Текст книги "Исток Жизни (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Калитка закрылась за нами. Засов лёг на привычное место, и Кузьмич, не оборачиваясь, двинулся по мощёной дорожке к дому.

Виктор шёл рядом со мной. Через пару шагов он чуть замедлился, явно желая обсудить только что услышанное.

– Не верю, – прошептал он, почти не разжимая губ, – что он сыновей звал. Этот человек нас выкинул, как ненужный хлам. С чего бы ему звать кого-то из нас?

Кулаки у Виктора побелели. Он шёл по двору имения, в котором провёл немало времени в детстве, и каждый шаг давался ему с видимым трудом. Охотник, способный в одиночку выследить тварь из аномальной зоны, здесь выглядел как загнанный зверь, которого привели обратно в клетку.

– Вы не виделись много лет, Виктор, – тихо ответил я. – Люди меняются. Особенно перед смертью. Подумай сам: если ты сейчас с ним не поговоришь, не попрощаешься, потом не будешь жалеть?

Виктор не ответил. Отвёл взгляд в сторону, туда, где за хозяйственными постройками виднелся старый колодец с покосившимся навесом. Наверняка помнил это место с детства.

И я его понял. Потому что как бы сложно ни было это признавать, какими бы дрянными ни были их отношения, Северский ему отец. По крови, по той самой земляной магии, которую Виктор тринадцать лет держал в узде из ненависти к этому человеку. Такую связь невозможно выкинуть из жизни, как бы он ни старался.

Я же думал о другом. Если у Северского и в самом деле под конец жизни проснулись какие-то отеческие чувства, если он действительно зовёт сына каждую ночь, то появляется вариант, которого я даже не рассматривал по дороге сюда.

Если Северский и правда хочет наладить отношения с сыном, то Виктор может настоять на признании. А если ещё вызвать нотариуса из ближайшего города, чтобы тот магически заверил показания, получится документ, который даже Озёров не сможет оспорить.

Вопрос в другом: смогу ли я решиться на такой ход? Использовать чужую семейную драму в качестве юридического инструмента?

Учитывая, что Сергей Викентьевич Северский собственноручно уничтожил печать и подверг опасности целый регион, из-за его действий на моих землях развернулось такое, что мой лес до сих пор отходит от последствий. Да, смогу. В прошлой жизни я принимал решения и пожёстче.

Виктор, словно почувствовав ход моих мыслей, обернулся ко мне.

– Пойдём к нему вместе, – сказал он. – Один я к нему заходить не собираюсь.

Я кивнул, понимая намёк про ловушку. Ведь в этом доме никому и ничему нельзя доверять на все сто процентов, мы изначально рисковали, когда решились приехать сюда.

Мы двинулись за Кузьмичом через двор. По дороге я осматривался, оценивая хозяйство.

Профессиональная привычка: попадаешь на новый объект, первым делом считаешь активы и пассивы. Конюшня на четыре стойла, из них занято только одно, судя по запаху. Кузня стояла с холодным горном. Амбар заколочен, причём давно, доски уже почернели от сырости.

Имение Северского, при всей добротности строений, производило впечатление “бизнеса”, который держится на одном управленце, и стоит этому управленцу выпасть из процесса, как всё начинает сыпаться.

Кузьмич привёл нас к парадному крыльцу. Дом Северского вблизи оказался крепче, чем выглядел издалека. Каменные стены, массивные дубовые двери, широкие окна с добротными ставнями. Денег на строительство здесь явно не пожалели.

– Он на втором этаже, – Кузьмич остановился у лестницы внутри дома. – Спальня в конце коридора, ты должен помнить. Но я провожу.

– Кузьмич, – окликнул его Виктор. – А расскажи, как началась его болезнь. Когда он слёг?

Старый капитан помедлил. Видно было, что тема ему неприятна, но говорить при Викторе он мог свободнее, чем при чужих.

А сам Виктор, судя по всему, тянул время. Потому что искренне не желал этой встречи. Но понимал, что того требуют обстоятельства.

– Чуть больше, чем месяц назад всё и началось, – ответил он, поднимаясь по ступеням впереди нас. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами. – Началось внезапно. Утром он ещё ходил по двору, давал указания, ругался на конюха за грязные стойла. А к вечеру потерял сознание прямо в кабинете. Лакей нашёл его на полу. С тех пор он с кровати практически не встаёт.

– За месяц? – переспросил я. – Здоровый мужик, который камни голыми руками раскалывал, фактически за день превратился в лежачего больного?

Кузьмич оглянулся на меня через плечо.

– Именно так и вышло, господин Дубровский.

Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор с потемневшими от времени обоями, несколько закрытых дверей по обеим сторонам.

В доме стояла гнетущая тишина. Ни голосов прислуги, ни звона посуды, ни шагов. Словно все обитатели разбежались или притихли, боясь потревожить умирающего.

– Он иногда несёт всякое, – продолжил Кузьмич, понизив голос. – Говорит, что боги его прокляли за грехи. Что земля ему мстит. Или что слышит голоса из-под пола. Я думаю, бред это, конечно. Горячка мозговая, ничего больше, но… – он запнулся.

– Но? – подтолкнул его я.

– Какое-то переосмысление у него точно есть, – признал Кузьмич. – Раньше Сергей Викентьевич ни перед кем виноватым себя не считал. А сейчас… По ночам зовёт сыновей обоих. И тебя, Витька, и Павла. По именам.

Виктор рядом со мной молчал. Внутри у него наверняка всё кипело, но наружу он не выпускал ни капли.

– И вот ещё что, – добавил Кузьмич, остановившись перед дверью в конце коридора. – Я старик, Витька. Мне уже терять нечего. Поэтому скажу прямо: я буду рад, если Сергей Викентьевич успеет тебя признать. Как сына, официально. Ему давно следовало это сделать. Может, хоть перед смертью у него совести хватит.

Виктор промолчал и на эти слова. Лишь коротко дёрнул подбородком, и непонятно было: то ли кивнул, то ли просто сглотнул.

Кузьмич толкнул дверь.

Первое, что я почувствовал, был запах. Специфический, с привкусом лекарств. Окно в комнате было открыто, и свежий ветер с Волги пытался разогнать эту вязкую духоту, но проигрывал.

Слуги определённо заботились о больном: на столике у кровати стояли склянки с отварами, чистые полотенца, кувшин с водой. Кто-то принёс свежие полевые цветы в глиняной вазе, и они добавляли единственное пятно жизни в эту комнату.

Но на кровати лежал человек, в котором я с трудом узнал того Северского, которого описывал Виктор.

Мне рассказывали о крепком мужике, который раскалывал валуны голыми руками. О дворянине с тёмными делишками, опасном, сильном, с земляной магией и десятком стражников под началом. Я ожидал увидеть кого-то внушительного. Властного.

На постели же лежал скелет, обтянутый кожей. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали, как каменные выступы. Руки, покоившиеся поверх одеяла, были тонкими, с проступающими венами и сухожилиями. Кожа приобрела сероватый оттенок, почти прозрачный на висках, где синие жилки просвечивали насквозь. Глаза были закрыты, и если бы не слабое движение грудной клетки, я бы решил, что мы опоздали.

Виктор остановился в дверях. Я видел, как охотник уставился на фигуру в кровати и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Его рука непроизвольно потянулась к сабле на поясе, хотя угрозы здесь не было никакой.

Я зашёл первым. Встал у стены, оставляя пространство между Виктором и кроватью. Мне пока лучше держаться в стороне. Наблюдать и оценивать обстановку. Первый ход за Виктором, всё-таки это его отец.

Кузьмич остался за дверью и прикрыл её за нами, пожелав нам удачи.

Северский пошевелился. Его голова медленно повернулась в нашу сторону, и веки дрогнули. Он пытался открыть глаза, но давалось ему это с заметным усилием.

– Кто здесь? – голос у него был севший и хриплый.

Виктор сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился у изножья кровати.

– Не помнишь, как выгнал меня? – произнёс он. – Как Павла проклял?

Глаза Северского наконец открылись, мутные, с желтоватыми белками. Несколько секунд он просто смотрел на Виктора, и я видел, как зрачки медленно фокусируются, как лицо меняется от непонимания к узнаванию.

– Виктор… – выдохнул он. – Витька…

– Я, – коротко подтвердил охотник.

Северский попытался приподняться на локтях. Тело не слушалось его, руки тряслись, и он снова упал на подушку. Из горла вырвался сухой кашель, продолжавшийся секунд десять.

Я непроизвольно отметил, что в мокроте мелькнула тёмная прожилка. Нехороший признак. Лиза наверняка смогла бы поставить диагноз по одному этому кашлю. Жаль, что её здесь нет.

– Помню, – наконец сказал Северский, когда кашель утих. Голос его сел ещё сильнее. – Всё помню, Витька. Сын мой…

– Вот как, – Виктор скрестил руки на груди. – Раньше ты помнил по-другому. Раньше ты говорил, что нашей крови в твоём роду не бывать. Мы с Пашкой для тебя были мусором. А матушку ты и вовсе за человека не считал.

Северский лежал, глядя в потолок. Грудная клетка еле двигалась. Каждый вдох давался ему с трудом.

– Злобы было во мне много, Витька, – произнёс он. – Столько злобы, что я и сам не понимал, откуда она бралась. Злился на тебя, на Пашку, на весь мир. А на тебя, – он повернул голову к Виктору, – особенно сильно. Потому что ты слишком на меня похож. Каждый раз, когда смотрел на тебя, видел себя. Молодого и упрямого. Мне от этого только хуже делалось.

Я стоял у стены и молча наблюдал. Пока мне вмешиваться рано. Пусть Виктор ведёт разговор. Мне нужно понять, насколько Северский искренен, прежде чем выкладывать свои карты.

В переговорах существует правило: пока оппонент говорит, ты получаешь информацию. Как только начинаешь говорить сам, ты начинаешь её отдавать. Поэтому я молчал и слушал. И смотрел. На руки Северского, которые вцепились в край одеяла. На его лицо, на котором читалась настоящая мука, а не актёрская. Я повидал достаточно притворщиков в корпоративных кабинетах, чтобы отличить одно от другого. Этот человек мог быть мерзавцем, но прямо сейчас он не играл роль.

– Зачем брата проклял? – голос Виктора звучал спокойно, но я знал его достаточно хорошо, чтобы расслышать за этим спокойствием натянутую до предела струну.

Северский горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой и жалкой на этом осунувшемся лице.

– Пора тебе узнать правду, – сказал он. – Не хочу её в могилу уносить…

– Правду? – Виктор качнул головой. – Последний раз, когда я слышал от тебя “правду”, она стоила Пашке долгих лет жизни в шкуре зверя.

– На смертном одре врать смысла нет, Витька. Скоро отвечать перед землёй, а она лжи не терпит, ты это знаешь. Наша кровь от земли, в землю и уйдём. Выслушай.

Виктор несколько секунд стоял, покачиваясь с пятки на носок. Борьба внутри него была очевидна: одна часть хотела развернуться и уйти, вторая, та, что тринадцать лет искала ответы, требовала остаться.

Потом он вытащил из угла стул, поставил его рядом с кроватью и сел. Стул скрипнул под его весом, и Виктор положил руки на колени.

– Говори, – бросил он.

Сергей Викентьевич собрался с силами. Каждое слово давалось ему тяжело, и между фразами он делал паузы, хватая воздух ртом.

– В нашем роду есть проклятье. Родовое. Старое, въевшееся в самую кровь. Оно мучило меня с юных лет. Злоба, о которой я говорил, она не моя. То есть… отчасти моя, конечно. Я и сам не ангел, Витька, не буду тебе врать. Но проклятье усиливало всё дурное во мне стократно. Превращало в яд. Я с годами всё больше терял контроль над собой.

– И оно обращало тебя в монстра, – догадался Виктор.

– Да. Но моя кровь чистая, неразбавленная. Я мог с проклятьем хоть как-то бороться… Пока зверь не начал пожирать меня изнутри. Даже когда он ушёл, я всё равно чувствовал эту ярость…

– Поэтому ты решил перекинуть проклятье на Пашку, – продолжил за него Виктор. – А он бастард. Не смог сопротивляться. Обратился один раз и навсегда.

Северский закрыл глаза.

– Да, – признал он. – Обставил всё так, чтобы выглядело как случайное обращение. Мол, дикая магия, нестабильная кровь, бывает с бастардами. Никто не заподозрил. А когда Пашка обернулся у меня во дворе, я… Пришлось вас выгонять. Всех. Потому что если бы кто-то из лекарей начал копать, они бы докопались до истины.

– Это не объяснение, – отрезал Виктор. – Ты спихнул свои проблемы на четырнадцатилетнего мальчишку.

Северский не стал спорить. Я отметил это. Человек, который оправдывается, всегда пытается возразить. Северский принял обвинение молча. Это говорило либо об искреннем раскаянии, либо о том, что у него просто не осталось сил на споры. В любом случае для моих целей разница невелика.

– Знаю. Думал, что потом почувствую облегчение. Свободу. Что злость наконец отступит. Но она не ушла. К ней добавилось только сожаление. И оно росло. Каждый год всё сильнее, пока не стало тяжелее самого проклятья, – сказал Северский, затем снова закашлялся.

Я стоял у стены и внимательно слушал. В голове выстраивались связи, которые раньше не складывались в единую картину.

Вспомнил разговор с Оленским. Артефактор сказал, что Северский заказал штырь-дестабилизатор якобы для снятия родового проклятья. Я тогда решил, что это полная ложь, прикрытие для диверсии. Но если Северский говорит правду о проклятье, то Оленскому он соврал лишь наполовину. Проклятье настоящее, штырь действительно мог быть частью плана по избавлению от него. Только конечная цель оказалась совсем другой.

Северский продолжил. Каждое слово он буквально выталкивал из себя.

– Я не жду прощения, Витька. Ни от тебя, ни от Павла. Но хочу, чтобы ты знал правду. То, что случилось с Пашкой, моя вина. Целиком и полностью. И я сам себя виню за это каждый день.

В спальне стало тихо. За окном прошумел ветер. Виктор сидел на стуле, уперев локти в колени, и смотрел на отца.

Молчание затягивалось, и я понимал, что Виктору сейчас нечего сказать. Слишком много информации за слишком короткое время. Десять лет ненависти к человеку, который, оказывается, мучился проклятьем и свалил его на младшего сына. Это не та правда, которую можно переварить за пару минут. Виктор тренировался тринадцать лет ненавидеть Северского. Выстроил внутри себя крепость из злости и обиды, обнёс её рвом, поставил стражу. И вот сейчас фундамент этой крепости дал трещину, потому что выяснилось, что враг за стеной тоже был заключённым, только в другой камере.

Не значит, что нужно его жалеть. Проклятье или нет, Северский сделал осознанный выбор, когда перекинул беду на сына. Но понимание мотивов меняет картину. А изменённая картина требует пересмотра стратегии.

Северский повернул голову и впервые обратил внимание на меня.

– А вы, стало быть, Дубровский, – произнёс он. – Тот самый молодой барон, про которого вся губерния говорит.

– Он самый, – подтвердил я и сделал шаг от стены. Время наблюдать закончилось. – Всеволод Сергеевич Дубровский, к вашим услугам, Сергей Викентьевич.

– Наслышан, – Северский слабо кивнул. – Умирать я не хочу, господин Дубровский. И слышал я, что земля ваша болезни всякие лечит. Источник у вас целебный. Санаторий. Люди говорят, чуть ли не мертвецов поднимаете.

– Люди любят преувеличивать, – сдержанно ответил я. – Но да, санаторий у меня есть. Источник действительно обладает уникальными свойствами. Многим уже помогли.

Северский уставился на меня с выражением, в котором намертво сплелись надежда и опасение. Вот она, точка давления.

– Так вылечите меня, – произнёс он.

– Вот так просто? – усмехнулся я. – Сергей Викентьевич, вы всерьёз полагаете, что после всего, что вы натворили, я стану вам помогать?

Я полез во внутренний карман куртки и достал завёрнутый в тряпицу предмет. Развернул ткань и показал Северскому.

Штырь-дестабилизатор. Тот самый металлический стержень с гравированными символами, от которого до сих пор тянуло остаточной магией.

Северский посмотрел на штырь.

– Узнаёте? – спросил я.

Он промолчал. Но я видел, как его пальцы на одеяле вздрогнули.

– Этот штырь заказали вы, Сергей Викентьевич, – продолжил я. – У Петра Андреевича Оленского. Сказали ему, что хотите снять родовое проклятье. А вместо этого вторглись в мои земли и уничтожили печать, которая держала барьер между моей территорией и Поволжской аномалией. Результат вам известен. Монстры, разрушения, люди в опасности.

Виктор рядом со мной подался вперёд на стуле. Охотник смотрел на отца с тем выражением, с каким допрашивают пойманного врага. Без жалости, без снисхождения. Только холодное ожидание ответа.

Северский закашлялся снова. Дольше, чем в прошлый раз. Когда приступ прошёл, он вытер рот тыльной стороной ладони и заговорил. Голос его стал ещё тише, и мне пришлось придвинуться, чтобы разобрать слова.

– Расскажу, – сказал он. – Раз уж начал, расскажу всё до конца.

Он перевёл дух и продолжил:

– Когда я понял, что достаточно стар и час мой недалёк, первое, о чём я подумал: наследников у меня нет. Законных нет. Есть только двое бастардов, которых я же и выгнал. Виктор исчез, Павел бродит зверем по лесам. Я начал понимать, что умру один, и после меня останется пустое имение, которое растащат соседи. Род прервётся. Земля отойдёт государству. Всё, что строил дед и прадед, сгинет.

– И ты решил спасти Павла, – догадался Виктор.

– Да. Проклятье, которое я на него перекинул, мог снять только очень сильный маг. Или существо, которое разбирается в крови и родовых узлах. Я искал такого. Долго. И нашёл.

Северский сглотнул, и я увидел, как ходит кадык на его истончившейся шее.

– Тенелист, – произнёс он.

Виктор рядом со мной вздрогнул.

Мне же стало ещё интереснее. Я подозревал это и раньше, ещё после разговора с Оленским. Но подозрение и подтверждение из первых уст совершенно разные вещи.

Теперь картина дополнилась важнейшим фрагментом: Тенелист не просто расширяет аномалию. Он активно вербует людей по ту сторону барьера. Ищет слабых, отчаявшихся, тех, кому нечего терять. Предлагает сделки, которые выглядят как спасение, а на деле открывают ему дорогу к новым территориям. Классическая схема поглощения: найти уязвимую компанию, пообещать инвестиции, а после подписания контракта забрать всё до последней копейки.

– Он вышел на меня сам, – продолжил Северский. – Я даже не знаю, что это такое. Человеком его назвать язык не поворачивается. Предложил мне сделку. Он снимет проклятье с Павла, а я разрушу барьер на ваших землях, господин Дубровский. Для этого мне и понадобился штырь. Тенелист объяснил, что именно нужно сделать, куда вбить, в какой день.

– И вы согласились, – констатировал я.

– Понимал, что он, скорее всего, обманет, – голос Северского сделался совсем хриплым. – Такие существа не держат слово. У них нет чести, нет понятия о долге. Но у меня не осталось других вариантов. Никто не хотел связываться с родовым проклятьем такой силы. А Тенелист… Он хотя бы пообещал попробовать. И я за эту соломинку ухватился.

– Проклятье с Павла снял не Тенелист, – сказал я. – Его снял я. Ритуалом “Обратный ток”, через кровь Виктора.

Северский медленно повернул ко мне голову. Новость явно стала для него неожиданной.

– Значит, Пашка жив? – спросил он. – В человеческом обличии?

– Жив, – подтвердил Виктор. – Благодаря Всеволоду, а уж точно не тебе. Лежит сейчас в лечебнице Дубровского, восстанавливается после десяти лет в теле зверя.

– Жив… – повторил Северский, и по его щеке скатилась влага. Я не стал бы утверждать, что это были слёзы раскаяния. Но и притворством они не выглядели. – Значит, Тенелист и в самом деле обманул. Я ведь понимал это с самого начала. Но другого выбора у меня не оставалось.

– Выбор у тебя был, – жёстко ответил Виктор. – Ты мог не изгонять нас. Мог признать сыновьями. Мог обратиться за помощью к людям, а не к тварям из аномалии.

Северский закрыл глаза. Грудная клетка поднималась и опускалась медленно, с усилием.

– А ты бы пришёл, Витька? – спросил он, не открывая глаз. – Если бы я написал тебе письмо: “Сын, возвращайся, мне нужна помощь”. Пришёл бы?

Виктор медленно покачал головой.

– Нет, – признал он. – Не пришёл бы.

– Вот потому и не было выбора, – тихо ответил Северский. – Я сам создал ситуацию, из которой нормального выхода уже не существовало. Изгнал детей из-за проклятья. А потом не смог до них достучаться, потому что сам же сжёг все мосты. Круг замкнулся.

Я молчал. В голове прокручивалась вся цепочка событий, и картина наконец складывалась.

Северский, мучимый родовым проклятьем, перекидывает его на младшего сына. Павел обращается в зверя. Северский выгоняет обоих сыновей, чтобы скрыть следы. Годы проходят, других наследников нет, наступает новая болезнь. В отчаянии он обращается к Тенелисту. Разрушает мой барьер в обмен на обещание исцелить Павла. Тенелист обещание не выполняет, зато получает доступ к моим землям. А Павла в итоге спасаю я, вообще без участия Северского.

Классическая сделка с шулером. Только ставками были не деньги, а человеческие жизни и целый регион в придачу. И что характерно, Тенелист провернул это блестяще. Получил всё, что хотел, не дав взамен ровным счётом ничего. Северский разрушил барьер, открыл тварям дорогу на мои земли и остался ни с чем. А теперь лежит при смерти, потому что, судя по всему, та самая “сделка” его и доконала. Тенелист берёт плату не только территориями. Он берёт её жизненной силой.

– Сергей Викентьевич, – обратился я к нему. – Зачем, вы думаете, мы сюда приехали?

Северский снова открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд у него прояснился, словно разговор придал ему сил.

– Полагаю, вы приехали не просто так, господин Дубровский. Вы привезли с собой моего сына и этот штырь. Значит, вам от меня что-то нужно.

Прозорливый старик. Даже на смертном одре мозги у него работали. Уж не знаю, о каком бреде говорил пожилой капитан.

– Мне нужны ваши показания, – прямо сказал я. – Официальные и заверенные. О том, что штырь-дестабилизатор заказали вы. Что барьер разрушили вы. Что вы действовали по указке Тенелиста. Каждое слово, сказанное вами сегодня, должно лечь на бумагу и быть магически заверено нотариусом. Документ, который можно предъявить графскому совету.

Северский какое-то время молчал. Потом его лицо медленно изменилось. Впалые щёки чуть дёрнулись, уголок рта пополз вверх. Он усмехался.

– Я дам вам показания, господин Дубровский, – произнёс он. – И более того, я стану вашим самым преданным союзником в этом деле. Буду свидетельствовать перед кем угодно. Против Тенелиста, против кого бы то ни было. Расскажу всё, что знаю, до последнего слова.

Он выдержал паузу. Набрал воздуха для следующей фразы.

– Только… вылечите меня.

– Боюсь, Сергей Викентьевич, это решение должен принимать не я, – я повернулся к Виктору. – Что скажешь?