались глубже, а пальцы и вовсе перестали разгибаться до конца.

– Как себя чувствуете? – спросил я первым делом.

– Хуже, – глухо ответил он, и даже эти слова дались ему с трудом. – Завтра как будто и вовсе в дерево обращусь. Такого счастья ни вам, ни нам не надо.

Я придвинул табурет и сел напротив.

– Вот потому давайте будем решать вашу проблему прямо сейчас, – сказал я.

Гордей Лукич горько усмехнулся, и кожа на его лице натянулась, словно высохшая кора.

– Целительница ваша не даст соврать, – проговорил он. – Ничто не помогает. Я уж и надеяться перестал.

Лиза за моим плечом опустила глаза, но возражать не стала.

– Стандартные способы мы перебрали не для того, чтобы вас вылечить, – ответил я. – А для того, чтобы исключить обычные заболевания. Настало время для тяжёлой артиллерии.

Гордей Лукич поднял на меня тяжёлый взгляд, в котором сквозь усталость пробилась слабая искра надежды. Спрашивать, что я задумал, он не стал, и я ему ничего объяснять не торопился. Раскрывать карты раньше времени было ни к чему.

– Идти-то далеко? – только и спросил он, с трудом приподнимаясь с табурета. – Я нынче не ходок, барин. Каждый шаг как по битому стеклу.

– Недалеко, – заверил я. – А по лесу мы вас сами доведём. Главное, доверьтесь мне и не противьтесь тому, что увидите. Места там необычные, но бояться вам нечего.

Торговец кивнул, хотя в глазах его читалось сомнение. Веры в чудеса у него почти не осталось, и я его за это не винил. Полгода медленного превращения в дерево вытравит надежду из кого угодно.

Мы помогли торговцу подняться. Шёл он медленно, тяжело переставляя негнущиеся ноги, и опирался на нас с Лизой с двух сторон. Дорога предстояла недолгая, но для него каждый шаг был испытанием. Мы вывели его из санатория и направились к лесу.

Лиза шагала рядом и хмурилась всё сильнее. Наконец она не выдержала, попросила остановиться и подошла ко мне с другой стороны. Затем тихо, чтобы не услышал Гордей Лукич, спросила:

– Ты уверен, что это сработает?

– Уверенным тут быть нельзя, – так же тихо ответил я.

– Меня это и пугает, – призналась она. – Я всё думаю, как бы он у тебя в этом лесу и не остался насовсем.

– Выбора у нас нет, Лиза, – ответил я уклончиво. – Либо мы попробуем сейчас, либо он точно так же останется в этом лесу, только не сегодня, а через пару дней. Хворь его не остановится сама. Здесь даже Исток не поможет. Нужно добраться до первопричины и выдрать её с корнем.

Лиза помолчала, переваривая мои слова.

– А ты понимаешь, что стало этой первопричиной? – спросила она наконец.

Я ответил не сразу.

– Кажется, да, – сказал я. – Сейчас проверим, прав ли я.

Мы снова двинулись в путь, свернули с торной тропы и углубились в чащу – туда, где начинались земли, которые я по устному уговору отписал Ярине. Едва мы пересекли невидимую границу, как я ощутил их. Десятки фамильяров, сплетённых из веток и сучьев, рассыпанных по всему участку и замерших в ожидании. За то время, что я здесь не появлялся, у Ярины успела собраться целая небольшая армия, и состояла она по большей части из дерева.

Участок её изменился до неузнаваемости. Между стволами тянулись ровные дорожки, выложенные плоскими камнями, а по краям прогалины стояли деревянные создания самых разных размеров. Одни были не больше кошки и сновали в траве на тонких суставчатых лапках, другие доставали мне до пояса и переступали тяжело, по-медвежьи. Все они поворачивали к нам свои безглазые головы по мере того, как мы шли, и от этого по коже бежали мурашки. Гордей Лукич, и без того молчаливый, при виде этого воинства совсем сжался и крепче вцепился в моё плечо.

Хозяйка не заставила себя долго ждать. Из-за стволов навстречу нам вышла Ярина, и за её спиной тут же бесшумно поднялись несколько деревянных созданий, поводя суставчатыми лапами.

– Дубровский, – она остановилась, скрестив руки на груди, и в уголках её губ заиграла усмешка. – Давно ты ко мне не захаживал.

– Зато ты постоянно захаживаешь ко мне, – усмехнулся я в ответ. – Дело есть, – добавил я и кивнул на Гордея Лукича, что тяжело опирался на наши плечи.

Торговец за всю дорогу не проронил ни слова и сейчас стоял молча, ссутулившись и опустив взгляд вниз. Ярина скользнула по нему быстрым цепким взглядом, и усмешка с её лица исчезла.

– Вижу, дело непростое, – заметила она, сразу уловив то, что я и хотел ей показать. Потом перевела взгляд на меня и приподняла бровь. – Ну а я-то тут при чём? Я не целительница. Хворых лечит твоя Лиза, а не я.

– В том-то и дело, что обычная целительница тут бессильна, – ответил я. – Я его осматривал, прислушивался к тому, что у него внутри. И почувствовал нечто неправильное, чему в живом теле не место. Но при этом нечто до странного знакомое.

Ярина прищурилась, и в её глазах мелькнула настороженность.

– На что ты намекаешь, Дубровский?

– Осмотри его сама, – предложил я. – Положи руку и прислушайся. Думаю, ты сразу всё поймёшь.

Ярина медлила недолго. Она подошла к торговцу, помедлила мгновение и положила ладонь ему на грудь. Прошло всего несколько секунд, и она резко отшатнулась, отдёрнув руку, словно обожглась.

– Живое дерево, – проговорила она, и в голосе её прорезалось неподдельное изумление. – У него внутри живое дерево. Почти как мои фамильяры. Только мои бы так не поступили.

– Потому что ими управляешь ты, – кивнул я. – А это растёт само по себе.

– Подождите, – Лиза переводила взгляд с меня на Ярину и обратно, на её лице застыло полное непонимание. Она всплеснула руками. – Я совсем ничего не понимаю. Какое ещё дерево? Объясните же толком!

Я повернулся к ней.

– Внутри Гордея Лукича сидит зачарованный кусок дерева, – сказал я как можно спокойнее. – Есть у него своё сознание или им кто-то управляет со стороны, для нас сейчас неважно. Важно другое. Эта деревяшка каким-то образом попала ему в тело. Скорее всего, через занозу, когда он по своему ремеслу пересчитывал товар. А оказавшись внутри, она принялась расти. Тянуть из человека соки, расползаться по жилам и подменять собой живую плоть. Она стала паразитом. И вот этого паразита нам нужно срочно извлечь, пока он не забрал торговца целиком.

Лиза побледнела и прикрыла рот ладонью. Гордей Лукич стоял неподвижно, опустив голову, и слушал нас молча, будто речь шла вовсе не о нём.

– А вот как ты собираешься его извлекать, – задумчиво протянула Ярина, – если эта дрянь забрала уже большую часть тела? Вырежешь дерево – вырежешь и человека.

Она обвела взглядом своих фамильяров, столпившихся вокруг неё, и на миг словно ушла в себя. Деревянные создания дружно отступили на несколько шагов, будто услышали безмолвный приказ. Потом Ярина снова посмотрела на торговца и тихо проговорила:

– Его нужно уничтожить. Этого фамильяра. Или кем бы он там ни являлся на самом деле.

– Знаешь как? – спросил я, не сводя с неё глаз. – Так, чтобы не навредить человеку.

Ярина задумалась всерьёз. Она прошлась взад-вперёд, постукивая пальцем по подбородку, потом остановилась.

– С большим деревом я бы не справилась, – призналась она. – То, что разрослось у него внутри, слишком крепко срослось с живой плотью. Тут как ни руби, человека погубишь вместе с паразитом. Но у всякого зачарованного дерева есть сердце, тот самый первый кусок, от которого пошёл рост. Убери сердце – и всё остальное останется без воли. Превратится в обычную мёртвую древесину, которую тело само вытолкнет со временем.

– Кажется, я начинаю понимать… Если всё и правда началось с занозы, – медленно произнесла Лиза, – то и начать надо с занозы. Уничтожим её – рассыплется и всё остальное.

Я кивнул и повернулся к торговцу.

– Гордей Лукич, покажите руки, – велел я.

Он нехотя протянул ко мне почерневшие ладони, и я внимательно оглядел их в поисках того, что искал. И в самом деле, на тыльной стороне правой кисти, среди глубоких древесных борозд, выделялась одна крохотная заноза. Почти незаметная, она торчала из кожи тонкой тёмной щепкой, и от неё расходились во все стороны те самые трещины, что пожирали тело старика.

Но стоило торговцу заметить мой взгляд и понять, что я нашёл, как с ним произошла перемена. Лицо его на миг застыло, а в глазах мелькнуло что-то чужое и холодное, совсем не похожее на прежнего тихого Гордея Лукича. Он резко отдёрнул руку, попятился и попытался броситься прочь, в чащу.

Двигало им явно уже не его собственное желание. Паразит почуял угрозу и рванулся спасать себя руками и ногами хозяина. Однако ноги почти не слушались торговца, переставлялись медленно и тяжело, и лес легко остановил беглеца. Корни выползли из-под земли и мягко, но крепко обвили его щиколотки, не дав сделать и трёх шагов.

– Лиза, – бросил я. – Заноза. Быстро.

Целительница встряхнулась, отгоняя оторопь, метнулась к торговцу и достала из поясной сумки тонкий пинцет. Руки у неё чуть дрожали, но дело своё она знала. Лиза ухватила крохотную щепку, потянула, и заноза с тихим хрустом вышла наружу.

Ярина тут же оказалась рядом и осторожно взяла щепку у Лизы. Она поднесла её к самым глазам, разглядывая с жадным любопытством.

– Надо же, – пробормотала она. – Какое зачарованное существо, и в такой крохотной деревяшке умещалось. Слушай, Дубровский, а можно я оставлю её себе?

– Оставляй, – ответил я. – Если только от неё больше не будет хлопот.

– Ох, об этом я позабочусь, – отозвалась Ярина, сжала щепку в кулаке, и улыбка её сделалась хищной. Что именно она задумала со своей новой добычей, я предпочёл не уточнять.

Потому что смотрел на Гордея Лукича, и сердце у меня сжималось. Торговец обмяк в объятиях корней, голова его запрокинулась, а грудь перестала вздыматься.

Гордей Лукич уже не дышал…

Глава 18

Я опустился рядом на одно колено и прижал ладонь к рёбрам мужчины. Тишина. Сердце торговца то ли встало вовсе, то ли колотилось так слабо, что я не улавливал его даже магическим чутьём. Кожа под моими пальцами окончательно затвердела и отдавала холодом. Тепло уходило из неё с каждым ударом моего собственного пульса.

– Всеволод! – Лиза рухнула на колени с другой стороны, перехватила запястье Гордея Лукича и тут же осеклась. Лицо у неё побелело. – Пульса нет. Совсем нет! Что с ним?

Я не ответил сразу. Вместо этого осматривал пострадавшего своей магией. И то, что я в нём нашёл, мне совсем не понравилось.

Щепку Лиза вынула чисто. Паразит больше не гнал по телу чужую волю, и зачарованное дерево внутри торговца умирало. Беда крылась в том, что умирало оно не в одиночку. За полгода эта дрянь так срослась с человеком, проросла сквозь жилы и оплела нутро так, что теперь, издыхая, тащила хозяина за собой.

Древесина стиснула торговцу лёгкие, сдавила сердце, и все процессы в организме встали. Она по-прежнему держала торговца внутри мёртвой хваткой и так просто отпускать его не собиралась.

– Его душит дерево, – проговорил я. – Изнутри. Щепку мы убрали, а оно напоследок цепляется за жизнь хозяина.

– Так вырежи его! Режь скорее! – Лиза уже тянулась к поясной сумке за инструментом. Пальцы у неё ходили ходуном.

– Резать нельзя. Ты сама слышала Ярину. Древесина срослась с плотью. Вскрою его, и он умрёт у нас на руках. Сейчас риск ещё больше, чем был ранее.

Лиза замерла с пустой ладонью, и в глазах у неё встал немой вопрос. Она привыкла лечить руками, отварами, иногда тонким ножом, а тут от её ремесла толку выходило с гулькин нос. Я и сам это понимал.

Но кроме этого я осознал кое-что важное.

Щепку из торговца достали, а значит, та воля, что вела за собой проросший в нём корень, оборвалась. То, что ещё минуту назад было хитрым зачарованным существом, теперь обращалось в обыкновенную мёртвую древесину. А дерево в моём лесу слушается только одного хозяина.

Меня.

– Ярина, – позвал я, не оборачиваясь. – Подойди. Ты в зачарованном дереве смыслишь больше моего. Скажи, как его из него убрать.

Она встала надо мной, скрестив руки на груди, и за спиной у неё бесшумно поднялись на суставчатых лапах два деревянных создания, почуяв настроение хозяйки. Усмешки на лице у Ярины уже не осталось. Она глянула на торговца, на тёмные борозды под его кожей, и покачала головой.

– С большим деревом я бы не справилась, – призналась она. – То, что распространилось у него внутри, слишком крепко срослось с живой плотью. Тут как ни руби, человека погубишь вместе с паразитом. Но у всякого зачарованного дерева есть сердце, тот самый первый кусок, от которого пошёл рост. Убери сердце, и всё остальное останется без воли. Превратится в обычную мёртвую древесину, которую тело само вытолкнет со временем.

– Сердце уже у тебя, – я кивнул на щепку, что вынула Лиза. – Эту занозу мы из него выдрали. Стало быть, дерево теперь пустое, без воли?

– Без воли, – подтвердила Ярина. – Только тело его выталкивать будет долго, не один месяц. А у твоего купца этого времени нет. Дерево, умирая, вцепилось ему в сердце, в лёгкие. И душит. Вот их и освободи, пока он не задохнулся. Остальное само отойдёт после, в твоей лечебнице.

Вот теперь я понял, что делать. Не выдирать всю заразу разом, иначе порву торговца изнутри и доконаю вернее паразита. Освободить ему сердце и лёгкие – и того довольно, чтобы он сейчас не задохнулся. А мёртвую древесину тело исторгнет само постепенно, под целебными водами.

– Лиза, держи ему голову, – велел я. – Ярина, будь рядом. Заартачится дерево – придержишь.

Я закрыл глаза и мысленно направил в торговца свой магический взор.

Внутри него было холодно, так я это ощущал. Живого тепла почти не осталось, всюду тянулись одеревеневшие протоки, и среди них едва тлели последние угольки человеческой жизни. К ним я и потянулся первым делом. Собрал в ладони свою жизненную энергию, свернул её в тугой ком и толкнул прямо в остановившееся сердце.

Раз. Тишина.

Я надавил сильнее, и от напряжения у меня самого возникла боль в груди, по вискам заструился пот, а зубы сомкнулись до скрипа.

Два.

Сердце дрогнуло под моей силой и нехотя сделало один тяжёлый удар. Потом ещё один. Я держал ритм и не давал сердцу снова остановиться, пока оно не восстановило свой ход.

– Бьётся, – выдохнула Лиза, не отпуская запястья. – Слабенько, рвано, но бьётся! Всеволод, он дышит!

Радоваться было рано. Сердце я завёл, но его всё ещё сдавливала мёртвая древесина, и пока она держала грудь, каждый удар грозил стать последним.

Я перевёл силу с сердца на дерево. Нашёл те корни, что обвили сердце и впились в лёгкие, и осторожно тронул их своей волей. Древесина отозвалась глухо, как отзывается старый пень, и нехотя послушалась. Воли в ней и впрямь не осталось ни капли.

– Отпускай, – велел я ей вполголоса, словно живой твари. – Хватит. Отползай.

Корни, впившиеся в сердце и лёгкие, дрогнули и поползли прочь от живого, разжимая хватку. Торговец под нами хрипло, со свистом втянул воздух. Грудь у него поднялась, опала и поднялась снова, на этот раз легче. Сердце под моей ладонью застучало ровнее, едва ему дали простор.

Дальше я дерево трогать не стал. Всё, что проросло в торговце за полгода, так и осталось в нём, мёртвое и смирное. Теперь его исторгнут вода и время, а не моя сила.

Я отнял ладонь от его груди и сел прямо на мокрый мох, потому что ноги меня уже не держали. Перед глазами плыли пятна, в ушах звенело, и я несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем мир встал на место.

Торговец дышал. Тяжело, с хрипом, зато сам. Моя сила ему уже не помогала держать вдох. Сердце под рёбрами стучало пусть и неровно, зато упрямо. Лиза склонилась над ним, прижала пальцы к шее, к запястью, послушала грудь.

– Живой, – выдохнула она и подняла на меня взгляд, в котором смешались облегчение и что-то ещё, похожее на оторопь. – Всеволод, он живой. Я… Я думала, всё. Я уже похоронила его про себя.

– Рано хоронить, – ответил я, переводя дух. – Крепкий мужик. Полгода в себе дерево таскал и не сдался.

Я оглядел торговца получше, теперь уже не торопясь. Картина вышла невесёлая, но уже не безнадёжная.

Дерево больше не душило Гордея Лукича, вот только уходить целиком оно, как я и думал, не спешило. На тыльной стороне правой руки бугрилась широкая полоса коры вместо кожи, бурая и потрескавшаяся. Два пальца застыли полусогнутыми и не разгибались. Вдоль шеи и за ухом легла тёмная одеревенелая короста. Купец наполовину ещё оставался деревом.

– Так и оставим его? – тихо спросила Лиза, разглядывая кору на его руке.

– Не оставим. Отвезём в санаторий, положим в купальню под целебные воды, – ответил я. – Древесина в нём теперь мёртвая, воли в ней нет. Тело само станет гнать её прочь, по кусочку, а на освободившемся месте нарастёт живая плоть. Воды этому помогут. Месяц пройдёт, другой, может, и побольше. Зато выйдет он отсюда человеком, а не поленом.

– Долго, – заметила Лиза.

– Да, – согласился я. – Зато наверняка. По мне, так размен честный.

Торговец приоткрыл веки. Взгляд у него поплыл.

– Барон… – губы его шевельнулись, и на этот раз они слушались куда лучше, чем поутру. Дерево больше не сковывало их. – Что ж это было, барон? Будто гора с меня сошла. Дышу, и не больно. Полгода так не дышал!

– Сидела в тебе хворь, Гордей Лукич. Я её убрал. Лежи смирно, не вставай. Сейчас отвезём тебя обратно, отлежишься.

Он скосил глаза на свою руку, на бурую кору поверх неё, на скрюченные пальцы, и лицо его дрогнуло. Я уж решил, что Гордей сейчас совсем потухнет, начнёт причитать из-за того, что восстановить его руку прямо сейчас мы не смогли.

Но торговец повёл себя иначе. Он пошевелил здоровой рукой, потрогал ею одеревеневшие пальцы, и по губам у него прошла слабая и кривоватая усмешка.

– А и ладно, – просипел он. – Рука худо-бедно гнётся, и на том спасибо. Я думал, весь в полено обращусь, как есть. По мне, так лучше с корявой рукой ходить, чем стоять в лесу пнём и ждать, когда дятел продолбит!

Я не сдержал ответной усмешки. Раз шутит, значит точно на поправку идёт. Жить будет. Такого голыми руками не возьмёшь.

За пазухой у меня завозился Пушок, высунул нос на свет и повёл усами, разглядывая лежащего торговца с явным неодобрением.

– Фу, Сева, ну и возню ты тут устроил! – проскрипел он у меня в голове. – Долго же ты в нём ковырялся. Зря меня не позвал. Я бы дал тебе подсказку, между прочим.

– Тебя только не хватало под рукой, – отозвался я мысленно. – Тут жизнь на волоске висела, а ты бы про орехи спрашивал.

– А чего ж не спросить? – нисколько не смутился он. – Сытая белка дурных советов не даёт. А вот голодная…

Договорить ему я не дал: прижал ладонью к груди, и он, обиженно засопев, нырнул обратно за пазуху.

Ярина тем временем поднялась на ноги, отряхнула колени и показала мне ту самую щепку, сердце паразита, что Лиза вынула пинцетом. Тёмный осколок дерева подрагивал у неё на ладони, будто не понял ещё, что рост его оборвался.

– Надо же, – пробормотала Ярина. – Сколько в одной щепке силы, и вся чужая. Я такой вязки прежде не встречала, – она поднесла осколок ближе к лицу, потянула носом и вдруг нахмурилась. – Слушай, Дубровский. А ведь оно не само по себе выросло.

Я насторожился. Так и думал. Ждал, что нечто подобное всплывёт.

– Поясни, – попросил я.

– Фамильяра вяжут, как и любую вещь, – сказала Ярина и медленно повертела осколок, разглядывая его со всех сторон. – И у всякого мастера своя рука. Я по узлам своих от чужих за версту отличу. Так вот, тут рука не моя и вообще не из наших мест. Тонко сделано, нарочно и назло! Чтобы росло в человеке тихо и долго, пока не съест целиком. Само такое не заводится. Это семя, Всеволод. И кто-то его посеял.

Я медленно поднялся, держась за шершавый ствол ближней сосны, и поглядел на спящего торговца другими глазами.

Древесина, прорастающая сквозь живую плоть. Чужая злая воля, запертая в малом куске дерева. Всё это слишком уж напоминало ту гниль, что сочилась из мёртвых стволов на землях Тенелиста, и ту установку, что мы с заклинателем подняли из тайника. Почерк был другой, тут Ярина права, и Тенелист так не вязал. Но и она, и я чуяли в этой щепке одну и ту же породу. Будто разные мастера учились в одной мастерской, у одного учителя.

– Ярина, – сказал я. – А ну, прислушайся к ней ещё. Фон от неё какой? На что похож?

Я смотрел, как она снова поднесла осколок к лицу и прикрыла глаза, и между бровями у неё залегла складка.

– Стылый, – проговорила она тихо. – Будто из могилы тянет. Я такой холод чую, когда захожу на гиблые земли, – глаза её распахнулись. – Погоди. Ты на что намекаешь, Дубровский?

– Пока ни на что. Просто складываю, что вижу, – я не хотел раньше времени сеять в ней тревогу, хотя сам уже понял многое. – Возьми эту дрянь себе, как просила. Только держи под крепким присмотром и не вздумай оживлять. А если оно вдруг шевельнётся само, без твоего указания, сразу беги ко мне. В любой час.

Ярина хмыкнула в ответ, но спорить со мной не стала. Она и сама почуяла, что игрушка ей досталась недобрая.

– Будь по-твоему, – обронила она и спрятала щепку в холщовый мешочек на поясе. – Под замок её посажу. А ты, Дубровский, у меня в долгу. Если бы не моя подсказка про сердце, ты бы его сейчас не откачал.

– Сочтёмся, – пообещал я. – За мной не пропадёт.

Мы подняли Гордея Лукича и обратно к санаторию повели его уже втроём. Идти ему было легче прежнего, дышалось свободно, хоть сил у торговца почти и не осталось, и он тяжело висел у нас на плечах.

Тишь всю дорогу держалась поодаль и косилась на мешочек у Ярины на поясе, чуя в нём ту самую стылость, что ей так не нравилась.

Дорога вышла неблизкой, и у меня было время подумать.

Если щепку и впрямь подсадили нарочно, то выходит скверная картина. Гордей Лукич не из этих мест. Он торговец, мотался по всей губернии и занозу мог поймать где угодно.

А приехал лечиться ко мне.

Случайно ли? Может, кто-то подослал мне такого больного нарочно. Чтобы я повозился с зачарованным деревом и показал, на что горазд? Проверка на прочность выходит. Будто кто-то решил пощупать, чего я стою, прежде чем взяться за меня всерьёз.

А следом за этой мыслью сама собой пришла другая.

Записка. «Ты за всё ответишь».

Дорогая бумага, незнакомый почерк, ни печати, ни имени. Я тогда счёл её пустой угрозой. А что, если это звенья одной цепи? Сперва пощупать, потом припугнуть, а после уж и ударить.

Зацепок пока нет, так что нет смысла думать об этом.

Но что-то мне подсказывает, что скоро зацепки появятся.

* * *

Гордея Лукича уложили в палату, Лиза осталась при нём с отварами, а я добрался наконец до крыльца своего поместья и опустился на верхнюю ступеньку. Сильно устал, поэтому сейчас мне хотелось просто посидеть так с закрытыми глазами и ни о чём не думать.

Но судьба, понятное дело, такой роскоши мне не дала.

– Барин! Всеволод Сергеевич! – через двор ко мне нёсся Данила, и по лицу его я сразу понял, что парень либо натворил что-то, либо, наоборот, чем-то страшно горд. – Гляньте, гляньте, что покажу!

Я приоткрыл один глаз.

Данила остановился передо мной. С тех пор как этот егерь вспыхнул белым пламенем в поезде и едва не спалил вагон, прошло уже порядком времени, и всё это время я понемногу учил его держать огонь в узде. Получалось у парня по-всякому. То он за неделю не мог высечь и искры, то вдруг подпаливал себе рукав на ровном месте.

– Ну, показывай, – разрешил я и сел прямее. Усталость усталостью, а бросать ученика на полпути я не привык.

Мой ученик набрал в грудь воздуха, зажмурился и вытянул перед собой раскрытую ладонь. Губы у него зашевелились, повторяя то, чему я его учил. Лоб покрылся морщинами от напряжения.

– Не дави, – подсказал я негромко. – Не выжимай его из себя силой. Огонь не любит, когда его неволят. Поманил – и жди. Помнишь, как я говорил? Прими его как птенца в ладони. Бережно.

Парень последовал моему совету, и тогда над его ладонью затеплился маленький белый язычок пламени. Он дрожал, кланялся то в одну сторону, то в другую, едва не гас, но держался. Держался сам.

– Вот, – севшим от волнения голосом проговорил Данила. – Видали, барин? Сам зажёг. И не жжётся ни капельки. И рукав вон цел.

– Молодец, – сказал я от души. – Долго держишь?

– Так в том и дело! – он расплылся в улыбке, не сводя глаз с огонька на ладони. – Раньше-то едва затеплю – и сразу гаснет. А нынче утром пять раз кряду зажёг, и каждый дольше прежнего держался. Вы говорили, на вхождение у меня минута уходит. Так вот, уже не минута. Я нынче с трёх вдохов его зову.

Огонёк качнулся и погас, но Данила не расстроился.

– С трёх вдохов, – повторил я с уважением. – Хорошо идёшь, Данила. Куда быстрее, чем я думал.

Парень зарделся от похвалы, и хвалили его, видать, нечасто. Да только, на мою беду, похвала эта ему в голову и ударила.

– Эй, Тимоха, Грач! – крикнул он через двор, снова раздувая на ладони белый огонёк. – Гляньте, чего умею! Сам зажёг, без кресала!

Осадить его я не успел.

– Опять хвалится, – проворчали сбоку.

От поленницы к нам шёл Фома. И вид у егеря был такой, будто он целый день копил недовольство. Цапались Данила с Фомой не в первый раз. Я пару раз видел, что Фома недобро косится на парня, но не лез к ним, надеясь, что сами притрутся. Не притёрлись.

– Чего тебе, Фома? – Данила сжал кулак, и огонёк погас.

– Да тошно глядеть, вот чего, – хмыкнул Фома. – Барин с тобой нянчится, как с дитём малым. Почти каждый божий день тебя учат. А мы, простые, с зари до зари лес стережём. Ты тогда вагон спалил, едва людей не угробил, зато в любимчики попал. Везёт же зверушкам барским.

– Я не зверушка! – голос у Данилы сорвался.

– А кто ж ты? Барская забава. Огонёк на ладошке потешный. Цирк да и только!

Договорить Фома не успел.

Данила сжал кулаки, лицо у него пошло пятнами, и белое пламя полыхнуло разом, само собой. Метнулось у парня по плечу, лизнуло рукав и прыгнуло к сухой поленнице. Жар обдал мне щёку.

Я вскинул руку, перехватил пламя своей силой и придавил, прежде чем оно успело заняться всерьёз. Вернул огонь Даниле в ладонь. На рукаве у парня остался обугленный след, на поленнице чернела подпалина. Пахло палёной шерстью.

Вот теперь я поднялся на ноги, и усталость с меня как ветром сдуло.

– Фома, – я шагнул к егерю, и тот невольно попятился. – Ты и впрямь дурак, раз дразнишь человека, у которого огонь в кулаке. Сейчас загорелся его рукав. В другой раз загорится твоя башка, и тогда я тебя не успею выручить. Это раз.

Фома насупился, но смолчал.

– А теперь два, – голоса я не повышал, и от этого слова мои звучали только тяжелее. – Думаешь, я с парнем для забавы вожусь? Необученный огневик опасен для всякого, кто рядом. Для тебя в первую очередь. Я его учу держать своё пламя, чтобы оно однажды не спалило вас всех в постелях. Нечего зубоскалить.

– Так я ж не со зла, барин, – пробормотал Фома, разом сбавив тон. – Обидно стало. Мы спину гнём, а ему почёт…

– У каждого своя ноша, – отрезал я. – У тебя глаз да крепкая рука, у него огонь, с которым он и сам ещё не сладил. Языком чесать ступай в другое место. Уразумел?

– Уразумел, – буркнул Фома и, потоптавшись, убрался к поленнице.

Я повернулся к Даниле. Парень стоял красный, опустив голову, и ждал, что теперь влетит и ему.

– А ты не радуйся, что я за тебя заступился, – сказал я, понизив голос. – Ты тоже хорош. Чего огнём перед всеми размахался? Что доказать хотел?

– Так похвалили же, барин, – тихо отозвался он. – Вот и понесло.

– Понесло его! – усмехнулся я. – И посмотри, что из этого вышло. Полчаса назад ты легко огонь звал и сам же его гасил. А чуть тебя задели за живое, пламя само из рук вырвалось. Почему, как думаешь?

– Разозлился я, – вздохнул Данила. – Не сдержался.

– Вот именно. Пока ты спокоен, и огонь смирен. Слушается он то, что у тебя на сердце. Совладаешь с собой, совладаешь и с ним. А будешь кидаться на каждое злое слово, спалишь и себя, и того, кто рядом.

Данила покивал. Переварить сказанное мной ему было явно непросто.

– Простите, барин. И за рукав, и за то, что ссору поднял…

– Рукав дело наживное. А злость держи в кулаке, – я смягчился. – Ладно. С чем шёл-то? Ты ведь не огоньком хвастать через двор летел.

Парень вздрогнул, будто вспомнил наконец главное.

– А и верно! – заторопился он. – Вы учили примечать, кто по землям шастает. Так я приметил.

– Рассказывай.

– Недавно в деревню ездил за припасами. А там, у трактира, человек отирался. Чужой, не наш, по одёжке вроде городской. И всё к мужикам подсаживался, угощал да выспрашивал. Вроде как вами он интересовался. Спрашивал, как к вашему особняку попасть. Про людей ваших выспрашивал да про вашу ворожбу.

– О как! Интересно получается. А имени он не называл?

– Нет вроде. Он как меня углядел – сразу разговор свернул и ушёл. Будто почуял, что я за ним слежу. Но рожу его я запомнил. Худой, нос крючком, а пальцы в чернилах, как у писаря.

Пальцы в чернилах. Вот за это и стоит зацепиться.

Само по себе оно ещё ничего не значит. Мало ли любопытных шастает? Но уж как-то странно выходит. Всё это разворачивается одновременно с подсаженной щепкой и запиской на дорогой бумаге.

Вряд ли стоит это игнорировать.

– Спасибо, что доложил, – поблагодарил я Данилу. – Впредь, если крючконосый снова объявится, сам в драку не лезь. Тихо проследи, куда пойдёт, и мне сообщи.

– Сделаю, барин!

Я отпустил Данилу, но отдыхать уже времени не было. Вскоре мне доложили, что меня ищет Сухомлин. Не успел вернуться в особняк, а уже оброс делами.

– Владимир Кириллович, – кивнул я. – Зачем искали?

– По делу, барон. По важному делу! – он остановился, отдуваясь, и прижал свою папку к груди обеими руками, словно боялся, что я её отниму. – Помните наш с вами уговор? Аукцион. Так вот, я не сидел сложа руки, а считал, барон. Писал. И почти не спал! И всё, как вы велели, несу вам всё показать прежде, чем тратить хоть копейку.

– Похвально, – одобрил я. Это и впрямь было кстати. Сухомлин при всём своём ветреном виде дело знал и деньгами зря не сорил, в чём я не раз убеждался. – Садитесь рядом. Показывайте.

Мы расположились за столиком во дворе. Сухомлин разложил свои бумаги и принялся объяснять.

– Вот смета, барон. Зала под торги, свечи, помост, молоток, книга для записи лотов. Оценщика я уже нашёл надёжного, из Волгина, он за долю малую согласен дрянь под видом редкости не пропускать. Охрану к вещам приставим из ваших людей, чужим я тут не доверяю, – карандаш в его пальцах порхал над цифрами, подчёркивая то одну строку, то другую. – Свечей закупил вдвое больше обычного. На таком вечере полумрак нам не друг. Пусть всё сияет, пусть гость видит блеск и тянется к нему рукой! У человека, барон, как глаз загорелся, так и кошелёк сам собой раскрывается, проверено!

Я просматривал смету и невольно усмехался про себя. Считал Сухомлин и впрямь толково, лишнего не накинул и кое-где даже срезал. Из этого человека вышел бы отменный купец, родись он в другом сословии.