Текст книги "Дикие Чащи (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Я не стал тянуть и сразу зашагал к флигелю, где держали пойманного. Грач шёл рядом и коротко докладывал на ходу, а у меня за пазухой зашевелился Пушок, который успел залезть ко мне.

Последнее время эта белка практически не отходила от меня. Но докучал Пушок уже куда реже, так что я его не прогонял.

– Поймали лазутчика? – зазвучал он у меня в голове и высунул нос наружу. – Вот это славно! Давно у нас казней не было. Ты, Сева, главное, не миндальничай с ним!

– Никаких казней, – мысленно отрезал я.

– Ну хоть высеки, – не унимался Пушок. – Прутом, по-простому, чтоб запомнил, как по чужим землям шастать. Я бы и сам рядышком посидел, для острастки. Знаешь, как оно действует?

Вот… Только похвалил, что перестал надоедать, и он снова за своё. Как будто мысли материальны.

– Или отдай его Тишь! – предложил он без тени сомнения. – Она с утра голодная, я слышал, как у неё в брюхе урчало. И тебе хлопот меньше, и ей радость. Я тоже отвернусь, если брезгуешь смотреть!

– Нет.

– Ну хоть в погреб его, на хлеб и воду, – Пушок явно решил торговаться до последнего. – Недельку посидит в темноте, поскучает, сам всё и выложит. Я в таких делах толк знаю, поверь опытной белке!

– Помолчи, а, – велел я. – Сперва послушаю, что он скажет. А секут и на корм пускают сгоряча только дураки, которые потом сами не разберут, кого извели и за что.

Пушок обиженно засопел, нырнул обратно мне за пазуху и забормотал что-то про то, что в его прежние времена с лазутчиками не церемонились и весь край от того только крепче спал. Я не стал отвечать, что его методы и привели к тому, что оказался он в теле белки.

Флигель встретил меня жёлтым светом керосиновой лампы. Пленник сидел на лавке у дальней стены и при моём появлении вскинул голову. Я оглядел его с порога не торопясь.

Одет он был прилично, на городской манер. Тёмный сюртук, чистая рубаха, добротные сапоги. Худое лицо, нос крючком, а пальцы тонкие и нервные, с въевшимися в кожу тёмными пятнами. То ли от чернил, то ли от чего покрепче. Именно таким и описывал Данила того, кто отирался у трактира и выспрашивал про меня.

Никаких сомнений не осталось. Передо мной сидел тот самый крючконосый.

– Доброй ночи, – спокойно сказал я и придвинул себе табурет. – Меня зовут Всеволод Сергеевич Дубровский. Это мои земли, и взяли тебя на них без спросу. Так что давай по порядку. Кто ты и что ты делал в моём лесу?

Он заёрзал на лавке, облизнул губы и заговорил быстро, складно, словно ответ держал наготове.

– Простите великодушно, ваше благородие. Тихон Авдеевич я, из Волгина, при аптеке Свечникова помощником состою. А в лес ваш зашёл за травой, чисто за ней, и больше ни за чем. Немного собрал, для себя, продавать у меня и в мыслях не было, видит бог.

Говорил он гладко и при этом нет-нет да и стрелял глазами по сторонам. Я слушал и не верил ему ни на грош.

Аптекарь, который и впрямь забрёл в чужой лес за травой, держался бы иначе. Мялся бы, оправдывался сбивчиво, кланялся бы лишний раз. А этот сидел собранный, как пружина, и за смиренной личиной у него проступало что-то холодное и расчётливое. Так смотрит не пойманный с поличным простак, а человек, который прикидывает, насколько крепко его держат и далеко ли до двери.

– За травой, значит, – повторил я. – А чего же разрешения не спросил? Постучался бы, объяснился. Глядишь, и проводили бы тебя, где собирать дозволено.

– Так из-за пучка-то травы барина тревожить, – он развёл руками и заискивающе улыбнулся. – Совестно мне показалось, ваше благородие. Дело-то пустяшное. Вот, извольте сами поглядеть.

Он торопливо полез за пазуху, и Грач за моим плечом тут же напрягся и качнулся вперёд, но я остановил его коротким жестом.

Тихон Авдеевич вытащил тряпицу, развернул её на колене и показал мне содержимое. Внутри лежал пучок завядшей травы и пара грибов. Я скользнул по ним взглядом и убедился, что собрано всё с умом. Зверобой, тысячелистник, пара шляпок целебного гриба. Ничего лишнего или ядовитого.

Вот только травы эти ровным счётом ничего не доказывали. Набрать целебной мелочи мог любой, кому надо отвести глаза, а уж человеку с аптекарской выучкой и подавно ничего не стоило прихватить с собой нужный пучок для отвода подозрений.

– Травы хорошие, – согласился я и поднял на него взгляд. – А теперь скажи прямо, без виляний. Зачем ты у трактира мужиков моих выспрашивал? Про меня, про людей моих, про дорогу к поместью. И откуда ты на самом деле?

Тихон Авдеевич дёрнулся, отвёл глаза в сторону и уставился куда-то в угол.

– А расспрашивал… так это чтоб вам на глаза не попасться, барин. Слухи-то про вас разные ходят. Будто бы охотиться вы не велите, и лес рубить запрещаете, и вообще человек строгий. Вот я и думал, барин ни за что не разрешит травы рвать, осерчает ещё. Решил тишком собрать да тишком уйти. Глупо вышло, каюсь.

На каждый мой вопрос у него находился ответ, и каждый звучал почти убедительно. Почти. Беда крылась в том, что человек, которому нечего скрывать, не отводит глаза при каждом втором слове и не сидит, готовый сорваться с лавки при первом удобном случае.

Я поднялся с табурета. Доставать признание силой не собирался. Куда вернее было дать ему почувствовать себя в безопасности и тем временем спокойно проверить каждое слово.

– Допустим, поверю, – сказал я мягко. – Только проверить твои слова мне всё равно придётся, такой уж у меня порядок. А пока поживёшь у меня в гостевых покоях. Не как пленник, упаси. Как гость. Кормить тебя будут, поить, постель дадут мягкую. Посидишь день-другой, и если всё чисто, отпущу с миром да ещё и трав тебе на дорогу подкину.

Гость поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то острое, совсем не вязавшееся с обликом смиренного аптекарского помощника. Мелькнуло и тут же спряталось за угодливой улыбкой.

– Воля ваша, барин, – пробормотал он. – Как скажете.

Я кивнул Грачу и отвёл его в сторону, к выходу.

– Устрой его в дальней гостевой, что у лестницы, – велел я вполголоса. – Окно там высоко, не выскочит. И слушай главное. Чтобы рядом с ним постоянно кто-то дежурил, неотлучно, днём и ночью. Меняйтесь по очереди, но одного его не оставляйте ни на минуту, даже если будет проситься по нужде. Пока я не велю обратного.

– Сделаю, барин, – кивнул Грач. – Глаз с него не спустим.

Оставив гостя на попечение егерей, я вышел из флигеля и направился к поместью.

Проверить слова крючконосого можно было лишь в одном месте, в Волгине. Туда, к аптекарю Свечникову, и стоило послать человека. Беда в том, что Горенков, моя верная ищейка по таким делам, до сих пор торчал в столице у Оленского и вернуться мог не скоро. Пришлось обходиться тем, что есть под рукой.

Я нашёл Архипа на первом этаже поместья – повезло, что он еще спать не ушёл.

– Архип, дело срочное, – начал я, и мужчина резко открыл глаза.

Видно, его уже клонило в сон, а тут я явился.

– Что такое?

– С первыми петухами коней запрягай и поезжай в Волгин. Найдёшь там аптекаря Свечникова, при котором будто бы служит один человек, Тихон Авдеевич. Худой, нос крючком, пальцы в чернилах. Расспроси осторожно, без шума. Служит ли у него такой и что это за птица. А заодно пройдись и по другим аптекам на всякий случай, может, кто знает этого Тихона. Понял?

– Понял, барин, – Архип потёр глаза и закивал. – Свечников Тихон Авдеевич. Сделаю всё в лучшем виде.

– И вот ещё. Как разузнаешь, сразу к телефону и звони мне.

На этом день завершился. Мы оба отправились на боковую.

А вот проснулся я раньше него.

Архип уехал на рассвете, едва небо на востоке посерело. Я проводил его взглядом до поворота дороги, а после отыскал Грача, который сдавал ночное дежурство.

– Ну как там наш гость? Говорил ещё что-нибудь?

– Молчит, барин, – Грач поскрёб щетину на подбородке. – Со мной и парой слов не обмолвился. А вот ведёт себя чудно. Не спит почти, всё озирается по сторонам, к окну приглядывается, к двери. Чисто зверь в клетке, который только и ждёт, когда сторож зазевается, чтоб дать дёру. Я таких повидал. Сбежать он хочет, барин, нутром чую.

– Кто сейчас при нём?

– Данила пока что. Я парня предупредил, чтоб глаз не спускал, а если гость рыпнется, чтоб не геройствовал зря, а сразу… Ну, огнём. Припугнуть.

Я невольно поморщился. Сажать необученного огневика сторожить нервного лазутчика было всё равно что тушить пожар керосином. Оставалось надеяться, что до огня дело не дойдёт.

У меня за пазухой Пушок, напротив, заметно оживился, явно прикидывая, как славно полыхнёт флигель, если что пойдёт не так.

– Передай Даниле, чтоб огнём баловался только в самом крайнем случае, – велел я. – И лучше пусть кричит, зовёт подмогу, а не жжёт. Ясно?

– Ясно, барин. Передам.

Едва я отпустил Грача, как меня перехватил Сухомлин. Распорядитель нёсся ко мне через двор, прижимая к груди свою неизменную папку, и ещё издали замахал свободной рукой.

– Барон! Доброго утречка! А я вас обыскался, – зачастил он, отдуваясь. – Зала, барон. Главная зала, где торги вести. Идёмте, идёмте, покажу. Беда с ней.

Мы прошли в большой зал на первом этаже, где я думал принимать гостей. При свете дня запустение бросалось в глаза особенно ясно.

– Вот, извольте видеть, барон. Тут паркет вздулся, гостья каблуком зацепится и носом в пол, конфуз будет на всю губернию. Там потолок потрескался, штукатурка вот-вот посыплется прямо в бокалы с шампанским. Лепнину обновить надо, окна рассохлись, дует из них так, что свечи гаснут. А вот тут, поглядите, барон, – пятно на стене, вода когда-то протекла, и навеки след остался. Под золочёный вечер такая зала никак не годится. Стыдно гостей звать, право слово, стыдно.

Я прошёлся по залу сам, оглядел трещины и вздувшийся пол, проверил рамы. Распорядитель не преувеличивал: ремонт и впрямь напрашивался.

– Верно говоришь, Владимир Кириллович, – согласился я. – Зала в таком виде не годится. Что предлагаешь?

Хотя про ремонт он мне еще при первом предложении аукциона намекал.

– А я уж всё обдумал, барон! – Сухомлин расцвёл и зашуршал бумагами. – Бригаду я присмотрел толковую. Завтра поутру рабочих пригоню, за неделю управятся. Паркет перестелют, потолок выровняют, лепнину подновят. Аккурат к аукциону зала засияет.

Я слушал его вполуха, потому что в голове у меня уже сложилась мысль куда шире одной залы.

– А знаешь что, Владимир Кириллович, – проговорил я медленно. – Чего нам мелочиться с одной залой? Давай-ка приведём в порядок всё поместье разом. К аукциону. Раз уж взялись.

У Сухомлина отвисла челюсть. Он замер с поднятым карандашом, моргнул раз, другой, и явно решил, что ослышался.

– Всё… Всё поместье, барон? – переспросил он осторожно. – Это ж не неделя выйдет. Это ж…

– Послушай, – я обвёл рукой потрескавшиеся стены. – Всё это время мы расширяли только санаторий. Лечебница росла, обрастала корпусами, и расти ей ещё долго. Я задумал разделить её по секторам, под разные недуги, так что одна перестройка там сменит другую. А поместье моё всё это время чинили кое-как, по нужде. То тут протечёт, то там треснет. Вот как с этой залой. Латаем дыру, ждём следующей. Так и живём.

– Оно, конечно, так… – осторожно поддакнул Сухомлин, ещё не понимая, к чему я клоню.

– А времени у нас до аукциона довольно, – продолжил я. – И лес под рукой, а это живое подспорье, какого ни у кого больше нет. Так зачем латать по углам? Позовём большую бригаду, сделаем разом и на совесть. Чтоб дом стоял как влитой, а не сыпался по кускам.

Распорядитель замялся, потёр пальцами друг о друга. Не то чтобы мне было нужно его разрешение… Но перед началом работ следовало удостовериться, что будет бригада, которая сможет довести всё до ума. Поскольку каким бы хорошим строителем ни был лес, но он делает лишь основу. А обои производить он не умеет. Как лепнину и прочую отделку.

– Барон, дело-то хорошее, спору нет, – проговорил он осторожно, понизив голос, будто сам себя боялся спугнуть. – Только ведь денег на такое уйдёт прорва. Целое поместье от подвала до крыши… Это вам не залу подлатать. Бригады большие нынче дороги, материал, опять же, кусается, а ежели делать на совесть, то и подавно. Я-то привык каждую копейку на счету держать, оттого и беспокоюсь.

– За то тебя и ценю, Владимир Кириллович, – ответил я. – Но деньги найдутся. Санаторий за лето принёс хорошую прибыль и приносить не перестаёт, койки у нас не пустуют. А с круглогодичными поставками трав в город у меня и подавно будет чем платить, тут расчёт верный. Так что я решил твёрдо: сделаю поместье таким же живым, как санаторий. И тогда, попомни моё слово, ни одна протечка этому дому будет уже не страшна. Дом, который чинит себя сам, не клянчит у хозяина денег каждую осень.

Сухомлин сглотнул. Конечно, ведь про живой санаторий по округе ходили слухи один другого чуднее, и распорядитель, как видно, не вполне понимал, во что именно ввязывается. Но всё же прижал папку покрепче к груди и закивал.

– Воля ваша, барон, – проговорил он. – Живым так живым. Вам виднее.

Решение я принял и тянуть с ним не стал. Начать решил с самого нужного: с первого этажа и подвала, где залегали кухня, некоторые комнаты, погреб, кладовые и та самая зала.

Я созвал Степана, свободных охотников и всех других, кто был под рукой. Потом велел им вынести наверх всё, что только можно сдвинуть с места: мебель, утварь, посуду, припасы из кладовых.

Чем раньше начнем, тем лучше. Тогда завтра бригада сможет нормально начать работу.

Поднялась суматоха. Степан носился по кухне, причитая над каждым горшком, и совал охотникам в руки то связку лука, то кадушку с соленьями, наказывая держать бережнее. Грач с товарищами таскали вверх по лестнице тяжёлые столы и сундуки, обливаясь потом и беззлобно переругиваясь на поворотах. Кто-то уронил стопку медных тазов, и грохот разнёсся по всему дому, а Степан схватился за голову так, будто рухнул сам потолок. Работа кипела, и через пару часов нижний этаж стоял пустой и гулкий, выметенный подчистую.

Когда последний сундук уволокли по лестнице, я отослал людей подальше и остался внизу один. Положил ладони на старые половицы, закрыл глаза и потянулся к лесу.

Поместье стояло на земле, что давно сделалась частью меня самого, и фундамент его покоился на корнях, до которых я мог дотянуться волей.

Я позвал их, и лес откликнулся. Сперва глухо, издалека, а после всё ближе. Под полом зашевелилось, заскрипело, и сквозь щели в половицах поползли тонкие живые корни. Они оплетали рассохшиеся балки, входили в трещины камня, прошивали старую кладку насквозь и стягивали её, словно крепкие жилы. Гнилое дерево осыпалось трухой, а на его месте нарастало молодое, плотное и тёплое.

Я вёл эту работу не торопясь. Где половица прогнила насквозь, корень подменял её собой и застывал гладкой свежей доской. Где балка просела под тяжестью лет, лес подпирал её снизу и выпрямлял, не давая дому скрипнуть. Вздувшийся в зале паркет опал и лёг ровно, трещина на потолке затянулась, будто рана под умелой рукой, а водяное пятно на стене растаяло, вытесненное живым теплом изнутри.

Дом отзывался на мою волю, как отзывается лес, и я чувствовал каждую его балку, каждый камень так же ясно, как чувствую собственные пальцы.

Я опустился в подвал, где была лаборатория трав, и проделал то же самое там. Сырые каменные стены, по которым годами полз грибок и сочилась вода, ожили под моей силой. Корни заполнили каждую щель, выпили лишнюю влагу до капли, и камень срастался заново, гладкий и сухой. Низкие своды, что прежде давили и грозили обвалом, теперь держались на живой древесной оплётке крепче всякого железа.

Воздух, ещё недавно затхлый и промозглый, понемногу делался свежим, и по подвалу разлился запах живого дерева и молодой смолы. Там, где раньше темнели пятна плесени, теперь тянулись ровные тёплые жилы, и весь подвал будто обхватили изнутри бережные руки.

Затем пришёл черед винного погреба, который отремонтировал Архип. Там я лишь немного подновил пол и стены.

Работа эта забрала немало сил. Когда я поднялся обратно наверх, ноги мои налились тяжестью, а в плечах копилась знакомая глухая усталость. Зато первый этаж и подвал стояли обновлённые, крепкие, и дом подо мной дышал ровно и спокойно, как дышит здоровое живое существо.

Рабочим бригадам останется лишь отделка и прочие мелочи. С этим они быстро управятся. А я еще наберусь сил и доделаю остальные этажи, пристройки и забор.

Ух, тяжелая предстоит неделя! Но… после неё поместье будет не узнать. Впрочем, первый результат можно оценить уже сейчас.

Я собрал людей посмотреть на работу. Степан спустился первым, замер на пороге кухни и онемел. Старая закопчённая кухня преобразилась до неузнаваемости. Ровные тёплые полы, гладкие стены, новые крепкие балки под потолком – и нигде ни единой трещины, ни пятна сырости.

– Барин… – выдохнул он наконец, водя ладонью по гладкой стене, будто не веря собственным пальцам. – Да это ж… Кухня моя как новая! Лучше новой! И не дует нигде, и сухо, и плесенью в углу больше не пахнет. Я тут уж месяц с тазами под капелью воюю, под каждую течь свой горшок подставлял, наизусть их знал. А вы за пару часов всё и поправили разом.

– Воюй теперь с чем другим, Степан, – усмехнулся я, опираясь плечом о косяк. – Эта кухня тебя переживёт, а может, и внуков твоих.

Степан только головой качал, обходя кухню по кругу, и заглядывал в каждый угол, как ребёнок, которому подарили невиданную игрушку. Он постучал костяшками по новой балке, прислушался к гулкому звуку, потрогал ровный пол носком сапога и вдруг тихо рассмеялся от чистой радости.

И в эту самую минуту в углу кухни задребезжал телефон. Один аппарат стоял у меня в кабинете, а второй здесь, на кухне. Во время перестройки лес бережно огибал все провода, а потому телефон не пострадал.

И сейчас он надрывался так, будто на том конце провода случился пожар. Я шагнул к аппарату и снял трубку.

– Дубровский слушает.

– Барин! – голос Архипа в трубке звенел от волнения и едва пробивался сквозь треск линии. – Барин, это я, из Волгина. Насилу дозвонился.

– Говори, Архип. Что разузнал?

– Барин, дело тёмное, – зачастил он. – Этот ваш Тихон Авдеевич ни у какого аптекаря не служит. Ни у Свечникова, ни у кого другого. Я весь Волгин обошёл, во все аптеки заглянул, всех расспросил. Нет такого помощника нигде и никогда не было.

Я молча сжал трубку. Этого, в общем-то, я и ждал. Складная сказка крючконосого расползалась по швам.

– И это ещё не всё, барин, – Архип понизил голос, и в нём проскользнул страх. – Самое главное: я ведь, как вы и велели, к Свечникову пошёл. Так вот, тот самый аптекарь этого человека прекрасно знает. По имени-отчеству признал сразу, едва я описал. И как услышал, что тот у вас гостит, так в лице переменился. И велел вам передать слово в слово, барин. Сказал, если этот человек всё ещё у вас, под вашей крышей, то ждите большой беды. Но какой именно – не сказал.

Связь оборвалась, и я медленно опустил трубку на рычаг, а затем обернулся к Грачу, который как раз заглянул на кухню подивиться обновкам.

– Грач, – проговорил я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. – Кто сейчас дежурит при госте? Прямо сейчас.

Грач на мгновение задумался, прикидывая, чья нынче смена.

– Так Фома, барин, – ответил он. – А что такое?

– Бегом к нему! – рявкнул я и сорвался с места первым.

Глава 21

Я бежал по лестнице через две ступени. Свечников не из тех, кто бросает слова на ветер – мы уже были знакомы раньше. Бывало, он у меня лекарственные травы тоже закупал, у меня не было повода ему не доверять. И раз он сказал «ждите большой беды», значит, что-то и в самом деле может случиться, причём в любой момент.

Да я и через Круг Тишины чувствую, будто неладное что-то началось. Словно у нашего гостя появились дурные мотивы. Да, именно появились. В противном случае я бы прочёл его намерения сразу.

Выходит, раньше он каким-то образом скрывал от меня свои мысли. Либо хорошо обучен, либо владеет какой-то магией или оружием, которое не даёт мне прочесть его мотивы.

Грач топал за мной следом, на ходу готовя охотничий нож.

Дальняя гостевая распахнута настежь. Надо же… Значит, решил в окно не прыгать. Рванул через дверь. Интересно только, почему он решил сбежать именно сейчас?

Должно быть, услышал, что мы приближаемся. Либо специально подобрал удобный момент, надеялся скрыться до того, как я узнаю правду от Архипа.

Но ему не повезло, Архип уже всё доложил.

Фома, которому было велено охранять лазутчика, сидел на полу у косяка, привалился спиной к стене. Я присел рядом, тронул его за плечо. Егерь замычал, повёл головой, и под пальцами у меня тёплой струйкой скользнула кровь, что сбегала от виска к скуле. Грудь его поднималась ровно. Ранен, но живой.

– Барин… – он разлепил веки, поймал меня мутным взглядом и тут же подобрался, заскрёб сапогами по полу, силясь встать. – Ушёл он, барин. Стонать начал, за грудь хватался. Изображать стал, будто помирает. Я и нагнулся, дурак, поглядеть. А он меня чем-то по виску…

– Лежи, – я придавил его ладонью к стене. – С твоей дуростью разбираться потом будем. Куда ушёл этот гад? Ты разглядел?

– Не разглядел. В глазах потемнело, и поплыл я…

Толку с Фомы сейчас не было никакого. Я прикрыл глаза и потянулся к лесу. Вроде не первый день работает. Это ж надо было так опростоволоситься!

Я обратился к Кругу Тишины, направил своё зрение сразу ко всей земле. Разлился по корням и тропам, по дремлющим стволам, и поместье развернулось передо мной изнутри.

Нашёл!

У восточной опушки металась чужая искра, колючая и холодная, и тянуло от неё знакомым могильным сквозняком. Тем самым, что шёл от щепки, закрытой у Ярины в мешочке.

Тихон.

Я ждал, что он кинется к воротам, к дороге, прочь с моей земли. Так поступил бы всякий, кто спасает свою шкуру. А этот уходил в другую сторону, вглубь, к тёмному ельнику, за которым бил из-под камней родник. Тот самый, что наполнял водой купальни санатория.

Проклятье… И зачем он туда направился?

Шкура своя ему, выходит, дешевле дела, ради которого его прислали.

– Грач, поднимай людей – и все за мной, к восточному роднику, – бросил я, уже срываясь с места. – Фому не трогай, пусть оклемается.

Я ринулся вниз по лестнице, перемахивая разом через несколько ступеней. Грач сорвался следом, на ходу подзывая людей.

Обновлённый первый этаж пружинил под сапогами свежим деревом, и дом отзывался на каждый мой шаг, живой и тёплый. Я вылетел во двор и направился к восточной опушке.

На бегу мысли сами выстроились в ряд, и сложилось наконец то, что не давалось мне все эти дни.

Вот почему я не учуял в нём беды, пока он сидел у меня в гостях. Круг Тишины тогда молчал. Сознание этого человека я читал с трудом, через какую-то муть, словно кто-то завесил его изнутри. Намерений не разглядеть. Я списал это на хорошую выучку, оттого и держал при нём караул да ждал вестей из Волгина.

Но всё оказалось иначе.

Теперь я понимаю. Он протащил сюда что-то. Какую-то дрянь, которую ни я, ни мой лес почувствовать не могли.

И дрянь, что он нёс, лежала запечатанной и поэтому молчала. Стылым холодом от неё не тянуло, пока держалась печать. А как только он печать эту сорвал и решился пустить заразу в ход, муть с него сошла разом. Вот теперь-то я прекрасно чую, ЧТО он притащил на мою землю.

И ведь обыскивали… Значит, то, что он принёс, невозможно было обнаружить без его желания. Обученного человека ко мне прислали, и обставили всё на совесть. Аптекарь так не работает.

Ладно, разберусь ещё… Сейчас надо догнать!

Я потянулся к лесу на бегу и показал ему образ врага. Дал приказ остановить.

Ближе всех к опушке бродил Мох, и зов мой подхватил он. Я почувствовал, как дух-лось рванул наперерез, тяжёлый и быстрый, ломая грудью подлесок.

Сейчас перехватит.

Но за миг до того, как дух вышел на беглеца, нашу связь захлестнул испуг. Мох остановился на полном скаку, всхрапнул, замотал рогатой башкой и попятился. Холод, что нёс на себе Тихон, отбросил даже его.

– Стылым тянет. Не могу пойти туда, друид. Словно… мертвечиной веет, – донеслось от него глухо, через силу.

Гнать старого духа на эту дрянь я не стал. Раз уж мох испугался, то и люди там ничего сделать не смогут.

У одного меня есть хоть какой-то шанс.

Я ускорился. Ельник расступился, и я выскочил к роднику.

Тихон стоял над самой водой. В руках он рвал зубами и пальцами тёмный просмолённый свёрток, и из прорехи сыпалось в горсть что-то мелкое, как труха.

Семена.

Те самые, одной породы с щепкой, что сидела в Гордее Лукиче и едва не свела торговца в могилу. Целая горсть. И он заносил эту горсть над родником, чтобы пустить заразу в воду.

Дальше всё решалось в один удар сердца.

Если кинусь на него, он успеет разжать кулак. Зараза попадёт в родник, а оттуда в купальни, к Гордею, к каждому, кто лёг в мою воду лечиться. И в лес, в корни, в самую землю.

А я даже не могу знать наверняка, что эти семена могут сделать.

Я ударил волей в землю под чащей. Корни вспороли дёрн, поднялись частоколом вокруг родника и сомкнулись над ним куполом, отрезая воду от чужой руки. Тихон взвыл от досады. Сыпать в родник было уже поздно, и семена его упали на сомкнутые корни и траву под ними.

Они коснулись живого дерева и зашевелились.

Вот теперь я понял, отчего отпрянул Мох. Эта дрянь была живой. Мёртвая щепка в Гордее слушалась меня покорно, а семена рвались прорасти в первом, до чего дотянутся, голодные и злые. Корни под ними почернели на глазах, кора пошла бурыми трещинами, и стылым холодом повеяло так, что у меня свело зубы и заломило в висках.

Приказ тут не годился. Воли в семенах было хоть отбавляй, и она была чужой. Остаётся уничтожить их грубой магической силой.

Я не стал щадить ману. Ударил очищающей магией, которой обычно гоню отраву из крови и яд из дерева. Теперь моя задача – выжечь заразу из моей собственной земли.

Семена скрючивались, чернели и осыпались золой, а следом обугливались и корни, в которые они успели впиться. Пришлось часть своих растений уничтожить – иначе никак.

Но этот трюк я почувствовал на себе, он отдался острой болью в висках. Лес до сих пор неумолимо напоминал о нашей связи.

Краем сознания я почувствовал, как Тихон метнулся прочь.

Лес потянулся было за ним. Корень взметнулся из-под земли, хлестнул беглеца поперёк спины, рассёк сюртук и тело под ним. Тихон качнулся, устоял и захромал дальше, к меже моих владений. Удержать его я не мог. Вся моя воля уходила на защиту родника. Отпусти я заразу хоть на миг, и она прорастёт глубже, дотянется до воды.

Я выбрал землю и людей. Лазутчика отпустил.

У самой кромки хватка леса ослабла совсем, корни там реже и тоньше, и Тихон перевалил за межу. Холодная искра его мигнула на краю моего чутья и пропала.

Ушёл.

Зато под родником всё стихло. Я разжал хватку, лишь когда убедился, что от семян осталась одна зола, а живая вода под куполом корней чиста.

Подбежал Грач с охотниками. Встали полукругом, выставив оружие, да только драться было уже не с кем.

– Ушёл за межу, – проговорил я, переводя дух. – По воде ударить хотел, я не дал. Берите коней, ступайте по следу. Он ранен, кровит, далеко не уйдёт. Только за межой лес мне не подмога, так что без геройства. Найдёте – вяжите и волоките сюда. Нет – ближе к ночи возвращайтесь назад.

Грач кивнул, развернулся и увёл людей.

Я остался сидеть у чистого родника. Заразу остановил, воду уберёг. А лазутчик ушёл, и кто его прислал, я по-прежнему не знал.

Мог только догадываться.

* * *

Тихона мы так и не достали. Охотники вернулись к ночи ни с чем, а через день пришла весть из соседнего уезда. Человека с разорванным боком и чернильными пальцами видели на тракте далеко от моих земель, он уходил всё дальше, прочь от Поволжья. Гнаться за ним по чужим губерниям смысла не было. Ушёл.

Зато беду от воды я отвёл, и это главное. Гордей Лукич отлёживался в купальне и день ото дня сбрасывал с себя мёртвую кору. Семена сгинули в золе, родник остался чист.

Две недели до аукциона прошли в трудах. Я доделал поместье, как и задумывал. Дом ожил весь, от подвала до конька крыши, и теперь чинил себя сам. Рабочим оставалась только отделка, проводка и трубы.

Санаторий я начал кроить на лад, что посоветовал Гладышев, по недугам и по корпусам. Сам профессор должен приехать чуть позже.

Горенков так и не вернулся. Телеграммы от него приходили скупые и тревожные. Оленский пустил его по новому следу, всё глубже в петлю подставных, и обещанное письмо с подробностями где-то застряло в пути.

Так или иначе, правду я узнаю уже очень скоро. Слишком уж много проблем навалилось на мои земли. И кто за всем этим стоит – чёрт разберёшь.

К субботе всё было готово. Настал вечер аукциона.

Зала теперь сияла. Свежая лепнина, начищенный паркет, ряды свечей в шандалах, бархат на помосте и оценщик из Волгина при книге и молотке. Гости съезжались с самого заката. Барон Куликовский сразу прикипел к витрине со старым оружием, Яролов выспрашивал про книжный лот, дамы из лучших домов разглядывали друг друга пуще всякой диковины. Нефёдов сиял в первом ряду, и Сухомлин вился вокруг него, как и было велено.

Всё идёт по плану. По крайней мере, пока что.

Я хозяйничал, кивал, улыбался, а сам через Круг Тишины держал в уме весь зал разом. Три десятка сознаний, ровный гул, и среди них я выискивал одно. То, ради которого всё затевал. Норов до сих пор не объявился.

Я понимал, как опасен этот план. Есть ощущение, что мы пытаемся заманить друг друга в ловушку. Но я сейчас на своей земле и меня окружают союзники.

Однако… Есть и у врага преимущество.

Здесь, на глазах у всей губернии, я не могу в открытую вступать в схватку. И свою силу придётся ограничивать, чтобы не навредить другим дворянам.

Степан протиснулся ко мне сквозь толпу, сунул в руку сложенный листок.

– Барин, с телеграфа. Срочное, от Горенкова.

Я развернул.

«Школа одна. Северная с заморским корнем. Над этими колдунами один хозяин. Норов из них же. Берегитесь».

Теперь всё сошлось. Та же рука, что собрала дестабилизатор и отравила глаза Гольцову, посеяла и семена под моей крышей. А тянулась она к тому хозяину, которому кланялся и сам Тенелист.

Тенелист затаился. И наконец я выяснил, что кто-то стоял над ним.

Врагов оказалось больше, чем я думал. И многие из них связаны между собой.

И в этот самый миг через Круг Тишины я ощутил неприятную стылую ауру. Повеяло тем самым могильным холодом, что я уже ощущал у родника. Где-то на краю леса дёрнулась и зашипела Тишь, почуяв ту же мерзость. Холод просачивался в залу через двери.

– Севастьян Лаврентьевич Норов! – звонко объявил распорядитель.

Гул голосов на миг стих. В распахнутые двери, в свет сотни свечей шагнул человек, и я наконец увидел того, кто слал мне угрозы и сеял заразу под моей крышей.