Текст книги "Дикие Чащи (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Со сметой спорить не стану, – сказал я, возвращая ему лист. – Расходы разумные. А теперь главное: кого звать собираетесь? Покажите список.

На моих глазах Сухомлин расцвёл по-настоящему. Список приглашённых он любил куда сильнее всякой сметы. Развернул свиток с видом полководца, раскладывающего карту перед битвой.

– Цвет губернии, барон! Сливки! – он повёл карандашом сверху вниз. – Барон Куликовский, страстный охотник до старого оружия, у него слюнки потекут, как услышит про клинки. Барон Яролов, этот за редкой книгой на край света поедет. Нефёдов, коллекционер. С ним вы уже знакомы. Человек с тугим кошельком и слабым сердцем до всякой диковины, наш главный гость. Дамы из лучших домов, им бы только себя показать да на других поглядеть. Я тут всё по разряду расставил, кого с кем сажать, чтобы ни ссоры, ни скуки.

Я взял у него свиток и пробежался по списку глазами. Имена в основном были мне знакомы. Кого не знал лично, о тех всё равно слышал. Расклад Сухомлин составил с умом, и поправить тут хотелось немногое. Кое-кого я бы вычеркнул, потому что лишние глаза и языки на таком вечере мне ни к чему. Кое-кого, наоборот, стоило добавить.

– Список добротный, – признал я. – Кое-что подправлю, потом обсудим.

Я ещё раз прошёлся глазами по столбцу имён, и палец мой сам собой замер напротив одной строки. Нефёдов.

– Нефёдову точно понравится наше мероприятие, – подметил я.

– О, барон, тут я с вами согласен! – Сухомлин придвинулся ближе. – Я ведь бывал у него. Коллекционер каких поискать, и при деньгах. Чего только у него в усадьбе нет. Клинки заморские, утварь из старых курганов, перстни с самоцветами. Сказывают, водятся у него и такие камешки, что сами собой в темноте светятся.

Через Нефёдова по губернии плыли как раз те редкости, ради которых я и затеял с Сухомлиным всю эту возню.

– Этого зовите непременно, – сказал я. – И усадите так, чтобы весь вечер был он у меня перед глазами. Поите, кормите, диковины его нахваливайте. Только следите за ним в оба. Он ради артефактов на всё что угодно пойти готов!

– Будет исполнено, барон! – Сухомлин черкнул карандашом пометку напротив имени, страшно довольный, что угодил. – Я его укутаю заботой так, что он нам и пол-сундука не пожалеет.

– А это что за приписка снизу, отдельным столбцом?

Сухомлин заглянул, куда я указывал, и махнул рукой.

– А это, барон, пустяк. Это те, кто сам набивается. Слухи-то о вечере уже поползли. Как ни таись, губерния тесная. Вот кое-кто и шлёт записки, просится в гости. Я их особо отложил, без вашего слова чужаков звать не стану. Иной просит так, что хоть гони, а иной и приличного письмеца составить не умеет. Один вон даже на дорогой бумаге расстарался, а толку-то?

Что-то в его словах меня кольнуло. И тут до меня дошло…

Дорогая бумага.

– Покажите, – сказал я. – Это письмо. Где оно?

Сухомлин, даже не заметив, как переменилось моё настроение, порылся в папке и вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги.

– Да вот же. Чудак какой-то, право слово. Пишет, что наслышан о бароне Дубровском и почёл бы за честь быть на вечере. И подпись чудная, я такой фамилии в наших краях и не встречал.

Я развернул лист. Всё ещё надеялся, что это обычное совпадение.

Но нет.

Бумага была та самая. Плотная и дорогая. А поверх неё бежали ровные, с лёгким наклоном строки, выведенные почерком, который я запомнил до последнего завитка. Этот почерк мне уже знаком. Видел его однажды. На листе, где значилось всего три слова.

«Ты за всё ответишь».

Почерк был тот же. Сомнений у меня не осталось ни на каплю.

Тот, кто прислал мне угрозу, теперь вежливо просился ко мне в дом.

И самое главное, теперь я знаю имя этого человека.

Глава 19

«Севастьян Лаврентьевич Норов».

Угроза и вежливая подпись. Теперь я получил от этого человека и то и другое. Я знаю его имя. Но не ведаю, что это за человек. Первый раз в жизни встречаю эту фамилию.

В итоге спать в эту ночь я толком и не смог. Занимался планированием, думал, как лучше поступать в дальнейшем. А к утру решил, что гадать тут нечего – пора искать!

Первым, к кому стоило идти за сведениями о всякой губернской душе, был один-единственный человек. Я снял трубку и позвонил в усадьбу Нефёдова.

– Дубровский! – голос Николая Семёновича зазвучал бодро, будто он только и ждал моего звонка. – Какая честь с утра пораньше. Неужто соскучились?

– Доброго утра, Николай Семёнович. У меня дело. Вы в губернии чуть ли не каждого знаете. Имя меня одно интересует. Не подскажете, кто такой Севастьян Лаврентьевич Норов?

В трубке повисла тишина, непривычно долгая для человека, у которого язык обыкновенно бежал впереди мысли.

– Норов? – переспросил он наконец, и шутовства в голосе поубавилось. – Вот что, барон. Я в этой губернии знаю всех. Каждый бал и каждый клуб. А такого имени не слыхал. Норовых знавал, да только не Севастьянов. Этого человека в наших краях попросту нет.

Я нахмурился. Услышать «не знаю» от Нефёдова оказалось очень странно. Значит, и в самом деле связался со мной человек загадка.

– И всё же он есть, Николай Семёнович. Письмо от него я держу в руках, – подметил я.

– Письмо есть, человека нет, – задумчиво протянул он. – Любопытно. Опишите хоть, что за бумага?

– Бумага дорогая, плотная. Чернила не наши, отливают в зелень. Почерк ровный, с наклоном влево, будто чертёжный.

– Зелёные чернила и чертёжный почерк, – повторил он и тут же хмыкнул. – Такими у нас не пишут, барон. Тут попахивает не нашей выучкой. А заморской! Дайте срок, покопаюсь в уездах и в архиве. Если этот Норов где-то наследил, я найду где. Не беспокойтесь, помогу в вашей просьбе. Обязательно.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Заморская выучка. Где-то я это уже слышал, и совсем недавно.

До Нефёдова я достал с помощью телефона. С дальней же линией на этот раз возникли проблемы. В столицу не дозвониться, ведутся какие-то работы. Оно и неудивительно – расстояние огромное!

Потому вести из Петербурга пришли ко мне иначе, телеграфом. Слово бежало по проводам за минуты, и весь срок уходил лишь на то, чтобы посыльный донёс сообщение с конторы до моего порога. Оттого, едва я отошёл от телефона, в кабинет, куда тоже летом провели связь, уже сунулся Степан со сложенным листком.

– Барин, с телеграфа принесли. Из столицы.

Я развернул бумагу. Горенков, которого я отправил с установкой к Оленскому, платил на телеграфе за каждое слово и оттого речь его была скупа. Пытался подать информацию предельно кратко.

«Мастер опознан частично. Школ несколько, северная и заморская. Один человек так не учится. Заказчик прятался за подставными. Оленский копает дальше. Подробности будут в письме».

Я перечитал дважды и отложил листок.

Картина складывалась прескверная. Заклинатель, что вскрывал тайник, поминал ту же чужую руку, и чернила незнакомца легли в один ряд с заморской вязкой установки. За всем этим вырастал кто-то, кого учили долго и в нескольких местах, кто платил через подставных и не желал, чтобы его нашли. Слишком много нитей сходилось к одному узлу.

И тут память подсунула мне то, что я предпочёл бы забыть. Слова Часовщика, Йозефа фон Штерна, сказанные в Саратове ещё месяц назад.

«И если вы полагаете, что у вас всего пара-тройка врагов, спешу вас разочаровать. Вы пока столкнулись только с верхушкой айсберга».

Тогда я счёл это уловкой ростовщика, который набивает себе цену. А теперь зелень чернил и заморская вязка нашёптывали мне, что старый барон, торгующий чужим временем, не врал.

Я спрятал телеграмму в стол.

Размышления мои прервал топот по коридору. Ко мне влетела Лиза, бледная, напряжённая. По одному её виду понял, что стряслось неладное. Чаще всего такое происходит, когда случается что-то срочное с нашими пациентами.

– Всеволод, идём скорее. С Гольцовым беда. Он… Он на людей кидается, – позвала она.

Аким Прокофьевич Гольцов лежал у нас уже неделю. Приехал лечить застарелую грудную жабу, дышал с присвистом, жаловался на сердце, и дело у Лизы шло на лад. А теперь, судя по тому, что она рассказывала мне на бегу, пациент вдруг начал видеть то, чего нет и не было.

Будто с ума сошёл.

В палате стоял крик. Гольцов вжался в угол у окна и выставил перед собой руки. Напротив него стоял грузный дворянин. Сергей Игнатьевич, отставной ротмистр, лечивший у нас подагру. И нрав у этого господина был такой, будто он до сих пор при военных действиях.

– Да как вы смеете! – гремел ротмистр. – Всеволод Сергеевич, это беспредел! Он схватил меня за грудки! Меня! Барон, гоните этого умалишённого, не то я за себя не ручаюсь!

– Они в чёрном! – хрипел в ответ Гольцов, не сводя глаз с двери. – Вон, вон стоят, трое, и смотрят! А этот с ними заодно! Господин Дубровский, гоните их! Спасайте!

Я шагнул между ними и положил ладонь ротмистру на плечо, мягко, но так, чтобы он ощутил вес.

– Сергей Игнатьевич, выйдите. Человек болен – до дуэли дело дойти не должно. Поняли меня? Лиза вас проводит и принесёт извинения от лечебницы. Этого довольно.

Старик сопел, играл желваками, но взгляд мой выдержал и вскоре отступил. Бормоча что-то про распущенный народ. Лиза увела его за дверь и тут же вернулась.

Я сел на край кровати рядом с разбушевавшимся пациентом.

– Никого тут нет, Аким Прокофьевич, – сказал я ровно. – Осмотритесь вокруг. Вы в безопасности. А ещё лучше – поглядите на мою руку. Сколько пальцев видите?

Купец с трудом оторвал взгляд от пустого угла и уставился на мою ладонь.

– Так это… пять. Нет, погодите. Будто десять. Двоится у меня, барон. И темень по краям наползает, а в темени этой – лица! – прохрипел он.

Лиза уже опустилась на табурет с другой стороны и достала свою линзу.

– Давай по порядку, – посоветовал я ей. – Забудь пока про колдовство. Думай как лекарь. Что у нас бывает, когда человек видит то, чего нет? Перебирай, не пропускай ничего.

– Катаракта, – начала она. – Хрусталик мутнеет, и мир застилает туманом, – она поднесла свечу к самому глазу мужчины, повертела огонёк из стороны в сторону. – Только при катаракте всё в дымке. Там люди в чёрном не появляются. И хрусталик у него чистый, я вижу зрачок до самого дна. Не катаракта это, Всеволод.

– Хорошо, дальше, – попросил я. – Какие ещё есть варианты?

– Глаукома. Давление в глазу поднимается, вокруг свечи мерещатся радужные круги, и глазное яблоко на ощупь твёрдое, как камень, – Лиза осторожно надавила пальцами поверх закрытого века. – Мягкий глаз. И кругов он не видит, я спросила уже. Тут что-то другое.

– Ещё что?

– Бывает, сетчатка отходит. Тогда сыплются искры, мушки, а с краю наплывает тёмная штора, – она сдвинула свечу к виску, к другому, следя за зрачком. – Штора у него есть, по краям темнеет. Да только при отслойке человек не разглядит троих в чёрном у двери, он вообще в той стороне ничего не увидит. А этот их разглядывает в подробностях. Не сходится.

– А отрава? – подсказал я. – Есть травы, от которых мутится разум. Точно ведь есть.

– Есть. Белена, дурман, красавка, – Лиза оттянула мужчине веко и пригляделась. – Зрачок и впрямь широкий, тут ты прав. При белене такой и бывает, во весь глаз. Только при ней во рту сухо, как в печи. Язык колом! А у него слюна идёт нормально, и говорит он складно. Жара нет, лоб холодный. При отраве он бы метался в горячке. Не она это.

– Ну что-то же должно быть причиной происходящего? А болезни, которым головные боли сопутствуют?

– Уже всё перебрала, Всеволод. И мигрени, и припадки. В общем, перед припадком люди часто видят всполохи, зигзаги, мерцание какое-нибудь. Перед мигренью тоже такое происходит. Иногда выпадает кусок поля зрения, – она покачала головой. – Но тут не вспышки. Человек иллюзии видит! И вот что чудно: глаз у него здоровый. Чистый, ясный, на свет отзывается как надо. Сужается, расширяется, понимаете? По всему выходит, видит он прекрасно. Но видит при этом то, чего нет. Странно всё это…

Вот тут я и понял, что по лекарской части мы всё сделали верно, но до сути не добрались. Болезни у него нет! Глаз здоров, просто зрение лжёт. Так не бывает при хворях. Скорее уж тут проблема с какой-то магией.

Я закрыл глаза и осторожно потянулся к больному своим чутьём.

Глаза его абсолютно здоровы. Зрение ясное. Теперь я это чётко вижу. Но поверх глаз лежит магическая плёнка, которую не заметила Лиза, зато моя магия вошла с ней в резонанс.

И неспроста.

Знакомая аура… Со зрением у него беда, но откуда взялась эта беда… Теперь я и сам чувствую. Незнакомая магия. Чьи-то чужие колдовские узлы.

Неужто опять то же, что и было с моим прежним пациентом? Надо разобраться.

– Аким Прокофьевич, – я взял больного за руку. – Глаза вам лечил кто-нибудь до меня? Может, капали что-нибудь?

Он наморщил лоб, пытался сосредоточиться, но давались ему мысли с большим трудом.

– Так это… Была со мной такая история, барон. Ехал я к вам через Волгин, и на постоялом дворе подсел ко мне один мужчина. Обходительный очень человек. А я взял да пожаловался, что к старости глаза слабеют. Мне ж и в самом деле мелкое читать стало тяжко. А он и говорит, что есть чудо-капли. Заморские! Вроде как от всякой глазной немочи помогают. И скляночку сунул, задаром! Я и капал по утрам, как доехал. Думал, что и в самом деле лучше становится. Поначалу виднее делалось. А тут вот… Ох, думаете, это из-за капель случилось?

Заморские капли задаром. Да что ж такое… Неужто опять тот самый крючконосый, что кружил у моего санатория? Очевидно, это именно он.

Картина сложилась разом и нравилась мне всё меньше.

– Лиза, найди склянку. Сейчас же.

Склянку нашли в тумбочке. Простое тёмное стекло, на донце мутная капля, ни запаха, ни наклейки. Я взял её в пальцы, и чутьё моё сразу ощутило знакомый след.

Та же рука, что писала письмо. Это он!

Тут до меня и дошло, в чём был хитрый замысел. Иллюзии, люди в чёрном. Пациент всё это видел неспроста. Кто-то закапал бедному Гольцову в глаза чужую волю и теперь смотрел через них как через окно. Получается, пациент мой стал шпионом, сам того не ведая. Недруг бродит по моим палатам, по коридорам. Что-то ищет. А больной носит в своих глазах соглядатая. И даже не догадывается об этом.

Вот зачем крючконосый кружил у санатория. Входить ему было незачем. Его глаза уже сидели внутри.

– Сволочи, – тихо сказал я. – Через больного человека работают.

– А вылечить-то можно? – с надеждой спросила Лиза.

– Можно. И вылечим прямо здесь, по-нашему. Готовь процедурную. Сейчас обсудим с тобой план…

В лес я Гольцова вести не стал. Незачем гонять умирающего по чащам, когда у меня под рукой целая лечебница. Пациента перенесли в светлую процедурную с большим окном, усадили в кресло, запрокинули голову на подставку. Лиза развела в каменной чаше тёплую целебную воду из источника, добавила отвара очанки и промыла больному глаза, раз за разом смывая с них всё наносное.

– Очанка глаз чистит, – пояснила она вполголоса. – Бабкино средство, а работает. В нынешней медицине его не используют. Но мне оно нравится.

– Я твоему чутью доверяю, – согласился я. – Чужую дрянь снимем послойно. Сперва смоем верхнее, потом выжгу корень.

Придвинул кресло к окну, к широкому столбу полуденного света, и попросил Лизу держать пациенту веки.

– Глядите на свет, Аким Прокофьевич. Не жмурьтесь. Будет тепло.

Я не стал рвать чужую плёнку силой. Вместо этого повёл больному в открытые глаза тонкую выверенную струйку жизненной силы, согретую солнцем сквозь стекло. Магическая паутина под зрачками зашевелилась, заметалась, поползла прочь. Я надавливал по чуть-чуть, следя за дыханием пациента, как Лиза следила за его пульсом. Живое тепло теснило мёртвый холод.

– Краснеют белки, – подметила Лиза, не отрываясь. – Но зрачок живой, на свет реагирует. Главное, не повредить…

– Не поврежу. Чужое жгу, своё берегу. Придержи ещё немного, – концентрируясь на потоках своей магии, попросил я. – Сейчас закончу.

Чужая магия истончалась, рвалась. И в тот самый миг, когда последняя нить уже расползалась под напором живого света, я ощутил на другом её конце чужой взгляд.

Ага! А вот и наш противник. Кто-то смотрел через пациента и почуял, что его гонят. Затем тепло дожгло последнюю каплю вражеской магии, и связь оборвалась.

Гольцов охнул, моргнул раз, другой, и по лицу его расплылась слабая улыбка.

– Ушли, – прошептал он. – Барон, они ушли. И комната белая. И пальцев у вас пять! Я уж думал, что с ума сходить начал!

Лиза откинулась на табурете и выдохнула так, будто сама полчаса не дышала.

– Это была ворожба, – проговорила она тихо, когда мы вышли в коридор. – Я перебрала все хвори, какие знала, и ни одна не подходила, потому что хвори тут не было вовсе.

– Не было, – подтвердил я. – Кто-то закапал ему в глаза нечто… опасное. За нами подглядывали, Лиза. Чужими глазами ходили по нашим палатам.

– Подглядывали за чем?

– За мной и моими делами, – договаривать я не стал. – И капли эти попали к нему не случайно. Их дали нарочно, нужному человеку, у самого моего порога. Хорошо постарались. Ещё один больной, которого направили прямо ко мне. Это не просто так…

Я держал в кулаке тёмную склянку с клеймом чужой мастерской. Пора уже сложить все куски воедино.

Чернила на письме. Заморская вязка. Капли в глазах больного. Всё это делает кто-то один. И имя у меня уже есть. И есть лишь по той причине, что мне его дали напрямую.

Севастьян Лаврентьевич Норов. Доказательств нет, но чувствую, именно с этим человеком мне предстоит разобраться в ближайшем будущем.

* * *

Сидеть и ждать, пока враг ударит снова, я не привык. А потому на следующее же утро, благо до аукциона оставалось ещё две недели, я решил убить разом нескольких зайцев и отправился в Саратов.

Повод был законный и давно отложенный. Ещё на проверке старший чиновник лекарской управы советовал мне наведаться в губернскую лекарскую академию, поговорить с профессорами о санатории. Я тогда решил отложить это дело.

Зато теперь поездка приходилась кстати. И санаторий обсужу, и кое-что покажу учёным людям. В Волгине ряд моих проблем решить невозможно, поэтому иногда жизненно необходимо катать в Саратов.

Академия располагалась в старом здании на тихой улице. Меня проводили к профессору, которого мне рекомендовали как лучшего знатока водного и природного лечения.

Тимофей Петрович Гладышев оказался стариком. Но стариком таким, что порой кажется: он моложе своего возраста лет на двадцать. Сразу видно человека, который живёт своим делом! В подтверждение тому пятна от реактивов на пальцах, которые уже не смываются. Видимо, в своей лаборатории он проводит чуть ли не весь день.

Встретил он меня так, будто мы сто лет знакомы.

– Дубровский! Тот самый, с целебными водами? – он замахал руками, усаживая меня. – Наслышан о вас, наслышан. К нам тут проверяющий ваш заезжал, так он про вашу лечебницу полчаса соловьём заливался. Чем же вы там людей на ноги ставите, что слухи до самого Саратова докатились?

– Водой, грязью, соляными пещерами. И терпением, – ответил я. – За тем и приехал, Тимофей Петрович. Хочу понять, чего моему санаторию недостаёт. Растём мы быстро, и боюсь упустить что-то важное. Говорят, тут у вас советами можно разжиться.

Старик оживился, словно я подбросил угля в остывшую топку.

– Это вы правильно сделали, что приехали! Растущее дело без свежей мысли быстро костенеет, – закивал он. – Воды и грязи у вас есть, я уже наслышан. Это в любом курорте самое главное. А что с движением? С гимнастикой лечебной, с растиранием, с массажем?

– Гуляют по лесу. Дышат. Другого движения пока нет, – объяснил я.

– Мало! – он пристукнул ладонью по столу. – Заведите себе лекаря по гимнастике, поставьте растирания после ванн. Одним лекарем вы не обойдётесь – это точно. Учтите: мышца, которую правильно мнут, гонит кровь не хуже отваров. А кровь, господин Дубровский, разносит по телу и лекарство. Подумайте и про электричество, про гальванизацию, лёгкий ток через хворое место. Подагрику, ревматику оно помогает лечить вернее любой микстуры. А ещё… – он хитро прищурился, – грех вам не завести кумыс.

– Кобылье молоко? – переспросил я.

– Оно самое! Кумысолечение по нашим краям первое дело для лёгочных и худосочных. Степь под боком, кобылиц достать недорого. Чахоточный приедет тощий, а через два месяца на кумысе да на вашем воздухе уедет с румянцем. Слава о таком расходится сама собой.

Вот это мне понравилось особенно. Лёгочных у меня шло много, а лечил я их пока водой да пещерами. Уже видел летние кибитки, табун и объявления про степной кумыс и лесной воздух разом.

Не зря я сюда приехал. Всё это можно реализовать. Теперь-то я вспомнил, какие методики практиковались в моём времени! Тут вот как выходит… Я сам в медицине не больно-то разбираюсь, а Лиза не ведает, какие технологии разрабатываются в будущем.

Мне нужен был человек, который сможет подтолкнуть к мыслям о технологическом прогрессе. И благо я такого нашёл.

– А самое главное, – Гладышев постучал себя по виску, – заведите специализацию. Слабые лёгкие, суставы, расстроенные нервы, дамские недуги. Под каждый недуг свой распорядок, свой лекарь, свой корпус – в будущем это вам очень поможет. Тогда к вам поедут прицельно, а не наугад, и платить станут вдвое больше. Тогда у вас будет лечебница, которая и в самом деле может взяться за всё что угодно.

Старый лекарь, сам того не зная, говорил со мной на языке моей прошлой жизни. Специализация, поток, репутация. Он прав. Вот куда мне нужно стремиться!

– Тимофей Петрович, – сказал я искренне. – Благодарю вас. Вы дали мне больше, чем я надеялся.

– Полно, полно, – старик расцвёл, но отмахнулся. – Мне в радость, когда дело попадает в руки, которым не всё равно. А таких нынче поискать ещё нужно. Трудно с этим дела обстоят.

Беседа складывалась так тепло, что я решился задать ещё один вопрос. Заранее я готовился к этому моменту. Нужно уточнить ещё кое-что. То, что я скрываю уже несколько недель.

Достал из внутреннего кармана платок, развернул его на столе и положил перед профессором два зелёных кристалла. Те самые, что остались от Тумалинской твари.

– Раз уж зашёл разговор о редкостях, Тимофей Петрович. Взгляните, будьте так добры. Что скажете на этот счёт?

Гладышев наклонился над камнями, и благодушие на его лице медленно сменилось чем-то иным. Он потянулся было тронуть один из кристаллов пальцем, но в последний миг отдёрнул руку, будто над ними висел жар.

– Откуда это у вас? – проговорил он тихо, и голос его сел.

– Достались по случаю. Так что это?

Старик долго молчал, не отрывая взгляда от зелёных граней. Живость его как ветром сдуло.

– Я полвека при медицине, господин Дубровский, – сказал он наконец. – И при лекарской магии полвека провёл, всё время изучаю новое, но… Ох, видел я камни-накопители всякие – и земляные, и водяные. Но такого не встречал ни разу. Тут не сила стихии заперта. Тут… – он сглотнул и стал подбирать слова с осторожностью. – Тут жизнь. Сжатая. Много жизни, и взята она дурно, я это чую даже отсюда! Что бы это ни было, господин Дубровский, оно живое и неправильное.

– Вот и я того же мнения, – ответил я. – Оттого и привёз показать тому, кто разбирается.

Гладышев поднял на меня глаза. Я сразу понял, что в нём бьётся два чувства. Он боится – да. Но в то же время он жаждет забрать у меня артефакт. Ему интересно изучить такую находку.

– Оставьте их мне, – вырвалось у него. – На исследование, под мою ответственность, под замок. Дубровский, такое раз в жизни в руки идёт!

Я мягко свернул платок обратно и убрал кристаллы во внутренний карман. Расставаться с ними не собирался ни на минуту.

– Не обижайтесь, Тимофей Петрович. Я бы и рад отдать их в учёные руки. Но эти камни опасны, и убедился в этом не на словах. Из моих рук они не уйдут. У меня дома есть кому их сторожить и есть чем сдержать, если камни вздумают проснуться. А здесь, в чужих стенах, я за них не поручусь и беды вашей на свою совесть не возьму.

Старик хотел было поспорить, но осёкся, поглядел на меня внимательнее и сдался.

– Чую, не уговорю, – вздохнул он. – Жаль. Хотя… вы по-своему правы. Лезть голыми руками в то, чего не понимаешь, я и студентам запрещаю.

– А давайте поступим иначе, – предложил я, и мысль эта понравилась мне самому. – Приезжайте ко мне в санаторий. Поглядите своими глазами на воды, на грязи, подскажете, где что поправить. Заодно и кости свои в купальнях погреете – вижу, мучает вас поясница. А под этот случай и камни поизучаем вместе, на моей земле, под моей защитой. И вам спокойно, и мне.

Гладышев кивнул, потёр поясницу, на которую я указал, и в глазах его снова затеплился азарт, теперь уже мирный.

– А ведь и впрямь, – сказал он. – Засиделся я в этих стенах. И поясница – да, не даёт мне забыть про годы. Уговорили, барон. Соберусь и приеду. Только камни ваши до моего приезда держите крепко и одного с ними никого не оставляйте. Особенно тех, у кого внутри много силы.

Слова старика странным образом легли на мои собственные тревоги. Тишь к этим камням и так тянуло, и я держал её подальше.

– Не оставлю, – пообещал я. – И за приглашение держитесь. Я пришлю человека, как соберётесь.

Мы простились тепло. Я вышел из академии в настроении, какого давно за собой не помнил. Поездка окупилась с лихвой. В голове уже укладывались гимнастический зал, табун кобылиц и корпуса по недугам, а рядом лежала тихая мысль, что и над зелёными камнями скоро поработают учёные руки. Прямо у меня дома, где я пригляжу за всем сам.

В поместье я въехал затемно и не успел спешиться, как меня перехватил Сухомлин.

– Барон! Наконец-то! – распорядитель замахал листом. – Ответы на приглашения идут, цвет губернии готов. Весь до единого! А вот это, я полагаю, порадует вас особо.

Он ткнул пальцем в строку, и я скользнул по ней взглядом. «Норов, Севастьян Лаврентьевич. Приглашение принято».

Этого я и ждал.

Сухомлин видел перед собой лестного гостя для своего вечера. Я видел иное: безликого врага, которого я не мог достать ни через Нефёдова, ни через Оленского. Теперь он сам шёл ко мне в дом. По приглашению, под свечи и бархат, на глаза всей губернии.

А ведь именно этого я и хотел. Затевая аукцион, я уже держал в уме, что человек, который так настойчиво лезет к моим тайнам, не вытерпит и явится поглядеть на меня вблизи. И он клюнул. Раз мне не добраться до врага, пусть враг сам придёт на мою землю, под мой надзор. Тут уж я разгляжу его как следует.

– Порадовали, Владимир Кириллович, – сказал я. – Очень порадовали.

Сухомлин расцвёл, приняв похвалу на свой счёт, и разубеждать его я не стал. Пусть думает, что барон доволен размахом вечера.

Я уже шагал к крыльцу, прикидывая, куда рассадить гостей и где поставить своих людей, когда от флигеля наперерез метнулась тёмная фигура.

Грач. Один из моих егерей со всех ног рвался ко мне.

– Барин, – выдохнул он. – Поймали человека. Чужого!

Я остановился. Усталость дороги схлынула разом.

– Так… Кто это? И где взяли? – расспросил я.

– У восточной границы, в дозоре быстро его приметили. Шастал в темноте, зараза. Там, где ему быть не положено. Скрутили, держим во флигеле сейчас.

– Тот самый? Крючконосый, о котором Данила докладывал? – уточнил я. – Говори. Он или нет⁈

Грач замялся, и по этой заминке я понял, что лёгкого ответа не будет.

– Не знаю, барин, – проговорил он. – Темно было. Вроде и не похож. А может, и он, кто ж его разберёт! Вы бы сами глянули.

Так. Чувствуется мне, что клубок интриг затягивается ещё сильнее.