Текст книги "Дикие Чащи (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

А вот на это точно стоит обратить внимание.

Я не стал тратить время и направился в подвал – к будущей стражнице своих земель. Янтарные глаза Тиши уставились прямо на меня. Вернее, на мою руку. На то, что было у меня в кулаке.

Она подобралась поближе ко мне, без шипения или агрессии. Скорее… с интересом.

– Ярослав, – позвал я, не двигаясь. – Что думаешь?

Бывший Полоз возник в дверях бесшумно, как умел только он. Его собственные змеиные зрачки сузились, скользнули с меня на василиска и обратно.

– Она чует, – заключил он. – В камнях. Живое. Старое. Ей хочется ближе.

Я медленно убрал руку за спину. Тишь качнулась следом, не отрывая взгляда от моего кулака, и снова замерла.

Живое, значит? Об этом я уже догадался. То существо столетиями поглощало людей. И пятьсот лет чужих жизней не исчезают бесследно даже после смерти. Куда-то же они делись. С этими камнями стоит быть осторожнее. И что-то мне подсказывает, что Тишь к ним подпускать нельзя.

Я ссыпал камни в шкатулку и повернул ключ. С этим придётся разобраться. Только не сегодня.

* * *

В Тумалинский особняк я выбрался лишь через три дня. Мне нужно было время, чтобы привести себя в порядок, а заодно получить документы у нотариуса.

Даже несмотря на то, что кровожадного барона и древнего чудовища уже нет в живых, неприятная атмосфера всё равно исходила от этого проклятого строения. Ничего. Уж я-то придумаю, как тут всё изменить на свой лад, а затем извлечь пользу из новых земель.

Виктор шёл рядом, и знакомые места его явно напрягали. Здесь он когда-то отрабатывал свой год ловчим у Тумалина, и ничего доброго эти воспоминания ему не несли.

– Какая мрачнота, – брюзжал Пушок из-за пазухи, куда забрался ещё в повозке. – Покойник и при жизни-то имел паршивый вкус, а теперь тут стало ещё хуже. Фи! Снеси тут всё, Сева, и построй заново.

Вскоре мы оказались в трофейном зале. Это место я хорошо запомнил. В прошлый раз, когда мы вытаскивали отсюда людей из подвала, было не до разглядывания, но кое-что врезалось мне в память намертво.

Внутри всё располагалось как при покойном хозяине. Рогатые черепа по стенам, выцветшие шкуры, пожелтевшие кабаньи клыки на бархатных подложках. И между ними висело то, на что в прошлый раз я старался не смотреть слишком пристально. Но сегодня посчитал необходимым изучить странную коллекцию Тумалина.

Человеческие лица. Тонкие, как пергамент, натянутые на деревянные болванки. Видимо, эта кожа когда-то принадлежала жертвам барона.

Только сейчас я на эти лица смотрел совершенно иначе. Особенно знакомой мне показалась кожа на последней болванке. Там висело лицо, которого я не должен был узнать. И всё же узнал.

Серая кожа чем-то была похожа на старый пергамент, который снимали и натягивали не один раз. Тонкие морщины у того места, где должны быть глаза.

– Всеволод, в чём дело? – напрягся Виктор. – Ты чего так уставился на эту… дрянь?

– Нашёл старого знакомого, – заявил я.

– Что? – оторопел охотник.

– Это не просто лица, Виктор. Это – маски. И я знаю человека, который уже давно ими пользуется…

Глава 13

Да, видел я уже эти маски. И Виктору рассказать правду можно. По крайней мере, он – один из тех людей, кому я могу доверить этот секрет.

– Это маски, Виктор. И я знаю того, кто ими пользуется, – повторил я.

Охотник подошёл ближе. Он разглядывал кожаную личину так, словно прикидывал расстояние до зверя перед выстрелом.

– Договаривай, – сказал он.

Я собрал то, что крутилось в голове последние минуты, и выложил по порядку. Так привык: сначала строишь цепочку для себя, потом отдаёшь собеседнику, уже очищенную от лишних звеньев.

– Тенелист не дряхлый старик, каким его считают. Я видел его настоящее лицо. Кожа как пергамент, в складках, а глаза живые, молодые. Твой брат говорил то же самое.

Виктор кивнул. Про разговор с Павлом он помнил не хуже меня.

– С таким лицом в приёмную залу не пройдёшь, – продолжил я. – И не сядешь за стол к графу. Даже мимо стражи на тракте не пройдёшь. А Тенелист ходит среди людей. У него есть второе имя, второй дом, вторая жизнь. Я понял это ещё после разговора с Павлом. И был лишь один вопрос: как он прячет то, что при помощи пудры и шляпы не спрячешь?

Я указал взглядом на болванки и продолжил.

– Вот как. Тумалин снимал кожу с тех, кого держал в подвале. Выделывал, натягивал на дерево, как сапожник тянет голенище на колодку. А Тенелисту нужна была именно такая работа. Чужое лицо, тонкое, живое на вид. Другими словами, маска.

В зале повисла тишина. Где-то под потолком скрипнула рассохшаяся балка.

– Получается, эти двое работали в паре, – медленно проговорил Виктор. – Живодёр поставлял товар. А тот, второй, носил.

– Похоже на то. Тумалин таскал людей из деревень. Но закупать у него лица Тенелист начал, скорее всего, совсем недавно. Лишь после того, как умер мой отец, – заключил я. – Когда тёмный маг появился в этих землях. Другими словами, в начале этого года.

– И ведь сколько он за собой Павла таскал… Так, Всеволод! Нам нужно кое-что понять. Где он сейчас? – разгневался Виктор. – Ты говорил, что Тенелист истощён. Ослаб. Значит, самое время его взять. Пока зализывает раны, я его найду. Если хочешь, сам попробую его добить.

– Не найдёшь, – сказал я. – Сядь и подумай головой.

Он перевёл на меня взгляд, но я не дал ему себя перебить.

– У него есть второе имя, которого мы не знаем. Второе лицо, которое мы теперь опознаем разве что при большой удаче. Он истощён и затаился, а значит, не высунется месяц-два. А может, и полгода. И что ты будешь делать? Сорвёшься в губернию, начнёшь опрашивать дворян по приёмным, и через неделю весь Волгин будет знать, что охотник Дубровского ищет тёмного мага. Тенелист услышит об этом раньше графа. И начнёт действовать ещё более аккуратно. Тогда мы его точно никогда не найдём.

– Я ждать умею, – вздохнул он. – Ну да ладно. Будь по твоему, Всеволод. Дело говоришь, спешить точно не стоит.

Личину я снял с болванки сам. Лёгкая, тоньше перчатки. Имеет смысл сохранить её на всякий случай. Возможно, в будущем пригодится.

– Фу, какая мерзость! – Пушок завозился за пазухой и высунул нос. – Сева, ты эту дрянь домой потащишь? Я рядом с ней спать не лягу. У меня тонкая натура!

Закончив с трофейной комнатой, мы двинулись дальше.

Обошли весь особняк вплоть до чердака. И в итоге я всё равно решил пустить его под снос. В целом дом в хорошем состоянии, но его стены насквозь пропитались омерзительной аурой бывшего владельца. Учитывая, какие здесь вещи раньше творились, лучше уже выстроить здание заново.

– Снести, – согласился Пушок, осматривая окрестности с моего плеча. – И землю солью присыпать. Тут даже мох расти постыдится.

В кои-то веки я был с белкой одного мнения.

Земли покойного я объехал за остаток дня.

Осматривал по дороге хозяйство, а не виды. Где пашня, где покос, сколько дворов, какой доход выходил с этих дворов при Тумалине и сколько можно получить, если на народ не давить. Три деревни, мельница на запруде, заброшенная лесопилка. Земля небедная, только запущенная. Бывшего хозяина больше интересовала охота на людей, а не доход.

Вскоре мы съехали с тракта в лес. И он, как ни странно, снова меня узнал.

Здешняя чаща уже однажды перешла на мою сторону. Когда я лез к Тумалину вытаскивать своих людей. А теперь ещё благодаря мне и та древняя тварь исчезла. Лес принял меня окончательно.

Я мысленно прикинул карту своих земель.

Пять регионов держал я до сегодняшнего дня, считая и те, что отбил у Тенелиста. Только они ещё не очищены от влияния тёмного мага.

Теперь же под моим контролем ещё и Тумалинские земли. Плюс между моими владениями тянется ещё кусок чащи, ничей, бесхозный. По новым документам он автоматически переходил ко мне.

Связать всё это вместе – и пять моих регионов обратятся в семь. Может, и в целых восемь, если дотянуть до дальней гряды.

Радоваться, впрочем, я не спешил. Больше леса означало больше земли, которую придётся держать. Каждый новый край прибавлял мне границу, новый рубеж. Но в одном мне повезло. Участки Тумалина лежали дальше от Поволжской аномалии, чем мой дом, и монстрам сюда ходу не будет.

В первой же деревне меня узнали. Бабы, завидев барина с охотником, сперва шарахнулись к плетням, но кто-то из мужиков пригляделся и ахнул:

– Дак это ж он! Который наших из подвала-то вытащил!

И двор переменился. Мужики стянули шапки. Мальчишки протолкались вперёд и встали, разглядывая шрам Виктора с откровенным восторгом.

Кланяться я никого не просил, но остановить их было уже невозможно. Хорошо, что я уже успел заработать здесь себе имя. Люди, которые помнят, кто им помогал, работают лучше, чем те, кого держат в страхе.

Радость портил один человек. Он вышел из крепкого дома под тёсовой крышей, единственного на всю деревню, и шёл к нам неторопливо, давая понять, кто тут поставлен главным. Кафтан добротный, на пальце поблёскивал перстень.

– Барин новый, стало быть, – сказал он, не кланяясь. – Дубровский. Слыхали.

– А вот я про тебя не слыхал, – ответил я. – Как звать?

– Кузьмой кличут. Тутошний староста, уже третий год, – он обвёл рукой деревню. – Ты, барин, людям-то головы не кружи. Они тебе сегодня кланяются, а хозяйство вести – это тебе не из подвалов народ таскать. Тут порядок свой, заведённый. Мужик у нас тёмный, его в строгости держать надо, не то разбалуется. Я к тому, что хлопоты ты с этой землёй огребёшь. Большие хлопоты.

Толпа притихла. Двое мужиков переглянулись и попятились. Этого старосту тут явно знали и побаивались.

Вот ведь зараза…

Под видом заботы о новом барине он вбивает людям одну простую мысль: при Дубровском станет хуже, держитесь меня.

Приём старый, и я прекрасно понимаю, почему он так поступает. Человек, который теряет тёплое место, первым делом пугает нового хозяина хлопотами. Только вот староста трёх нищих деревень не наживёт ни перстня, ни тёсовой крыши. Значит, был у этого человека какой-то другой источник дохода.

А какой доход водился при Тумалине, который занимался кражей людей?

Теперь-то всё понятно.

– Третий год, говоришь, старостой служишь, – хмыкнул я. – А скажи, Кузьма, как же это так выходило: барон людей из деревень тягал, а ты, староста, ни разу за три года шуму не поднял? Ни одной записки графу не отправил. Будто и не пропадал у тебя никто.

Кузьма напрягся. Перстень он, сам того не замечая, принялся нервно крутить.

– Так это дело барское, – выдавил он. – Кто ж против барина пойдёт?

– Против барина – никто. А долю с барина за молчание брать – на это смелости хватало, – я решил высказать это прямо.

Любых сообщников прошлого господина нужно вывести на чистую воду. И как можно скорее.

– Тумалин платил тебе, Кузьма, – продолжил я. – Но теперь платить тебе никто не будет. Отсюда и хлопоты. Только хлопоты эти будут не у меня, а у тебя.

Кровь отлила у него от лица.

Но я не остановился.

– Слушай новый порядок! – воскликнул я. – Людьми я не торгую и никому торговать не дам. С нынешнего дня ты не староста. Пусть народ выберет другого. Я потом сам лично погляжу, кто тебя заменит. Дом этот, – я кивнул на тёсовую крышу, – великоват для тебя одного. В нём разместится целительский пункт, я пришлю туда человека. А ты пойдёшь жить как все и работать как все. Тронешь хоть одного из этих людей, хоть слово против скажешь – пеняй на себя.

В последней фразе я даже не стал скрывать угрозу. И Кузьма это понял. Я тронул коня и поехал прочь, не дожидаясь, пока староста найдёт что ответить. Ответ мне и не требовался.

– Хорошо ты его, – подметил Виктор. – Но я, правда, думал, ты ему зубы пересчитаешь.

– Не стоит оно того. Он и так теперь каждый день будет помнить, чего лишился.

Домой мы вернулись к закату. По пути я раскладывал в уме, что и в какой срок тут менять, и объём получается внушительный. На моей земле стройка в самом разгаре. Я обещал Бойкову озеленить низину. Да и без того обещания нужно этим заняться, чтобы окончательно подчинить себе все земли. А теперь сверху навалилось ещё и это…

Три осиротевшие деревни, особняк под снос, семь регионов леса под защиту, целительский пункт. Да… И это даже не весь список. Дел набралось столько, что хоть надвое разорвись.

Ничего. Мне это не впервой!

Раз рук не хватает – значит, растём. А вместе с количеством дел растёт и моё влияние.

* * *

С того момента, как я получил под свой контроль земли Тумалина, прошёл целый месяц. Настала середина августа.

Я стоял на краю той самой низины, где в июле произошла схватка между Тенелистом и тварью из Тумалинских краёв. Ещё месяц назад здесь чернело выжженное пятно, голая земля да обугленные стволы. Теперь по дну низины стелилась молодая трава. Лес выздоравливал, а вместе с ним выздоравливал и я.

Графу я обещал зелёный лес за год. Управлюсь быстрее, если дело и дальше так пойдёт.

Возвращался я с дальнего края своих земель. Три дня чистил отбитые у Тенелиста участки, убивал оставшихся монстров, ставил по границам новых хранителей. Работа муторная, зато к концу её я не нашёл уже ни одного больного места. Чисто.

Самого Тенелиста я не чуял весь этот месяц. Но мы были готовы, если вдруг он решит вернуться.

За этот срок улеглось и кое-что другое.

Проверка санатория, которой пугал меня граф ещё на суде, прошла недели три назад, и прошла гладко. Двое чиновников из губернской лекарской управы облазили лечебницу, заглянули в каждую склянку, переписали каждую кровать. Я готовился к придиркам, а получил обратное. Старший из них к концу осмотра дал мне дельный совет.

Рекомендовал съездить в Саратов, в лекарскую академию. Поговорить с профессорами. По его мнению, они вполне могут подсказать, как можно расширить мой санаторий.

И я думаю не откладывать это в долгий ящик. На днях обязательно посещу Саратов. Новые идеи по улучшению санатория мне явно не помешают.

Кроме того, в начале августа решился, наконец, вопрос с моим самым проблемным пациентом. Сергей Викентьевич Северский всё же дождался суда. Титула старика лишили. Но в Сибирь не погнали: Северский едва дышал, и отправлять тяжелобольного в ссылку не решился даже блюститель Стужев.

Поэтому мы поступили хитрее. Я поручился за него. Но не из жалости. Мёртвый Северский был мне ни к чему, а живой мог принести большую пользу.

Титул отошёл туда, куда и должен был. Виктор, которого отец всё-таки признал законным наследником перед всем собранием, добровольно стал главой рода. Теперь старик и шагу ступить не может, пока сын не позволит. И первым же делом Виктор поставил отца смотреть за хвалынской землёй. А всё потому, что охотник не захотел покидать мои земли. Да и не мог из-за данной клятвы.

Сейчас он вместе с Павлом ненадолго отъехал в Хвалынск, но скоро должен вернуться.

Помимо Виктора и Павла меня временно покинул и Архип. Ещё в начале месяца я отправил его с десятком людей на Тумалинские земли разгребать оставленную живодёром разруху, сносить особняк, ставить тот самый фельдшерский пункт. Архип когда-то работал на Тумалина и знал там каждый угол, так что лучшего распорядителя для такой работы было не сыскать.

Домой я въехал к полудню. Степан принял у меня коня, а от крыльца уже шёл навстречу Павел Демьянович.

– Всеволод Сергеевич… – начал он и тут же осёкся. Я понял, что разговор будет не из лёгких. – Я к вам с делом… Не со своим. И, признаться, не по своей воле: Лиза мне голову оторвёт, если узнает, что я к вам пошёл.

– Садитесь, Павел Демьянович, – я кивнул на скамью у крыльца. – И по порядку.

Он отложил свою трость и аккуратно присел рядом со мной.

– Дочь у меня гордая, вы знаете. Втемяшила себе, что вы человек занятой, что у вас лес да стройка да разъезды, и дёргать вас по лекарской части – последнее дело. Сама хочет управиться. А управиться не выходит. Уже несколько дней не ладится. Она вся извелась, ночей не спит. Вот я и не стерпел.

– Что за беда-то?

– Двое больных никак не выздоравливают. Оба лёгочные. И оба… проблемные чересчур. Мы не знаем, что с ними делать.

– Поясните.

– Поступили они порознь, и лечили, заметьте, мы их порознь. И поначалу им обоим становилось лучше. Мы всё делали по старым схемам. Вода из вашего источника, отвары – всё как положено. А пару дней назад всё пошло в обратном направлении, причём у обоих! Один тает на глазах. Кашляет кровью, сохнет, силы из него уходят. Такое ощущение, будто кто-то их вычерпывает.

Он замолчал, дал мне время переварить сказанное.

– Продолжай, – велел я. – Что со вторым?

– Другой, наоборот, пухнет. Лицо у него одутловатое, дышит тяжело, да и грудь полна. А что в груди – не поймём. Даже линзы не помогают определить. Не берёт их больше наше лечение. Ни того, ни другого. Лиза уж и состав меняла, и дозу. Делается только хуже. Она думает, что ошиблась где-то в отварах. Господин Дубровский, я всю жизнь лекарем работал. И чую, что здесь особый случай, понимаете? Тут что-то, чего моя наука не знает. Может, это по вашей части, Всеволод Сергеевич? Магия ваша хитрая, вдруг разберётся!

Интересно получается… Двое больных, болезнь одна, а симптомы прямо противоположные. Я, конечно, не медик, но всё равно понимаю – ситуация странная.

Лиза не ошибается в дозах. За всё время работы я ни разу не видел, чтобы она промахнулась в составе. Стало быть, Павел Демьяныч прав, дело не в отварах.

– Как их зовут? – спросил я.

– Зорин Ефим Кондратьевич, это который пухнет. И молодой Оленский, Анатолий. Этот, наоборот, тает…

Оленский. Я едва не выругался вслух.

Фамилию эту я ждал давно и встретить хотел при иных обстоятельствах. Пётр Андреевич Оленский, артефактор из Петербурга, тот самый, что собрал когда-то дестабилизатор для Северского, а после сдал проходимца мне. За услугу я остался ему должен, и долг был простой. Принять и вылечить человека, которого он пришлёт.

Вот и прислал. Племянника. Я ведь несколько дней назад сам лично проверял его состояние – никаких проблем не было. Но разумеется, проблемы всё равно меня настигли.

Если племянник Оленского помрёт у меня в санатории, я не просто нарушу данную клятву. От такого и репутация лечебницы пострадает.

Двойная беда. Нельзя этого допустить.

– Идёмте, – я поднялся. – Только уговор, Павел Демьянович. Лизе про ваш донос я ни словом. Сделаем так, будто я сам заглянул проведать больных. А разбираться будем вместе с ней.

Старик посмотрел на меня с благодарностью и кивнул.

Лизу я нашёл в коридоре между палатами. Увидев меня, она выпрямилась и поджала губы. Догадалась, очевидно, что отец не утерпел.

– Я не звала, – сказала она вместо приветствия.

– Знаю. Сам зашёл. Соскучился по запаху твоих отваров, – я говорил ровно, не давая ей зацепиться. – Покажи больных, раз уж я тут.

Она глядела на меня секунду, прикидывая, спорить или нет. Спорить не стала, слишком извелась за неделю.

– Идём, – буркнула она. – Только учти, я не сдаюсь. Я бы и сама…

– Знаю, что сама. Потому и разбираться будем вдвоём.

Это её немного отпустило.

Первым она привела меня к молодому Оленскому. Анатолий лежал у окна. И вид у него был похуже, чем у трупа. Парню лет двадцать пять, но на вид все сорок. Щёки впали, под глазами легли тени, кожа отдаёт жёлтым. Он попытался привстать, увидев меня, но закашлялся, и на платке, который он прижал ко рту, осталась тёмная крапина.

– Не вставайте, – сказал я и сел рядом. – Я Всеволод Сергеевич Дубровский. На случай, если вы меня забыли. Дядя ваш просил за вами приглядеть. Расскажите-ка, чем вы захворали ещё в Петербурге. С чего всё началось?

Говорить ему было трудно, голос сипел. Слова приходилось выдавливать с придыханием.

– С мастерской всё началось, барон, – прошептал он. – Я при дяде работал подмастерьем. С артефактами возился, а дело это тонкое. Сплавы там хитрые, с ними труда немало. Дядя меня к печам поставил, за расплавом следить. Он-то в перчатках да со специальной защитой работал. А я по глупости даже не задумывался об этом. Без оберега трудился. Два года у печи проторчал, а на третий начал кашлять. Сперва по утрам, потом и днём. Лекаря питерские руками развели. Сказали, что лёгкие посажены из-за гнилого климата. И велели езжать на юга. Вот дядя и отправил меня к вам.

Теперь всё ясно. В лёгких у парня сидела не простая копоть. Магический сплав, плавленный с присадками. Видимо, он за счёт своих свойств оставляет след, который ни один лекарь даже с линзой не разглядит.

Но это не объясняет, почему ему вдруг стало хуже.

Я положил ладонь парню на грудь и потянулся чутьём вглубь.

То, что я там нашёл, мне не понравилось. След в лёгких никуда не делся. Отвары и целебная вода немного уменьшили зону поражения. Но этими улучшениями можно пренебречь.

Болезнь продолжает развиваться.

– Лиза, ты ему дозу не урезала? – спросил я.

– Прибавила, – отрезала она. – Вдвое. Толку ноль. Только хуже становится.

Второго больного держали через стенку, в соседней палате. Ефим Кондратьевич Зорин оказался полной противоположностью парню. Грузный мужчина лет пятидесяти, дворянин по выправке, но руки у него были не барские. Ладони широкие, в старых ожогах и рубцах. Лицо его заплыло, веки распухли, дышал он шумно, с присвистом.

– Барон, – прохрипел он и попытался кивнуть. – Простите, не встаю. Раздуло меня, чёрта старого.

– Лежите, Ефим Кондратьевич. Расскажите о себе. Вижу, что вы – дворянин, а руки рабочие. Где обжигались?

– У своих же печей, барон! – усмехнулся он. – Завод у меня свой был. Чугун лили, потом за магические сплавы взялись, казне поставляли. Я не из тех господ, что в конторе сидят да с бумагами трясутся. Сам у домны стоял, с рабочими наравне. Оно как-то вернее! Вот и достоялся. Лёгкие прокоптил, а как печь у нас однажды рванула… – он приподнял руку в ожогах, – … меня тогда крепко приложило. С той поры здоровье и посыпалось.

Я решил и его осмотреть своей магией. Положил руку на грудь и едва сдержался, чтобы её не отдёрнуть.

То, что было у Зорина под ладонью, на хворь не походило. Тело его работало воронкой. Оно тянуло ману отовсюду: из воздуха, из земли, из меня, едва я коснулся. Тянуло жадно и ненасытно.

И тут до меня живо дошло, в чём дело.

Тот давний взрыв на заводе не только лёгкие ему сжёг. Он выжег магические протоки, и с тех пор Зорин живёт, подсасывая чужую силу, сам того не ведая. Простому человеку такое и не заметить. А тут, в моём санатории, рядом с Истоком ему есть чем поживиться.

И мана, которую Зорин стянул сверх всякой меры, его не лечила. Она застаивалась в посаженных лёгких мёртвым грузом, и этим его распирало.

В это же мгновение все мои умозаключения сошлись в одну стройную теорию. Кажется, теперь я знаю, что происходит с пациентами.

– Лиза, когда им обоим стало хуже? Это случилось сразу после проверки? – уточнил я.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, как всё было на самом деле.

– Да. Так оно и было! Мы тогда палаты переставляли. Тесно стало, новых больных ведь навезли.

– И этих двоих переселили, – догадался я. – В соседние палаты. Стена к стене, да?

– Переселили, – повторила она. – Оленский лежал в дальнем крыле. Я его перевела сюда, к Зорину, чтоб обоих лёгочных рядом держать. Так их обходить удобнее. А что?

Вот и всё. Загадка разгадана.

– А так уж вышло, Лиза, что ты их не лечишь. Ты их кормишь друг другом, – пояснил я.

Я снова прикрыл глаза и потянулся на этот раз к пространству между больными, к самой стене, что их разделяла.

И увидел тонкую струйку маны. Она сочилась из палаты Оленского сквозь брёвна в палату Зорина. Воронка Зорина вытягивала энергию из наиболее близкого источника. И им оказался Анатолий Оленский.

– Зорин болен так, что тело его само сосёт ману, отовсюду, без разбору, – объяснил Лизе я. – Пока он лежал один, ему хватало того, что носится в воздухе. А как ты подселила рядом Оленского и принялась вливать в того лечебную воду вдвое больше прежнего, Зорин эту воду и перехватил. Через стену. Парню ничего не достаётся, вот он и тает: лечишь его, а лекарство утекает к соседу. А с Зориным всё наоборот. Он нехотя перехватывает силу и давится тем, чего переварить не может. Лёгкие у него не справляются. Выходит, что один голодает, другой обжирается.

Судя по тому, как резко изменилось выражение лица целительницы, девушка всё поняла. И сразу же начала винить себя.

– Соседние палаты… Чёрт! – выдохнула она. – Я ведь их сама свела. Своими руками навредила.

– Ты не знала про недуг Зорина. Этого линзой не увидишь, только чутьём друида. Так что вины твоей тут нет. На будущее – лучше в любой подобной ситуации сразу зови меня. Больных теперь у нас много, санаторий стал больше… Я уже ищу нового лекаря, вам с отцом осталось недолго терпеть.

– Ладно, но что сейчас-то делать? – немного успокоилась Лиза.

– Первым делом разделить их. Зорина в дальний корпус у соснового края. Живое дерево лишнюю ману пьёт само. Не даст ему перенасытиться. Оленского можешь здесь оставить. Дозу сбавь до прежней, и он отойдёт за неделю, я его лёгкие сам почищу своей силой, но позже. Самое главное – Зорина больше ни с кем рядом не клади. И давай ему ману малыми долями, дробно. Тело его отвыкло держать силу, надо приучать заново. Понемногу, не заливать разом. Сообразишь?

– Соображу, – она уже шла к двери, на ходу прикидывая, кого куда распределять. – Всё поняла, Всеволод. Извини, что умолчала. В следующий раз обязательно тебя позову.

Из санатория я вышел довольным. Долг перед Оленским почти отработан, репутация цела, Лиза при деле и грызть себя, кажется, перестала. День складывался на редкость удачно.

Но удача, как водится, длилась ровно до того мгновения, пока меня не окликнули.

– Барон! Всеволод Сергеевич! Какая встреча, какая удача!

Через двор ко мне плыл Сухомлин. Иначе и не скажешь: ходить, как все люди, мой распорядитель не умел. На этот раз он даже пританцовывал, приближаясь ко мне.

– Владимир Кириллович, – кивнул я. – Чем обязан?

– Не обязаны, барон. Пока что не обязаны! – он остановился. – Но скоро, смею надеяться, будете. Помните ли вы наш первый разговор? Тот, где я имел дерзость обмолвиться об одном своём скромном замысле. О филиале.

Я помнил. Помнил и то, как он всякий раз уходил от прямого ответа и как я раз за разом отказывался согласовывать эту идею.

– Помню, – сказал я. – И помню, что конкретики вы мне так и не дали. Закрытый клуб. И больше никакой информации. Я уж думал, что вы отказались от этой затеи.

– О, нет-нет! Время слов прошло! – он засиял. – Я честно отработал на вас, барон, половину лета. Вечера тишины, прогулки, музыка, кулинарные посиделки с очаровательной Елизаветой Павловной – всё исполнено, всё в срок. Я заслужил право на свой замысел. И час настал. Я готов открыть карты.

В его глазах заплясал азарт.

– Так не томите, – пожал плечами я.

– Ваши гости, барон, приезжают лечиться, – заговорил он вкрадчиво. – Лечатся, скучают, выздоравливают и разъезжаются. А ведь это богатейшие люди губернии, цвет дворянства, и изнывают они от безделья. Платят они, заметьте, не за воду – за чувства. Так дадим же им чувства! Дадим азарт, риск, ту сладкую дрожь, ради которой человек спустит состояние и вернётся за новым!

Что-то мне это перестало нравиться… Очень быстро перестало!

– Конкретнее, Владимир Кириллович, – попросил я.

Сухомлин выпрямился, развёл руками, и лицо его озарилось гордостью творца, представляющего главное детище своей жизни.

– Игорный дом, барон! Я открою здесь игорный дом!

Другими словами… Казино⁈

И по тому, как он это произнёс, я понял: словами его уже не отговорить.